Ночь была темная, ветреная и очень холодная. И грех было жаловаться на то, что весна так запаздывает. Сейчас партизанам нужен был мороз, снежная метель, ветер, который глушит звуки, относит в сторону осветительные ракеты и загоняет фашистов в блиндажи и ДОТы к теплым печкам и шнапсу.

— Не верю я, что они не пьют, — возразил Лещенко, лежавший рядом с Канунниковым на берегу реки. — Любой нормальный человек с такого мороза и ветрюги примет сто граммов после возвращения. А после ста граммов да с мороза так сладко спится.

«Поспать и хватануть граммов сто и мне бы не мешало, — подумал лейтенант, подтягивая к себе белый мешок с тротиловыми шашками. — Столько отмахать с Максимовым по лесу. Всю ночь топали, чуть не заблудились, но вышли ведь. И обоз цел остался. Как он ориентируется в лесу — это просто невероятно. Когда солнце было на небе — оно понятно! А когда небо затянуло тучами и снег пошел?»

Сашка вспомнил, как навстречу ему бросилась Зоя, когда они со старшиной заявились мокрые и в снегу. Но на шею не бросилась, поймав взгляд Сороки. Интересно, у них разговор, что ли, какой-то был на эту тему? Слышал Канунников от особиста рассуждения о том, что на войне не место женщинам и что всякие отношения во время войны — это чуть ли не воинское преступление. Бурсак сказал, что это глупости, Романчук промолчал, а сам Канунников даже не стал думать на эту тему, хотя… отношение Зои к себе было осознавать приятно. Интересно, хотел бы он себе такую жену, как Зоя. Она энергичная, деятельная, спортивная, неугомонная и с характером. С такой не пропадешь, но вот нужно ли это в доме, в семье? Детей воспитывать с таким характером? А нужен ли он, такой характер, или нужна забота, ласка материнская? Наверное, главное в семье — взаимопонимание, уют и душевное тепло. Ласка! А может, ему это все из-за войны так думается о семейной жизни. Нахлебался по самые ноздри, человеком себя чувствовать перестал. Столько злобы нечеловеческой накопилось внутри, что готов врага голыми руками рвать, как зверь. Да и как иначе! После лагеря, после того, что видел и на себе самом испытал… Не о том думает, прочь эти мысли, сейчас главное там — на льду, под мостом.

Лещенко посмотрел на часы — двадцать минут прошло, и тогда он тихо скользнул на лед по прибрежному снегу и медленно, не делая резких движений, пополз к мосту, волоча рядом мешок с несколькими тротиловыми шашками. Через двадцать минут за ним двинется Канунников. В небо взмыла осветительная ракета и повисла, освещая под собой мост, берега реки Дроздянки и неровный лед трепещущим, мерцающим светом. Лейтенант поежился в ватнике и стеганых штанах под белым маскировочным костюмом. Ночь висела над замерзшей рекой черным, продуваемым насквозь пологом, а ветер звенел в обледеневших проводах и выл в железных фермах моста, нависавшего громадой над узкой рекой. Этой ночью им впятером предстояло перетащить и рассовать возле опоры моста тротиловые шашки и замаскировать их в ледяных торосах.

Максимов уполз первым, волоча рядом с собой белый мешок с десятью шашками. Через двадцать минут следом за ним спустился на лед Лещенко. Потом пойдет Сашка, за ним Бурсак, Романчук. Сейчас они лежали в промерзших камышовых зарослях на берегу и ждали своей очереди, вглядываясь в темноту, где угадывался зловещий силуэт моста, в фигуры часовых. Прошло еще двадцать минут, и Канунников тихо сполз по снегу на шершавый лед, придерживая мешок с взрывчаткой. Каждое движение было мучительно медленным, выверенным до сантиметра. Торопиться нельзя, делать резкие движения тоже. Любой часовой, немецкий солдат, может бросить взгляд вниз на лед и заметить движение. И тогда весь замысел, все планы, все полетит к черту. Других вариантов подрыва моста у партизан не было.

Холод пробирался сквозь ватник, шипами впивался в грудь, сковывал мышцы, превращая их в деревянные. Дыхание становилось коротким, поднималось белое облачко, которое тут же разрывал ветер. Канунников остановился и посмотрел назад. За ним на лед плавно сползал Бурсак. Молодец, двигается очень осторожно, оценил лейтенант и снова двинулся вперед. Он полз, прижимаясь к неровностям льда, чувствуя, как тот трещит и поет под ним тонкими ледяными струнами. Ветер бил ему в лицо колючей метелью из снежной пыли, слепил глаза.

И тут небо будто разорвалось. С шипящим свистом ввысь взмыла осветительная ракета. Немцы пускали их беспорядочно, от скуки или от нервного напряжения. Канунников вжался в лед, превратившись в еще один из белых бугорков. Ракета повисла под облаками ослепительным призраком, отбрасывая резкие, уходящие в никуда тени. Стальной мост предстал во всей своей громаде: ажурные фермы, темные пролеты, рельсы, блестящие, как лезвия. Наверху, у самого края, промелькнули фигуры двух патрульных. Слышен был даже скрежет их сапог по снегу и обрывки гортанной речи. Сердце лейтенанта колотилось так, что, казалось, эхо от его стука должно разнестись по всей реке. Он не дышал, сливаясь с холодом, становясь его частью.

Ракета догорела, и тьма хлынула обратно, став еще чернее и гуще. Максимов дополз до самого моста. Все, дальше пока нельзя, дальше промоина, участок чистой воды. Здесь надо маскировать тротиловые шашки, присыпать снегом. Каждая шашка обмотана белым бинтом. Женщины в лагере занимались этим весь день, изведя почти все запасы бинта, присланного с Большой земли. «Надо немного отдохнуть», — подумал старшина и опустил голову на руки. Каждый сантиметр пути давался ценой невероятных усилий. Лед был неровным, с острыми краями, которые, казалось, резали руки и колени даже через рукавицы, одежду. Пока он полз, ему казалось, что его ползущая тень на льду движется вечность. В голове проносились обрывки мыслей: о теплой печке, о книге, о лице жены… Он гнал их прочь, сосредотачиваясь на одном: тишине и плавности движения.

Все, надо работать. Превозмогая одолевающую тело дрожь, Максимов подтянул к себе мешок. Лед здесь был изуродован нагромождением льдин, выброшенных течением до заморозков, — настоящий ледяной частокол. Это были те самые торосы, о которых говорил Осип Силантьевич. В их застывшей хаотичной массе можно было найти укрытие. Сверху затопали шаги по деревянному настилу, и Максимов снова замер. Патруль! Патруль прошел по мосту снова, его шаги отдавались глухим стуком где-то над головой. Затем — тишина, нарушаемая только воем ветра.

Он достал из мешка первый тротиловый брикет. Нащупав в ледяной глыбе глубокую трещину, похожую на рану, он протолкнул туда смертоносный груз. Спрятал его неглубоко, чуть присыпав снегом, обломками льда. Взрывчатку потом надо будет найти легко и без проблем. Главное — складывать кучкой. Все, теперь так же медленно назад. Сколько таких «рейсов» придется сделать… 180 килограммов взрывчатки в брикетах по 400 граммов. Чтобы легко было ползти, с собой брали по десять штук. На пятерых это по девять ходок к мосту за две ночи. Надо успеть все сделать за две ночи, пока не изменилась погода, пока не случилось еще что-то непредвиденное.

Бурсак уже полз назад, встретившись с Романчуком, когда внезапно с берега, со стороны бетонного ДОТа, донесся резкий окрик. Все замерли. Прожектор, лениво бродивший по противоположному берегу, рванулся в их сторону. Ослепительный луч пополз по льду, выхватывая из тьмы синие торосы, заструги снега. Он двигался прямо на Семена, который замер в неудобной позе, и ему в колено впился острый кусок льдины. Молодой инженер припал к самому льду, вжимаясь в него, стараясь не отбрасывать тени. Луч скользнул по его спине, осветил капюшон, покрытый инеем, на мгновение задержался на темном пятне у опоры — и ушел дальше. Сердце бешено стучало, отдаваясь в ушах оглушительным грохотом.

До рассвета остался час. Прошедшая ночь казалась вечностью. Часть работы была позади — партизаны сделали по пять ходок к мосту, пять смертельных ходок, каждая из которых могла закончиться пулеметной очередью с берега. Теперь нужно было возвращаться. Обратный путь был еще страшнее, погибнуть сейчас было еще обиднее, чем в самом начале работы. Спина, подставленная возможной пуле, ныла от ожидания выстрела. Они ползли тем же порядком, с теми же интервалами, и каждый метр давался ценой преодоления инстинкта, кричавшего: «Беги!»

Когда Романчук, двигавшийся последним, отполз на приличное расстояние, он обернулся. Мост стоял как ни в чем не бывало — темный, неприступный, упирающийся в черное мартовское небо. Но теперь в его ледяном фундаменте, у самых каменных быков, спала смерть. Она ждала своего часа, она жаждала возмездия, напряженная от ненависти в маленьких тротиловых шашках, она ждала, когда по рельсам прокатится тяжелый гул, и тогда земля и лед содрогнутся в огненном вздохе. Но еще не время, еще одна ночь адской работы.

А пока ветер продолжал выть, сметая их следы, и ночь была по-прежнему холодна и безжалостна.

Зоя шла по тесной улочке Циховичей, стараясь не оборачиваться лишний раз. Максимов хорошо объяснил ей, какие действия привлекают внимание, а значит, могут вызвать подозрение тех, кто связан с гестапо, кто может донести на нее или даже арестовать девушку на улице. Все должно быть естественно, ничто не должно привлекать внимание. И одеться нужно так, чтобы любой прохожий, скользнув по тебе взглядом, потом не мог вспомнить, во что ты одета, как ты выглядишь, не смог бы описать тебя. Девушка шла по улице, а ее сердце билось больше не от волнения и ощущения опасности, сколько от радости, что ей в отряде по-прежнему доверяют и поручили важную часть операции.

Сейчас у партизан была одна надежная связь в городе — рабочий железнодорожник Матвей Захарович. Но за Поповым следили гестаповцы, агенты гестапо были внедрены и в мастерские, так что встречаться тайком или активно помогать партизанам сейчас было смертельно опасно. И все же Попов был единственным источником информации, и с ним необходимо встретиться. Пока партизаны были заняты встречей самолета, переправкой взрывчатки в отряд, а потом и к самому мосту, в Циховичах многое могло измениться. И обстановку никто не мог знать лучше доверенного человека, живущего в городе.

Зою прикрывали Канунников, Лещенко и Бурсак. Семен лучше других изучил город, излазил все окраины и развалины, оставшиеся после боев. Сейчас Зоя шла по маршруту, о котором рассказал ей Бурсак и показал его на карте. Лучше всего было бы послать к Попову именно его, но молодой мужчина в оккупированном городе сразу вызовет подозрение, привлечет внимание. Их вообще в оккупированных городах осталось очень мало. Кто-то воюет в Красной Армии, кого-то угнали на работы, заперли в лагерях. Небольшая часть работает в городе, но таких мало и у них есть документы, подтверждающие, что мужчина имеет право пребывать в Циховичах. Ни у кого из партизан таких документов не было, поэтому приходилось передвигаться по безлюдным частям города, а там, где встречались горожане, подолгу не задерживаться. За Зоей шли партизаны, стараясь не попадаться на глаза встречным людям. Они наблюдали за девушкой, то скрываясь в развалинах, то прячась за деревьями и разросшимся кустарником бывших скверов или дворов брошенных, а часто и сгоревших частных домов.

Прежде чем войти в город, партизаны на опушке помогли Зое переобуться из валенок в крепкие ботинки. Это за городом и в лесу еще лежал снег, а в самом городе стояла сырая и промозглая погода. Снег заметно осел тяжелыми, грязными кучами, обнажая черные пятна земли. С крыш капало назойливо и однообразно, и этот звук сливался с тревожной тишиной наполовину опустевшего белорусского городка.

Зоя двигалась по узким пустынным улочкам легко и непринужденно, хотя внутри у нее все было сжато от напряжения, как пружина. В любой момент она готова была к встрече с врагом. И хотя она знала, что ребята рядом и всегда ее защитят, она была готова сражаться и сама. Карман пальто оттягивал немецкий трофейный пистолет, а в другом кармане лежали еще две полные обоймы к нему.

Цель была близка — дом железнодорожника Попова, стоявший на окраинной улочке недалеко от железной дороги. Типичная рабочая улочка, которая удивительно сохранила запахи свежеструганной древесины, дегтя. Зоя вспомнила о дочери Попова Люсе, и ее сердце взволнованно забилось. Как девочка воспримет ее приход, ведь в прошлый раз Зоя так неожиданно исчезла из их дома. А еще Люся познакомила партизан со своим одноклассником Макаром, который погиб, помогая партизанам. Но сейчас не время думать об этом. Дом Попова уже близко, и нужно быть очень внимательной. Вдруг дом под наблюдением. Максимов хорошо рассказал, как заметить слежку, что сделать, чтобы не попасть на глаза агентам гестапо, как подобраться к самому дому.

Девушка почувствовала облегчение, сделав последний поворот. До калитки с покосившимся столбом оставалось несколько десятков шагов, и на улице никого. Нужно просто пройти мимо дома и бросить взгляд на окно. Если занавеска завернута вверх, то все хорошо. И тогда Зоя обойдет улочку и пройдет дворами и через соседний огород и постучит в заднее окошко возле сеней. И в этот миг из-за угла соседского сарая, словно из-под земли, возникла фигура.

Они столкнулись почти вплотную, и Зоя замерла, леденея внутри. Она узнала его мгновенно. Яшка. Вор и подонок, который «подбивал клинья» к Зое, который обещал ей помочь, а потом в минуту опасности, когда появились солдаты, просто бросил Зою и сбежал. Девушка хорошо видела, как немцы схватили Яшку, но он вот — перед ней, на свободе, правда, на лице не зажившие до конца синяки и ссадины. Крепко его там обработали! Партизанка не знала, но догадывалась, что Яшку специально выпустили, ведь он знал Зою в лицо, ту самую партизанку, которая подговаривала его угнать паровоз, а потом отправить его с взрывчаткой на мост.

На лице Яшки отразилась целая гамма чувств: животный испуг, а затем — гаденькое торжество, что он все-таки ее нашел. Наверняка Яшка уже видел себя героем в глазах новых хозяев, предвкушал награду за поимку партизанки. Интересно, что ему обещали за такую добычу? Пачку махорки и банку тушенки? Или просто простить все грехи и оставить в живых?

— Зойка… — сипло выдохнул Яшка, и его рука инстинктивно рванулась вперед, будто он хотел схватить ее за рукав. — Стой! Давай поговорим… Ты все не так поняла, я же сбежал от них. Честное слово!

Честное? Девушка отступила на один шаг и не удержалась от презрительной усмешки. Какой же гад! Да тут даже говорить не о чем и незачем! У Зои не было ни секунды на раздумья. Не было места ни страху, ни сомнениям, ни жалости. Только холодная ясность. Жалость к этому человеку была бы предательством по отношению к тем, кто ждал ее в лесу, к тем, кто уже погиб, сражаясь с фашистами честно, не щадя себя. Не раздумывая, Зоя сунула руку в карман пальто и выхватила из кармана пистолет. Она не целилась, не готовилась что-то сказать. Зоя просто направила оружие в грудь предателя и выстрелила два раза почти в упор.

Она видела, как исказилось от боли и ужаса лицо вора. Выстрелы грохнули в мартовской тишине, хлестко пронеслись вдоль маленькой улочки. Яшка не издал ни звука, только глаза его вдруг округлились от невыразимого удивления. Он рухнул в грязный снег, как мешок, а алая струйка тут же начала вытекать из его рта и пропитывать снег под его головой.

Откуда-то выскочил Бурсак, схватил Зою за руку и, ворча что-то, торопливо потянул в соседний двор. Сенька торопил, успевая задавать вопросы:

— Это был он, что ли? Тот самый вор Яшка? Ты еще кого-то там видела?

Зоя коротко отвечала, бежала, не вырывая руки из ладони Сеньки, а сердце колотилось в груди. Только оно колотилось не от страха, а от какого-то яростного, горького удовлетворения. Еще несколько минут, и Бурсак с Зоей сбежали в балку на окраине, потом выбрались у самой опушки на берегу реки у самых прибрежных ив, и городок остался позади. Зоя тяжело дышала, глядя, как из-за деревьев показались Саша Канунников и Лещенко. Ребята, родные! А на грязном снегу у калитки осталось лежать лишь то, что когда-то было человеком, но стало просто отбросом, убранным с дороги войны без единого слова сожаления.

— Насмерть? Обошлось? — спросил лейтенант, беря Зою за руку.

— Да, насмерть, я видела! — кивнула девушка. — Больше он никого не предаст… Ой, ребята, дайте мне присесть ненадолго, а то ноги что-то не держат.

— Ну, это все хорошо, — рассмеялся Лещенко, — а что мы с Поповым делать будем? Нам же все равно с ним как-то надо встретиться. Давайте думать над вторым вариантом.

На следующее утро в густом ельнике собралась вся группа, которая должна была участвовать в нападении на гестапо. Одни сани совсем развалились, и их пришлось оставить возле дома лесника. Да и сам дом в чаще теперь уже переставал быть надежным убежищем для партизан. Каждый день мог стать последним, каждый день партизаны ждали нападения фашистов, которые могли собрать большие силы для прочесывания леса и уничтожения партизан, доставляющих им столько неприятностей. А уж после нападения на гестапо и взрыва моста они точно бросятся искать этот неуловимый отряд «Дяди Васи». Если сегодняшняя операция пройдет успешно, отряд еще, возможно, вернется на базу. Но после взрыва моста придется быстро уходить. Даже сегодня вместе с отрядом была и Елизавета, собравшая индивидуальный медицинский пакет для каждого и санитарную сумку для себя на тот случай, если придется кому-то оказывать первую помощь при ранении.

— Ну что, — начал Романчук, — давайте еще раз обсудим план наших действий.

— Первым делом нужно найти и вывести из города Попова с дочерью, — сразу же предложил Канунников. — С Яшкой столкнулись недалеко от его дома, а за домом могли вести наблюдение фашисты. Если они связали эти события и свои подозрения, то за Поповым будут следить еще серьезнее или вообще арестуют.

— Или уже арестовали, — согласился Максимов и бросил взгляд на Зою, которая снова опустила голову. — Но я считаю, что у ребят другого выхода не было, как застрелить предателя Яшку. Он мог в любой момент подать сигнал фашистам, и тогда бы попалась вся группа вместе с Зоей.

Девушка посмотрела с благодарностью на старшину. Но никто из партизан не знал, что Попова арестовали через полчаса после встречи Зои с Яшкой…

В мастерских слышали выстрелы неподалеку в городе. И больше всех заволновался Попов, потому что стреляли в той стороне, где находился его дом.

— Погоди нервничать, — проворчал старый друг Петро Котой, поглаживая длинные усы. — Мало ли стреляли за этот год.

— Мало, не мало, а Матвея Захаровича надо спрятать. И Люсю тоже. — Максим Кобяков, высокий седовласый рабочий, посмотрел на свои руки. — Душа не терпит уже. Мы же немцев уже прогоняли один раз. Я с батькой своим тогда за винтовку брался. А потом с Польшей! Опять терпеть будем на нашей земле врага?

— Не торопись, Максим. — плечистый, коренастый Тарас Савченко продолжал старательно вытирать руки ветошью. — Всему свое время. А то, что партизаны появились в наших краях, это дело. С ними связаться надо, а они знают только Матвея Захаровича. Можем и к ним уйти. Вон, Турчик себе и винтовку уже припрятал. Так, Рыгор?

Савченко с усмешкой назвал Григория Рыгором на белорусский манер. Они дружили с детства. Турчик был хорошим охотником, служил в Красной Армии, был снайпером и даже инструктором по стрелковому делу. Попов благодарно посмотрел на старых товарищей. Они знали от него, что в городе появились партизаны, но не расспрашивали об этом, понимая, что болтать пока нельзя. Теперь время пришло, каждый так думал.

— Смотрите. — Кобяков указал на цех, в котором появились гитлеровцы во главе с офицером. — Разошлись, чтобы не заподозрили, что мы сговор готовим.

— Ребята, что бы ни случилось — не психовать и не вмешиваться, — строго приказал Попов, и все кивнули.

Но было отчего психовать. Немцы вместе с переводчиком подошли к верстаку, за которым Попов обтачивал напильником деталь. Молодой офицер ткнул пальцем в грудь рабочего и что-то сказал по-немецки.

— Ты Матвей Попов, — сказал по-русски переводчик. — Ты пойдешь с нами. Сопротивляться и неповиноваться не советую. Твоя дочь Люся в гестапо и ждет тебя.

Матвей Захарович стиснул рукоятку напильника с такой силой, что дерево под его рукой едва не треснуло. Переводчик заметил, как побелело лицо Попова, и чуть отступил назад. Двое солдат положили руки на автоматы, которые висели на ремнях у каждого на груди.

— Ты это, Матвей, не дури, — предупредил настороженно Фомин. — Если что, они твою девчонку не пощадят. Веди себя прилично, послушно, и тогда все будет хорошо. И кусок хлеба с маслом всегда будет.

— Как у тебя? — хмуро глянул на переводчика рабочий. — Масло-то хоть вкусное? Сливочное?

Другие рабочие со злостью смотрели, как уводят Попова, но каждый понимал, что сейчас сопротивляться бесполезно. Этим ничего не добьешься. Напади они на солдат в цеху, и снаружи прибегут другие, начнется стрельба, погибнут люди, а спасти Попова, может, и не удастся. А если удастся, то куда бежать средь бела дня? И ничего не готово, у каждого дома жена. Ну, не у каждого. Вон Петр вдовец, похоронил свою жинку. А у Турчика и жена, и сын дома. И оставалось только провожать глазами уводимого Попова, стискивать инструмент и удерживать бушующую в груди злость. Да и ту скрывать надо, потому что не все в цеху готовы сражаться с врагом и Родину освобождать. Есть тут и новички, невесть откуда взявшиеся. Поговаривают, что специально доносчиков заслали в среду рабочих.

Попова затолкали в кузов автомашины, где сидели немецкие автоматчики. Рабочий смотрел не на товарищей, не на городок, он смотрел перед собой и не видел ничего. Перед глазами стояла дочь Люся, с которой неизвестно что сейчас. То ли дома, то ли… Фомин, сволочь, сказал, что немцы ее забрали. Вроде как в заложники, чтобы отец не сопротивлялся. А может, и ее допрашивать будут: кто приходил, когда приходил, знает она, что это были партизаны, или нет? А если девчонка со страху или от боли сознается и все расскажет? Попов закрыл глаза и застонал в голос от ужаса, представив, как гестаповцы могут пытать его дочь.

Но с Люсей пока гестаповцы обошлись просто. К дому подъехала черная легковая машина. Оберштурмбанфюрер Хартманн вместе с двумя солдатами вошли во двор и направились к дому. Один солдат остался снаружи, а второй толкнул ногой дверь и вошел первым. Люся, которая видела в окно, что приехали немцы и идут к дому, испуганно прижалась спиной к печке. Офицер, у которого левая рука висела на перевязи на груди, осмотрел дом, отодвинул занавеску и заглянул за нее на пустую кровать, потом повернулся к Люсе.

— Одевайся, девочка, ты поедешь с нами, — сказал он по-русски с немецким акцентом.

— Папа, — пробормотала Люся и отрицательно замотала головой. — Я не поеду.

— Одевайся, твой папа у нас и ждет тебя! Ты же не хочешь, чтобы папа боялся за тебя. Быстро!

Люся заплакала, бросилась к гвоздю у двери, на котором висело ее пальтишко и шерстяной платок. Она надела на ноги старенькие валенки и беспомощно стала смотреть на офицера, а ее пальцы никак не могли от страха застегнуть пуговицы на пальтишке. Дорога до здания, в котором размещалось отделение гестапо, оказалась короткой. Люся вместе с офицером вошла в дверь, где ее взял за руку какой-то мужчина в черном пальто. Он сказал ласково, что надо идти к папе, и повел девочку по коридору, потом по лестнице вниз. Ноги у Люси от страха не слушались, и она несколько раз чуть не упала на лестнице. Мужчина открыл дверь, и они вошли в комнату без окон. Комната была пуста.

— А где же папа? — с трудом шевеля губами, скованными от страха, спросила Люся.

— Скоро придет, — улыбнулся нехорошей улыбкой мужчина. — Сиди и жди его!

Люся не села, она почти упала на деревянную лежанку у стены. От ужаса ее трясло так, что она не могла поправить платок на голове, и он сползал по спутавшимся волосам на ее плечи. Плакать Люся тоже не могла. От страха слезы из ее глаз не полились. Только сильный озноб скручивал ее тельце, как тисками.

Попова сразу привели в кабинет Хартманна. Гестаповец смотрел на рабочего, рассчитывая на то, что этот человек уже сломлен тем, что его дочь тоже в этих стенах и что любая его попытка запираться, отказаться от сотрудничества обернется муками для его дочери, муками физическими, да и моральными тоже. Какой ребенок выдержит, если на ее глазах будут истязать отца. Какая девочка выдержит крики боли своего отца, кровь на его теле. Оберштурмбанфюрер не сомневался в успехе своей обработки Попова. Это была для него рутина, повседневное обязательное действие, которое позволяет очищать земли, принадлежащие рейху, от вражеских поползновений, от скверны, от сопротивления новому порядку. Скучная повседневная работа.

— Попов, я знаю, что ты связан с партизанами, и не требую от тебя каких-то подтверждений того. Не будем играть в слова, потому что они просто слова: предательство, преданность, обман, истина. Это все оставим писателям. А мне от тебя нужно одно — места, где прячутся партизаны в лесах, их явки в городе, пароли. То есть все то, что поможет переловить их и уничтожить. А как это будет называться — совершенно неважно. Поэтому просто говори, куда мне послать солдат, чтобы они взяли партизан в городе тепленькими, кто их укрывает. Ну?

Слова немца вызывали в человеке, стоящем перед ним, не страх, как он ожидал, не чувства отчаяния или стыда за то, что его товарищи могут подумать о его предательстве. Попова душила ненависть, его переполняла злость. До такой степени переполняла, что его сейчас не страшили пытки, мучительная смерть. Его ненависть была выше этих примитивных чувств. И, сдерживая себя, Попов ответил:

— Никаких партизан я не знаю. И никто не знает. Они вам приснились или мерещатся.

Оберштурмфюрер удивленно уставился на рабочего. Что он слышит? Что за слова? Ведь белорусы должны ненавидеть русских как оккупантов, где межнациональная вражда, где желание служить более сильной власти? Фанатик, большевистский фанатик. И немец начал испытывать злобу. А тут еще и раненая рука разболелась. Очередной виток ненависти, ведь эту рану нанесла девчонка-партизанка, которая не хотела сдаваться, а предпочла умереть в бою. И, между прочим, сумела скрыться, убив из пистолета полицейского и ранив еще одного солдата. Можно подумать, она с детства училась стрелять и не расставалась с оружием никогда. И тогда немец поморщился и кивнул солдатам, стоявшим за спиной Попова.

Первый удар пришелся в правую сторону лица, и Попов отшатнулся от неожиданности, но потом кулак второго солдата угодил ему в область печени, заставив согнуться пополам. Удары сыпались один за другим, и очень быстро Попов, не устояв на ногах, повалился на пол. «Забьют, — успел подумать он, — насмерть забьют». Его били ногами, били с придыханием, с хриплыми возгласами, а он крутился на полу в луже собственной крови и мочи, стараясь увертываться от ударов так, чтобы ему не повредили внутренние органы.

Неожиданно его схватили за волосы и задрали лицо вверх, и тогда Попов увидел перекошенное злобой лицо немца.

— В следующий раз дочь будет смотреть, как тебя пытают, она будет слышать, как ты кричишь. И тогда ты захочешь мне все рассказать. Но ты можешь опоздать, свинья, потому что я не захочу тебя слушать, узнав все, что нужно, от другого. И тогда тебе нечем будет купить избавление от боли. Не опоздай! Подумай об этом!..

В старом угольном сарае было пусто, свет едва пробивался сквозь щели между досками. Петр Ильич Котой, самый старый из четверки друзей, снял шапку и пригладил редкие волосы на темени.

— Ну, так… Надо решать, ребята. Дальше так нельзя. Я лично так больше не могу. Стар я пресмыкаться, под чужую дуду плясать. Пришло время вспомнить и шестнадцатый год, и двадцатый. Но мне легче, я свою старуху похоронил, и, слава богу, есть кому за ее могилкой посмотреть, коли меня не станет. А вам решать, у вас жены, у Рыгора сын взрослый уже.

— А что жены, что сын? — Григорий Турчик поднял глаза на Котоя и прищурился, будто прицеливался. — Уходить надо будет в леса всем, с семьями уходить. Фашисты, если прознают, что наших рук дело, не пощадят ни женщин, ни детей.

— Это понятно. — Максим Кобяков по привычке теребил длинные седые усы. — Уходить, так всем вместе. Тут другое дело, а чем воевать-то? Оружия у нас нет, а в гестапо солдат человек двадцать, круглосуточные посты снаружи.

— Ну, положим, у меня есть винтовочка, — прищур глаз рабочего стал веселым, — но одной мало.

Коренастый, плечистый Тарас Савченко сидел, широко расставив ноги и уперев ладони в колени. Говорун из него был плохой, за глаза его часто в цеху молчуном называли, но когда он говорил, то всегда коротко и по делу.

— Тут не стрелять надо, тут как Савва рассказывал. Помните Савву Остапчука, который у нас работал раньше? Помер два года назад. Старик в германскую воевал у генерала Брусилова. Он видел, как пластуны воевали. Были там команды с Кавказа набранные — ловкие ребята, которые привыкли с кинжалом обращаться, подкрадываться бесшумно. Я его рассказы слышал. Может, привирал Савва, может, правду говорил. И нам так надо. Не стрелять, а взрывать, поджигать, панику наводить.

— Когда паника — самое время стрелять, — хмыкнул Турчик. — По командирам.

— Погоди ты, Грыгор, — остановил товарища Котой. — Тарас ведь дело говорит. Нам не в стрелковой цепи атаковать гестапо нужно, а подобраться тихо, выкрасть или напасть с гранатами или еще с чем, что придумаем. Вот о чем думать надо.

— Дело, — кивнул Кобяков. — Надо нарисовать схему помещений внутри здания, посмотреть, как охраняется днем, а как ночью. Тут дело такое — не так быстро напасть, как быстро потом отойти. Эх, навыков у нас маловато. Ну слушайте, что я предлагаю…