И с крыльца выкинули на стрелецкие копья всего лишь одного захудалого татарского царевича Матвейку — подавитесь!
С самого начала можно было заподозрить, что Рюмина кинут с крыльца на копья — и его кинули. Полковник был арестован 17 марта 1953 года, пересидел в тюрьме бериевский период, и уже при Хрущеве, 7 июля 1954 года, его приговорили к высшей мере наказания по статье 58-7 (вредительство). Обвинений, по сути, было два: фальсификация дел и применение незаконных методов допроса, и за это всю дорогу давали статью 193 (превышение власти), однако тут впаяли политику — явно для того, чтобы расстрелять. В приговор, кроме нескольких малоизвестных случаев, вошли «дело врачей», «сионистский заговор в МГБ» и «ленинградское дело». Первые два прекратил Берия еще весной 1953 года, о последнем же, как нетрудно догадаться, тогда речи не было.
О «деле врачей» и предполагаемой роли в нем Игнатьева и Рюмина говорится еще в знаменитой передовой от 6 апреля:
«Как могло случиться, что в недрах Министерства государственной безопасности СССР, призванного стоять на страже интересов Советского государства, было сфабриковано провокационное дело, жертвой которого явились честные советские люди, выдающиеся деятели советской науки?
Это произошло прежде всего потому, что не на высоте оказались руководители бывшего Министерства государственной безопасности. Они оторвались от народа, от партии, позабыли, что являются слугами народа и обязаны стоять на страже советской законности. Бывший министр государственной безопасности С. Игнатьев проявил политическую слепоту и ротозейство, оказался на поводу у таких преступных авантюристов, как бывший заместитель министра и начальник следственной части М. Рюмин, ныне арестованный. Рюмин поступил как скрытый враг нашего государства, нашего народа. Вместо того, чтобы работать по разоблачению действительных врагов Советского государства, действительных шпионов и диверсантов, Рюмин встал на путь обмана правительства, на путь преступного авантюризма. Поправ высокое призвание работников государственного аппарата и свою ответственность перед партией, перед народом, Рюмин и некоторые другие работники Министерства государственной безопасности в своих преступных целях пошли на грубейшие нарушения советской законности, вплоть до прямой фальсификации обвинительных материалов, посмели надругаться над неприкосновенными правами советских граждан, записанными в нашей Конституции».
В том, что «дело врачей» начато Рюминым, сомнений нет. Правда, набрало оно ход уже после ухода полковника из органов, о чем не знать те, кто его допрашивал, не могли. Однако «некоторые другие работники» в статье не названы. Если Берия принял игру заговорщиков — зачем тогда вообще все это затевали? Скорее, в то время на Игнатьева не было материалов, а чем заранее позаботились (вспомним хотя бы шоу с «комсомольцами» и озабоченным министром).
По поводу фальсификации следственных материалов тоже никто не спорит — вина за это лежит на Рюмине. Даже если он и выполнял чьи-то приказы — это не оправдание для суда, ибо он отлично знал, что нарушает закон, а тот, кто выполняет преступные приказы, отвечает наравне с отдавшими их.
А кстати — ведь работал-то Михаил Дмитриевич не один, у него были подчиненные. Не посмотреть ли нам, как они поплатились? Вычислить их довольно просто. В интернете существует список заместителей и помощников начальника следчасти по ОВД[105]. Выберем из них тех, чья профессиональная деятельность оборвалась в марте 1953 года, и посмотрим, как сложилась их дальнейшая судьба. Из пятерых уволенных сразу после прихода в министерство Берии мне удалось найти двоих.
Коняхин Николай Михайлович, тот самый, что упоминался в письме Чернова — на партийную работу больше не вернулся. Девять месяцев он был в резерве МВД, потом работал в контрразведке в Чувашии, затем занимал разные должности уже не в МВД. Арестован не был, не преследовался.
Цепков Виктор Георгиевич, полковник, чекист, работал в следчасти по ОВД. Арестован 21 марта 1953 года, по статье 193-17б (злоупотребление властью при особо отягчающих обстоятельствах, подрасстрельная). 17 августа дело прекращено, из тюрьмы освобожден, работал в милиции.
Вот ведь интересно: фальсифицировали дела, выполняли преступные приказы… Один вообще остался в органах, хотя до того был партработником (понравилось, наверное), другого освободили после прихода Хрущева к власти. Почему же с Рюминым поступили иначе? Даже если он засвечен как «преступный авантюрист» — ну, дали десять лет, потом втихую выпустили, и живи себе спокойно… Однако его судили не по 193-й, а по 58-й, политической статье, и приговорили к высшей мере. Почему?
Со вторым обвинением (кстати, в статье не упомянутым) — в применении пыток, вокруг которого и поднят основной шум, все гораздо запутанней. Оно вроде бы подтверждается многими свидетельствами, но…
1.
Помните третье «слезное» письма Абакумова из тюрьмы? Существенно в нем, кроме, конечно, подлой роли Маленкова и Берии, отсылавших эти крики о помощи обратно Игнатьеву, всего один кусочек: «Я все время спрашивал, кто разрешил проделать со мной такую штуку. Ответили: “Руководство МГБ”. Путем расспросов я узнал, что это Рюмин, который делает что и как хочет…» Это в копилку свидетельств, кто во всем виноват.
2.
Кирилл Столяров в книге об Абакумове (с неожиданным для 90-х годов названием «Голгофа») приводит показания подполковника Миронова, начальника внутренней тюрьмы МГБ, данные им на допросе 4 декабря 1953 года.
«Меня вызвал заместитель министра полковник Рюмин и предложил подобрать двух надежных и физически сильных сотрудников… для выполнения важных оперативных заданий. На другой день я вместе с отобранными сотрудниками Кунишниковым и Беловым зашел к Рюмину, который разъяснил, что важное оперативное задание состоит в том, что мы, по указанию его, Рюмина, будем применять меры физического воздействия к арестованным. За это он пообещал в будущем предоставлять нам путевки в дом отдыха, денежное пособие и присвоить внеочередные воинские звания. В нашем присутствии Рюмин вызвал одного из сотрудников Следчасти по особо важным делам и предложил собрать и передать нам резиновые палки, что и было выполнено… В Лефортовской тюрьме мы разместились в кабинете № 29 и по указанию Рюмина подвергли избиению арестованных Абакумова, Бровермана, Шварцмана, Белкина и других…»
Кстати, эти показания походя опровергают то, что при Абакумове применялись пытки — ибо если это делалось, зачем заново создавать команду для выполнения «важных оперативных заданий»? Почему не воспользоваться абакумовскими палачами? Может, их арестовали вместе с министром? Но ведь бьют не офицеры-следователи, а сержанты-надзиратели, выпустить — и пусть продолжают… Да а в Лефортове своих сержантов, что ли, не было — при тех порядках, которые завел бывший министр? Зачем их из внутренней тюрьмы возить? Кстати, Берия в своем приказе о запрещении пыток упоминает, что такие камеры существовали как в Лефортове, так и во внутренней тюрьме. Когда успели организовать вторую?
Но это к слову, а странно здесь вот что. Формально Рюмин курировал работу тюремного отдела и имел право приказывать Миронову. Но Миронов сам не первый месяц в органах, отлично знает, что можно делать, а чего нельзя, и должен помнить, чем закончилась карьера ежовских палачей. Сотрудники это явно помнят — иначе зачем Миронову самому присутствовать при допросе, если не для того, чтобы обеспечить повиновение подчиненных? Тем не менее он бездумно выполняет заведомо преступные приказы, а не бежит к министру с ябедой, что мерзавец Рюмин понуждает его нарушить закон. Тот себе орден и карьеру зарабатывает, а Миронов-то ради чего должен под сроком ходить? Из-за приказа какого-то выскочки, вчерашнего следака из ОВД? Завтра Игнатьева постигнет судьба Ежова, Рюмин отправится за ним, а Миронову что делать? Он должен был, как минимум, потребовать подтверждения от более высокой инстанции — если, конечно, он сам не входил в команду…В общем, этот товарищ и без Рюмина хорош… и репрессирован после прихода к власти Хрущева, кстати, не был, просто вышел на пенсию…
3.
Напрямую обвиняет Рюмина «Берия» — кавычки здесь поставлены потому, что документ, о котором идет речь, также фальшивый. Бумаги, исходящие от Берии, определяются легче легкого — у него характерный стиль деловой переписки, очень четкий и выстроенный. Вроде бы и простой — а подделывается чрезвычайно трудно, ибо чтобы так писать, надо иметь соответствующую культуру мышления — а ее попробуй приобрети… Здесь же все расплывается, расползается, присутствует множество эмоциональных оценок и пр. Однако документ вошел в исторический оборот, как подлинный — смотрите, даже палач Берия говорил то же самое, даже он возмущался!
Из «записки Берии» в Президиум ЦК по делу «врачей-вредителей»:
«В результате проверки выяснилось, что все это дело от начала до конца является провокационным вымыслом бывшего заместителя министра государственной безопасности СССР Рюмина. В своих преступных карьеристских целях Рюмин, будучи еще старшим следователем МГБ, в июне 1951 года под видом незаписанных показаний уже умершего в тюрьме к тому времени арестованного профессора Этингера, сфабриковал версию о существовании шпионско-террористической группы врачей…
Для придания правдоподобности свои измышлениям Рюмин использовал заявление врача Тимашук, поданное ею еще в 1948 году в связи с лечением А.А. Жданова, которое было доложено И.В. Сталину и тогда же было направлено им в архив ВКП(б)…»
Именно от начала до конца, и никак иначе! «От начала» — ладно, но конец-то еще не виден, следствие идет, «корни и первоисточники» еще под грунтом… Впрочем, это неважно, главное — Игнатьев ни при чем.
Кстати, обратили внимание, что автор документа ссылается на запись «В архив», которую мы уже обсуждали? А если в фальшивке без особой необходимости упоминается о документе сомнительном, это лишь подтверждает сомнения. И неужели же в архивах МГБ не было дела о проверке жалобы Тимашук с копией письма? Куда же тогда его после окончания проверки подевали?
Дальше все еще интереснее.
«Заручившись на основе сфальсифицированных следственных материалов санкцией И.В. Сталина на применение мер физического воздействия к арестованным врачам, руководство МГБ ввело в практику следственной работу различные способы пытки, жестокие избиения, применение наручников, вызывающих мучительные боли, и длительное лишение сна арестованных…»
Что, Рюмин имел прямой, через голову министра, доступ к вождю? А если нет, почему же Игнатьев даже не задумался, насколько законно то, что он предлагает Сталину от имени МГБ? Ах, это его вождь заставил! А Берия потом обвинил в «политической слепоте и ротозействе». Какое злодейство!
Кстати, когда мы пытаемся сориентироваться во времени, то получаем совершенно неожиданные результаты.
4.
Возьмем еще одно свидетельство: письмо доктора Егорова Берии от 13 марта 1953 года:
«…Я поставил подпись, поскольку не видел иного выхода в этих невыносимых условиях, и как только я это сделал, мои отношения с Рюминым резко изменились… Если раньше он угрожал мне пытками… то теперь… его лицо выражало неприкрытую радость…
…Но на следующий день они снова стали меня бить. Не он лично, это делали другие в его присутствии… После таких, кажется двух, избиений Рюмин спросил: “Будешь ты, предатель, говорить?”»
Существует еще некая «докладная записка Игнатьева Сталину», датированная 15 ноября 1952 года.
«Во исполнение Ваших указаний от 5 и 13 ноября с.г. сделано следующее…
2. К Егорову, Виноградову и Василенко применены меры физического воздействия, усилены допросы их, особенно о связях с иностранными разведками…
4. Подобраны и уже использованы в деле два работника, могущие выполнять специальные задания (применять физические наказания) в отношении особо важных и особо опасных преступников…»[106]
Итак, начало избиений арестованных ограничивается 5 ноября. Причем в показаниях[107] Рюмин утверждал, что тогда били чекистов.
Брент и Наумов пишут, что избиения арестованных начались и вовсе 12 ноября 1952 года. Рюмин в своих показаниях от 18 марта 1953 года утверждает:
«Министр вызвал меня 12 ноября. Он разговаривал со мной на повышенных тонах о телефонной беседе с товарищем Маленковым, который отдал ему приказ бить врачей смертным боем. Вскоре я спустился в тюрьму к Миронову, где они стали бить Василенко, Виноградова и запугивать Егорова в кабинете Миронова».
В середине избиения Василенко его вызвал Игнатьев и показал приказ о снятии с должности.
Даже если эти показания подделаны, то уж всяко не в пользу Рюмина. Тем не менее, исходя из них, получается нечто странное. Егоров пишет, что избивали его в присутствии Рюмина, причем утверждает, что били снова, то есть не в первый уже раз. А ведь допрашивать «с пристрастием» начали 12 ноября, а 13-го Рюмина сняли. На долгие допросы просто не остается физического времени. Их могло быть максимум два — вечером 12-го и утром 13 ноября.
Но в таком случае кто входил в «руководство МГБ», которое «ввело в практику различные способы пытки»? Заместитель Рюмина, и.о. начальника следчасти Соколов, который даже не имел должности замминистра? Первые замы Игнатьева — опытнейшие чекисты Гоглидзе и Огольцов? С ними вообще такая ведьмина пряжа получается, что этим вопросом надо заниматься особо. Одно ясно совершенно точно: если верны данные Брента и Наумова, что пытки начались 12 ноября, то «вводить в практику» их мог кто угодно, кроме Рюмина, покинувшего органы в середине следующего дня.
И наконец, самое странное. Почему было заменено фальшивкой подлинное постановление о снятии Рюмина? Что бы там ни содержалось, снять его могли лишь по одной причине: не справился со своими обязанностями. Что в этом случае скрывать?
Ответ до смешного прост: отсутствие самого постановления.
Гипотеза. Игнатьев, которому уже конкретно пятки припекало, 12 ноября вызвал Рюмина и «на повышенных тонах» в ультимативном порядке потребовал пытать арестованных врачей. Поговорили хорошо, так, что Рюмин, озверев от беседы, отправился к Миронову и дал соответствующее распоряжение.
Однако в дело вмешалось неожиданное обстоятельство. Рюмин — человек кабинетный, начинал работу в НКВД уже при Берии, никогда не видел пыток и не знал, как это выглядит в реальности. Хвост ему Игнатьев накрутил крепко, и он сам принял участие в «острых» допросах. Продержался до середины дня 13 ноября, а потом пошел к Игнатьеву и заявил, что больше работать в МГБ не будет. Возможно, понял, во что его хотят втравить — до сих пор следствие хоть и мухлевало, однако шло обычным порядком, а теперь началась откровенная фальсификация подрасстрельного дела. Когда все вскроется, кто отвечать будет?
Игнатьев согласился — хотя бы потому, что давить на человека, находящегося в таком состоянии, опасно. Кто его знает — вдруг он психанет и отправится прямо к прокурору? Министр без слова подписал заявление. Как он там со Сталиным объяснялся, неведомо — но как-то объяснился. Условие было одно — молчать.
Учитывая, что после ухода Рюмина как раз и начался беспредел, можно предположить, что он не только не провоцировал беззаконие, но в какой-то мере сдерживал его.
Еще более любопытна дальнейшая судьба этого человека. Какое-то время Рюмин ходил без работы, а потом вдруг оказался… в роли контролера в Министерстве государственного контроля! Ничего себе, поворот судьбы! Как он туда-то попал?
Никита Петров, имевший доступ ко многим архивам, пишет, что через месяц, 14 декабря, Секретариат ЦК рассматривал вопрос назначения Рюмина заведующим Новосибирским областным финотделом, но решения не принял. До января он получал зарплату в МГБ, потом, по-видимому, остался без денег. 2 февраля его приняли на должность старшего контролера Министерства госконтроля, тоже по финансам[108].
Гипотеза. Рюмин оказался в отчаянном положении — без работы, без денег. О возвращении на работу в органах речи не шло, и он вспомнил о своей прежней профессии. Кроме того, он, по-видимому, сообразил, зачем так срочно понадобилось раскручивать «дело врачей», а после появления передовой от 13 января мог догадаться и о встречной игре Сталина. Не надо забывать, что он был опытным контрразведчиком. С одной стороны, Рюмин понял, в какую мерзость вляпался, с другой — близился срок окончания следствия, прокурорская проверка и все оргвыводы, которые за этим последуют. А то, что собак станут вешать на начальника следчасти, можно было и не сомневаться. Спишут в утиль, и еще повезет, если живой останется.
Окончательно изнемогая под грузом всех этих обстоятельств, Рюмин решился на предательство. Куда идти? Путей было два. Официальный — в прокуратуру, которая обязана надзирать за следствием, и рациональный — в Министерство государственного контроля, глава которого имел прямой выход на Сталина и Берию. Он выбрал второе. Почему? Ведь Сафонов тоже пришел бы к вождю. Возможно, разгадка в личности министра госконтроля — Всеволод Меркулов, бывший министр ГБ, был для чекистов своим и скорее мог войти в положение запутавшегося работника органов, чем прокурор. Да и по-человечески он был чрезвычайно симпатичен — спокойный, вежливый, доброжелательный к людям. Рюмин мог надеяться, что Меркулов не только доведет до Сталина информацию, но еще и как-то поможет в жизни. И Меркулов, действительно, помог.
Если гипотеза о предательстве неверна, трудно объяснить, почему, всемерно спасая Игнатьева, хрущевцы хладнокровно и жестоко утопили Рюмина. Даже если ему с самого начала была предназначена роль расходного материала — после 26 июня бояться им было нечего, они спокойно уводили от ответственности и реабилитировали, кого хотели. С полковником же поступили так, как с Абакумовым и его товарищами — то есть как с врагом. Своих подставлять нельзя — это закон функционирования любой команды.
Рюмин — не тот человек, который станет запираться на допросах. Уже в марте 1953 года он наверняка рассказал все, что знал. Но много ли он знал?