Бурсак толкнул локтем Лещенко и указал кивком на мужчину в сером штопаном ватнике. Рядом с ним паренек лет 16–17 что-то рисовал карандашом на листке бумаги. Несколько минут назад инженеры, находясь с другой стороны здания потребкооперации, в котором теперь расположилось гестапо, обратили внимание на мужчину с длинными седыми усами, который прятался за деревом, наблюдая за окнами немецкого учреждения.

— И эти тоже? — спросил Лещенко.

— Пацаненка я не знаю, а мужчина точно из мастерской, как и тот с усами. Я видел их в цеху, они с Поповым разговаривали, сидели курили вместе.

— Только этого нам не хватало, — проворчал Лещенко. — Я побуду здесь, а ты дуй к командиру, Сеня, доложи ему ситуацию. Как бы нам не помешали.

Романчук, настороженно слушавший рассказ молодого инженера, переглянулся с Канунниковым. Ситуация была непонятной, а атаковать здание в непонятной ситуации было нельзя. Это грозило провалом и гибелью отряда, а значит, и планов подрыва моста. Сорока снова начал возражать.

— Ты командир, Петр Васильевич, тебе решение принимать, но все же главное для нас — приказ командования, мост для нас на первом месте. А мы рисковать собираемся с освобождением арестованных, а кто потом выполнять задание будет? Некому.

— Прав ты, Олег Гаврилович, прав с точки зрения Устава Красной Армии, но есть еще и человеческий устав. Кстати, Суворов говаривал, что, мол, «сам погибай, а товарища выручай». Ты же в училище военном учился, помнить должен историю военного искусства. Что важнее, определяет командир, но каждый солдат должен знать, что его товарищи, случись чего, не бросят, все сделают, чтобы помочь. Тогда с такими вот мыслями и в бой идти легче, знать, что товарищи с тобой всегда, и в легкую минуту, и в трудную. А приказы выполнять надо, в этом ты прав, конечно. Поэтому мы все подготовим для взрыва, замаскируем, а потом предпримем попытку атаковать гестапо. Пойдет что-то не так, значит, Максимов и Канунников доведут дело до конца с мостом. Выйдут из боя и мост взорвут. Такое вот вам задание, ребята. В штурме гестапо в городе ваше место второе, а с мостом — первое.

Бурсаку выпало самое сложное задание. Он должен был подойти к одному из железнодорожников, которые крутились вокруг здания гестапо, явно считая, что их со стороны не видно. Опыта у мужиков не было, но они следили за зданием с какой-то целью. Наконец Сеньке удалась одна хитрость: пожилой рабочий, которого в мастерских все называли Ильич, двигался от дерева к дереву за буйным кустарником, разросшимся на развалинах хлебопекарни. Партизан занял позицию, рассчитывая, что рабочий в течение нескольких минут сам натолкнется на него, и стал ждать.

Минут через пятнадцать мужчина был уже в нескольких шагах от кирпичного столба, за которым прятался партизан. Бурсак наблюдал за железнодорожником, он понял, что тот разглядывает окна, пытаясь понять, что происходит за стеклами. Наверное, хочет понять, какие там помещения и чем заняты, решил Бурсак. Когда мужчина оказался совсем рядом, Сеня громко сказал:

— Здорово были, Ильич!

Рабочий мгновенно остановился и хмуро уставился на молодого человека, который вышел из-за своего укрытия и теперь улыбался, как жених на свадьбе. Молчание было недолгим, и Ильич осведомился:

— Чего улыбаешься? Пятак, что ли, нашел или целый рупь?

— Не узнаешь меня, Ильич?

— Ну видал пару раз, — проворчал железнодорожник. — Ты у нас в мастерских мелькал, да только не из наших ты.

— И я тебя видал, Ильич, — серьезно ответил Бурсак, подошел ближе и добавил, понизив голос: — И очень удивился, когда здесь увидел тебя и еще пару твоих ребят из мастерских. Дело вы скверное затеяли. Матвея Захаровича спасать будете? Не получится!

— Не знаю, про что ты мне тут толкуешь. Я на базар шел, семечек купить, — проворчал мужчина и хотел обойти Бурсака и идти своей дорогой, но тот остановил его.

— Ты погоди, Петр Ильич! Я тебе передать хотел от нашего командира. Не дело вы затеяли, не получится у вас и нам помешаете. А мы сможем. Там ведь не только ваш Попов сидит, там еще инженер Дубкович с дочерью Марьяной. Вы глупость сотворите и наши планы сорвете, люди погибнуть могут.

Железнодорожник замер на месте, вглядываясь в лицо молодого человека. Он и верил, и не верил. Слишком часто стали попадаться провокаторы и агенты фашистов, которые или слухи разные распускают, или подслушивают разговоры среди рабочих. Наконец Котой заговорил:

— Ты, значит, удивляешься, что я тебе не верю, а сам мне вот так взял и поверил.

— Ты меня не знаешь, Попов про нас ни тебе, ни твоим друзьям не рассказывал. Не велено было нашим командиром. А про тебя, про ребят, которым можно доверять, он говорил. Имен, правда, не называл, но я и так вижу, как вы здесь с самого утра крутитесь, присматриваетесь. Вот и решили мы, что, может, объединиться нам. Лишняя пара рук не помешает в наших планах. И вы нам поможете, и мы вам. Ну, пойдем? Встретишься с нашим командиром?

Ильич согласился, но не сейчас и не сразу. А часа через два в условленном месте. Когда Бурсак вернулся и доложил о разговоре, все, даже Максимов, сокрушенно покачали головами. Спугнул железнодорожников Семен, не придут они. Сорока сразу же сказал, что идти надо было не Бурсаку, а человеку посерьезнее, посолиднее.

— Зря ты так, Олег Гаврилович, — возразил Лещенко, заступившись за молодого друга. — Сеня как раз единственный, кто в мастерские проник, он город лучше всех знает, в любую щель пролезет. Его видели в мастерских, ему поверили, а другому не поверят. А если уж и ему не поверили, значит, и другому без толку было идти на контакт.

— Идут, — громко сказала Зоя, сидевшая у пролома в стене. — Двое идут.

Петр Ильич пришел с Кобяковым. Какой там разговор между собой был у рабочих, неизвестно, но прийти они решились. Рискнули, значит, потому что их никто не прикрывал, других поблизости не было, партизаны хорошо наблюдали за местом встречи. Романчук поднялся и сделал два шага навстречу гостям. Здесь, в развалинах пожарного депо, было безопасно. Ходить сюда людям смысла нет, потому что здесь не осталось, да и не было ничего ценного или интересного. Ноги только ломать на грудах битого кирпича.

— Здравствуйте. — Романчук протянул руку для пожатия и представился: — Командир партизанского отряда, капитан пограничных войск. Меня можете называть Дядя Вася.

Партизаны сразу перешли к делу, уверенные, что железнодорожникам, друзьям Попова, доверять можно. Они предложили не мешать нападению на гестапо и уйти, не показываться и не вызывать у фашистов подозрений.

— У вас нет такого боевого опыта, у вас даже нет оружия для такого нападения, — уточнил Канунников.

Железнодорожники посмотрели на молодого человека, которого командир отряда представил им как лейтенанта Красной Армии. Петр Ильич насупился, опустив голову, а Кобяков, поглаживая длинные седые усы, возразил:

— Негоже отказываться от помощи. Дело сложное, согласен, а насчет опыта — это ты, лейтенант, погорячился. Мы вот с Петром в немцев уже успели пострелять, пока ты под стол пешком ходил. Кое-какой опыт есть и у нас, а насчет оружия… У вас-то оно есть. Думаю, что лишний ствол найдется и для нас. Не роту вооружить надо, а всего четверых.

Котой грозно глянул на товарища, что тот выдает такие важные тайны, как количество товарищей, но тот не обратил внимания на его предостережения. Посматривал он на партизан с хитринкой, да только хитринка у него получалась грустной какой-то.

— Вы, товарищи дорогие, поймите и то, что мы рискуем побольше вашего. У нас почти у всех семьи. Убьют нас или скрыться удастся, а семья расплатится. Их гестапо не пожалеет. Поэтому нам другого пути и нет теперь. Поможем вам или сами рискнем, а все одно из города уходить надо. Не с вами, так свой партизанский отряд создавать будем, сами оружие добывать.

— Чтобы уходить в лес, нужно не оружие прежде всего, а место, куда уходить, — подсказал Канунников. — Крыша нужна над головой, тепло нужно, если с вами будут женщины. А зимой, даже пусть и в марте, этого не создашь. Тут строить надо, нужен надежный партизанский тыл.

— Так у вас он, по всему видать, есть. А если не с вами, так и у нас кое-что на примете есть. Далековато отсюда, да и не особенно важно это. Туда фашист носа не покажет. Побоится. А оружие и без вас потихоньку, полегоньку соберем. С ножичком да с дубинкой, как встарь, а вооружимся. Дело не особо хитрое.

— Ну что, заместитель? — рассмеялся Романчук, посмотрев на Канунникова. — Мне кажется, что эти товарищи боевые. Стоит их взять в наш отряд и привлечь к операции. Как считаешь?

Пришлось рисковать и снова вернуться в партизанский лагерь в доме лесника. Через сутки партизанам удалось вывести из города трех женщин и сына Турчика — Володю. Их отправили, а мужья остались с партизанами во временном лагере. Началось планирование операции. В отличие от партизан, у железнодорожников оказалась в руках схема здания. Нашелся человек, который был до войны в этом доме и знал, какие там помещения и подвалы. И на следующую ночь была назначена операция. Партизаны обрадовались, когда Григорий Турчик принес с собой винтовку с оптическим прицелом. Патронов у него было всего только на одну зарядку магазина — пять штук. Но для этой операции хватит и такого количества. Провести всю операцию без шума, без единого выстрела было, скорее всего, невозможно. На это партизаны и не рассчитывали. Главное на первом этапе было «нашуметь» как можно позже.

Канунников в черном ватнике и сапогах проверил, не выпадет ли из-за пазухи пистолет, и неслышно двинулся к зданию, держа в руке немецкий армейский штык-нож. Этот часовой был единственным, кого можно было попытаться убрать без выстрела. Смена караула прошла двадцать минут назад, и можно было не опасаться, что на улице покажутся другие немцы. Сашка добрался до угла дома и присел на корточки, прижавшись спиной к кирпичной стене. Здесь он был в полной темноте, пройдя удачно освещенный участок местности. Теперь нужно дождаться часового, который бродит по двору от угла до угла. Прошло минут пятнадцать, а часовой так и не подошел к тому месту, где прятался партизан. Турчик прижал приклад винтовки к плечу и приготовился стрелять, но Романчук положил ему ладонь на локоть: «Не нервничай, не спеши».

Лейтенант снял шапку и осторожно высунулся из-за угла. Часовой стоял посреди двора и от нечего делать что-то отковыривал носком сапога из-под снега. Надо рисковать, решил Сашка. Немец так увлечен, что может и не услышать шагов. А если быстро, то он не успеет и шум поднять. Переложив нож в левую руку, Канунников тщательно вытер правую ладонь о штанину и снова взял в нее нож. Немец отковырял наконец что-то ногой и присел на корточки, беря пальцами находку. Снега во дворе почти не было, и Канунников сейчас передвигался по каменной брусчатке двора в том месте, где снег уже растаял на весеннем солнце. Всего несколько шагов и…

Немец заметил движение, но произошло это уже в тот момент, когда схватиться за оружие и даже закричать он не успел. Обернувшись, часовой вытаращил глаза на летевшего на него человека, а партизан уже свалил его на землю своим весом, зажал одной рукой рот, а второй нанес сильный удар в грудь в область сердца. Канунников всем телом навалился на немца, загоняя сталь клинка по самую рукоятку. Немец дернулся несколько раз и затих. Сашка сразу вскочил, забросил на плечо винтовку часового и, схватив тело за ноги, поволок его к углу, туда, где недавно сам прятался в темноте.

К нему уже неслышно приближались Романчук и Лещенко. У инженера в руках была брезентовая сумка, которую он нес с большой осторожностью. У стены Канунников и Романчук подставили руки, и Лещенко, встав на них ногами, оказался на уровне окна высокого первого этажа. К счастью, решетки были не на всех окнах. Достав фанерную дощечку, Лещенко быстро нанес на стекло жирный слой густой смазки для подшипников, которую железнодорожники украли из мастерских. Затем он наклеил на смазку несколько слоев газеты и надавил плечом. Стекло почти неслышно лопнуло и упало внутрь комнаты без характерного звона.

Лещенко запрыгнул внутрь первым, подал руку и втянул за собой Романчука и Канунникова. Комната была пуста. Она, видимо, использовалась как кладовка, в нее свалили всю негодную мебель. Но на этом этаже правее были две большие комнаты, которые немцы использовали как казармы. Здесь же располагались два кабинета следователей и еще два на верхнем этаже. У входа была комната дежурного. Лестница, ведущая в подвальное помещение, находилась слева. Партизаны чуть приоткрыли дверь. В коридоре было пусто. По очереди, двигаясь бесшумно один за другим, они прошли до лестницы и остановились. Теперь вниз. Никто не знал, есть ли пост возле камер, где содержатся арестованные, но простая логика подсказывала, что должен быть пост. И до него без шума никак не добраться.

Пост был. Парный! Канунников, идя по лестнице вниз первым, зажимал ствол пистолета свернутой шапкой, чтобы хоть немного заглушить звук выстрела. Первый выстрел прозвучал глухо, но все равно его должны были услышать в комнате дежурного. Не сразу дежурный сообразит, что это за звуки, а остальное можно было успеть сделать, но солдат было двое, и когда первый из часовых свалился возле запертой двери камеры, второй схватил винтовку. Все, больше не имело смысла таиться и рисковать. Короткая очередь Романчука свалила солдата.

Партизаны бросились открывать двери помещений, приспособленных под камеры: все они были пусты, и только в четырех оказались люди. Двое мужчин и две девушки, сидевшие поодиночке.

— Попов! — Романчук обнял Матвея Захаровича, поморщился, видя заплывшее от избиения лицо, кровь на рубашке, и потащил его к выходу.

— Люся, Люсенька, — взмолился Попов, но тут в камеру ворвалась дочь и с плачем кинулась на шею отцу.

Надо было торопиться. Увидев партизан, Дубкович не поверил своим глазам, но послушно поспешил покинуть камеру. Он жадно схватил в объятия Марьяну, и пленников повели к запасному выходу. Все! Наверху начался бой… партизаны, чтобы не дать своим товарищам у камер оказаться в западне, атаковали здание, как только в подвале прозвучали первые выстрелы.

Первым был убит из снайперской винтовки часовой у входа. Бурсак и Максимов быстро подбежали к стене дома. Турчик и Савченко приготовленными камнями разбили стекла на окнах казармы, и следом в помещение полетели ручные гранаты. Партизаны при каждом взрыве пригибались и снова бросали гранаты внутрь. Грохот взрывов, ужасные вспышки и не менее ужасные вопли изнутри. Начался пожар. Снова прозвучал одиночный винтовочный выстрел, и у окна в комнате дежурного упал офицер. Скорее всего, он успел поднять тревогу, позвонить в комендатуру или на квартиру своему начальнику. Партизаны не знали, как работает в гестапо система оповещения, но в том, что она существует, они не сомневались.

Кобяков и Котой уже завели без ключа грузовик у входа и тронулись с места, объезжая здание вокруг. Внутри Канунников примотал проволокой гранату к дверной ручке запертой на ключ двери и отошел за угол. Грохот взрыва ударил по ушам, хотя и партизаны, и пленники зажимали уши ладонями. Лейтенант поторапливал всех покинуть здание. Машина остановилась, и люди стали забираться в кузов. Через минуту машина, подобрав всех участников операции, понеслась по темным улицам к лесу. Где-то за спиной ревела сирена, поднялась стрельба, но машина уже выскочила за пределы населенного пункта. На опушке их ждали кони, запряженные в сани.

— Я уж и не думал… — прижимая Люсю к себе, заговорил Попов, когда они уселись в сани.

— Рано умирать, Матвей! — крикнул Романчук, стегнув лошадь. — У нас еще много дел с тобой!

На других санях беззвучно плакала Марьяна, содрогаясь от рыданий, а отец гладил ее по спине, глядя на зарево, которое поднималось над городком.

К утру сани остановились возле дома лесника, уютного и надежного убежища, которое, как думали партизаны, они уже покинули навсегда. Но теперь многое изменилось, пришлось принимать новых членов отряда, женщин. Теперь нужно было выполнить главное дело, а женщины отправятся к новому лагерю. Петр Ильич рассказал, что в семидесяти километрах отсюда на болотах когда-то активно добывали торф. И там среди трясины оставались строения для рабочих, прессовочные, подсобные помещения, сараи. Может, что-то уже и не сохранилось, но все равно должны были остаться какие-то строения, которые можно было использовать под жилье.

— Главное — разместиться там, а за лето все можно привести в порядок, — убеждал он Романчука. — Промерим трясину, вешки расставим, обозначив места, которые только нам известны. Туда ни один гестаповец не сунется. Гиблое место, если его не знать.

— Сорока! — позвал Романчук особиста. — Олег, ты теперь там главный, ты за них отвечаешь. И за женщин тоже. Отправляйтесь. Телеги запрягайте. Их всего две, но делать нечего, придется идти пешком. Сани уже по грязи не проедут. Мы свое дело тут сделаем и за вами следом. Ну а если не придется свидеться, ты знаешь, как железнодорожников научить сражаться в лесах. Зоя тебе в помощницы и Елизавета. Береги ее, если я не вернусь!

— Товарищ командир, Петр Васильевич! — кинулась к командиру Лунева, когда, обняв Сороку, Романчук отошел в сторону. — Петр Васильевич, почему вы меня прогоняете? Я хорошо стреляю, я могу помочь во время операции на мосту.

— Зоя, ты опять ведешь себя как капризная девочка, — строго заметил командир. — Ты все геройской смерти ищешь, подвигов или для тебя важнее бить врага умно, старательно и чтобы меньше товарищей погибало, а больше гитлеровцев? Сколько человек у нас умеет обращаться с рацией, сколько человек в отряде сумеет наладить снова связь с командованием? Двое! Ты и старшина Максимов. Максимов опытный и хорошо подготовленный диверсант, ему и идти с нами. А на тебе остается вся связь, даже если мы погибнем. Вы с Сорокой справитесь, я уверен, что бы ни случилось. Поняла меня?

— Я… — Зоя запнулась, словно хотела что-то сказать и передумала.

Она смотрела в добрые, такие терпеливые глаза командира и вдумывалась в его слова. А потом ей стало стыдно. Трудно и стыдно сознаться самой себе, что она врала командиру, искала причины, чтобы остаться, а причина одна — она хотела быть во время этой операции на мосту рядом с Сашей Канунниковым. Вот об этом и говорил Сорока, когда чувства мешают сражаться, когда главным становится не бой, не борьба с врагом, а личное.

Котой прощался с товарищами, крепко пожимая руку каждому. Ему не хотелось оставлять их, но кроме него никто сейчас это задание выполнить не мог. Он знал эти торфяные разработки, знал туда дорогу, знал, где можно пройти с лошадьми по замерзшему болоту. Он отвечал сейчас за жен своих друзей, за спасенных из гестапо людей. Отряду нужен новый лагерь, новая надежная база. Теперь партизан стало намного больше. Последние объятия с женами, последние теплые искренние слова, и телеги со скрипом покатили по оттаявшей земле и остаткам мерзлого наста через лес, навсегда покидая гостеприимный дом лесника. Партизаны смотрели вслед женщинам, которые шли за телегами. Идти придется пешком, долго идти, потому что на телегах все имущество отряда, необходимое для устройства на новом месте, оставшиеся продукты питания, инструменты, оружие, боеприпасы, теплые вещи, одеяла.

Восемь партизан собрались в опустевшем доме, где Романчук на столе расстелил лист бумаги с нарисованной на нем схемой. Он посмотрел на лица старых товарищей, уже неоднократно проверенных в схватках с врагом, участвовавших уже не в одной операции, и на новых бойцов. Крепкие мужики, всем едва за сорок, все знают, как обращаться с оружием, всем приходилось хоть немного, но повоевать в прошлом, когда белорусская земля еще не вошла в семью братских советских народов. Вон Турчик задумчиво поглаживает свою винтовку, которую сам снабдил оптическим прицелом. Знает Григорий снайперское дело по армейской службе. Савченко с Кобяковым автоматов в руках раньше не держали, и учить их некогда. Но они в бою захватили немецкие винтовки, и им они привычнее. Белых маскировочных костюмов было всего четыре. Пятый был разорван на полосы в ту ночь, когда партизаны переносили по льду взрывчатку к мосту.

План был прост: отвлечь фашистов, дать возможность Максимову уложить взрывчатку и установить детонаторы. Протянуть электрический шнур к берегу, соединить с магнето, а потом, покрутив ручку, нажать кнопку. Все! Но сколько случайностей существует на войне, которые могут помешать их плану. Новые бойцы спокойно выслушали приказ. Романчук с удовольствием отметил, что ни тени озабоченности, ни страха он не увидел у этих людей. Это главное, а опыт партизанской войны придет. Быстро придет.

Канунников в темной одежде чувствовал себя беззащитным и чуть ли не раздетым. Идти вот так открыто поздним вечером, чтобы немцы из подразделения охраны моста его точно увидели и бросились догонять, открыли огонь, было смертельно опасно. Но только такая правдоподобная ситуация могла быть убедительной для врага. Выглядеть Канунников должен был естественно, не вызвать подозрений у охраны моста. Ночь будет холодной, это Сашка понял сразу, как только прошел несколько сот метров по лесу, катя тачку, в которой на соломе лежала бутыль самогона. Днем под солнцем, уже по-весеннему ярким, с крыш звонко капало, а земля оттаивала, обнажая черную землю. Но к вечеру из сырых оврагов и чащоб снова выползал колючий, пронизывающий холод, и лужи схватывались хрупким ледком.

Именно в это время, когда в лес и на берега Дроздянки опустилась непроглядная чернота пасмурной ветреной ночи, по разбитой проселочной дороге двигалась одинокая фигура. Одноколесная деревянная тачка, которую партизаны быстро сколотили из подручного материала, скрипела и вздрагивала на каждом камне, на каждой ямке на дороге. Это устраивало Канунникова, потому что тоже было естественным. Но идти приходилось осторожно, чтобы прикрытый сверху охапкой прелой соломы важный и ценный груз не пострадал. Иначе вся задумка насмарку! В бутыли из темного стекла плескалась мутноватая и пахучая жидкость «первач» — самогон высокой крепости.

Каждый толчок тачки отдавался в натруженных руках Канунникова, но лейтенант терпел. В душе поднималась волна азарта, настоящего, боевого. Он смотрел вперед, где уже угадывалась насыпь — бетонный купол ДОТа и темный пролет железнодорожного моста. Мост охранялся немцами хорошо, и взять его лобовой атакой было немыслимо. Потому и родился этот план, дерзкий и отчаянный, построенный не на силе, а на хитрости и знании врага.

Внезапно тишину, звенящую от холода, прорезал резкий окрик на немецком языке. Затем еще один. Канунников на секунду замер, сердце гулко ударило о ребра. «Не спеши, — говорил себе Сашка, — потерпи пару секунд, пусть они тебя увидят». Точно, из-за поворота, с насыпи, его заметил часовой. Послышались щелчки затворов, а потом по мерзлым зарослям стегнули хлесткие звуки винтовочных выстрелов. Канунников оставил тачку и бросился в сторону на склон и скатился вниз. Воздух прошили первые пули. Они с неприятным свистом шлепались в грязь, щелкали по веткам над головой. Отлично! Тачка не упала, бутыль не разбилась. Роль сыграна — это было единственное, что он должен был сделать. Автоматная очередь прошлась по кочкам рядом с Канунниковым, поднимая брызги талого снега. Низко пригнувшись, лейтенант рванул с места, отскакивая в сторону от дороги. Немцы, человек пять или шесть, уже бежали к нему, крича и стреляя на ходу.

Он нырнул в заросли молодого ельника. Колючие лапы хлестали его по лицу, цеплялись за ватник. Он бежал не оглядываясь, прислушиваясь к крикам позади. Немцы не стали углубляться в чащу, ограничившись беспорядочной стрельбой вдоль опушки. Через несколько минут, отбежав на безопасное расстояние, Канунников остановился, прислонился к мокрому стволу сосны и, тяжело дыша, слушал. Крики стихли, сменившись возбужденной немецкой речью. Они нашли тачку!

С торжествующими возгласами гитлеровцы извлекли из тачки трофей. Открыв пробку, немецкий ефрейтор понюхал содержимое и расхохотался. Большая бутыль самогона! Для солдат, замерзших на мартовском пронизывающем сыром ветру на скучном посту у моста, это был настоящий клад. С опаской, но с еще большим любопытством они потащили ее в свой блиндаж, расположенный у самого основания моста. Не зря партизаны так долго наблюдали за мостом, отслеживая время смены постов, маршруты патрулирования, следя за тем, как солдаты несут службу в этом тыловом гарнизоне в белорусских лесах у городка. Они знали, что сегодня на посту дежурит не самое дисциплинированное подразделение — свежее пополнение из тыловых подразделений, уже успевшее познать скуку гарнизонной службы и тоску по дому. И партизаны надеялись, что искушение окажется сильнее приказов и инстинкта самосохранения.

Так и произошло. В натопленном, пропахшем сигаретами и влажным сукном блиндаже бутыль заняла почетное место на столе. Первой, разумеется, возникла мысль об отраве. Русские хитры. Но и немцы были не глупы и осторожны. Решение пришло само собой: дать попробовать «трофей» полицаям — местным жителям, поступившим на службу оккупантам. Отправленные на окраину городка солдаты быстро привели двух полицаев, которых подняли с постели. Те, опасливо улыбаясь, выпили по чарке. Время тянулось медленно. Но вот полицаи, покраснев и развеселившись, доказали своим видом, что с напитком все в порядке.

И тогда сомнения рассеялись. Сначала робко, потом все смелее немецкие солдаты принялись за жидкость в бутыли. Крепкий, пахнущий хлебом и чем-то травянистым самогон разлился по алюминиевым кружкам. Сначала пили молча, затем голоса стали громче, зазвучали песни, смех. Посты у моста не опустели, но часовые, поддавшиеся общему соблазну, выходили на службу отстоять свои два часа, изрядно под хмельком, раскрасневшиеся и сытые. И стоило им только смениться, как солдаты торопились присоединиться к пирующим. Как и ожидали партизаны, бдительность, которую так старательно внушало командование, растворилась в алкогольном угаре. Конечно, ефрейтор вовремя остановил пиршество, иначе к утру в расположении охраны моста не осталось бы ни одного трезвого солдата, но главное было сделано. Бдительность у немцев упала практически до нуля.

А в это время, в непроглядной тьме леса, партизаны обнимали Канунникова, хлопая его по спине. Настало время занимать исходные позиции. Четыре белые тени двигались на опушке, спускались к берегу реки. Их руки сжимали не только оружие, но и толстые увесистые толовые шашки. Канунников с трофейным пулеметом лежал выше всех. Отсюда он мог стрелять и по самому мосту, и по подходам к нему, если поднимется тревога и немцы бросятся к берегу. Железнодорожники с винтовками расположились вокруг. Самая выгодная позиция была у Григория Турчика с его снайперской винтовкой. Он должен был стрелять по немецким командирам, пулеметчикам и наиболее прытким фашистам, чтобы дать возможность товарищам в случае тревоги отойти к лесу.

Романчук лежал в подготовленном укрытии, приготовив магнето и держа руками катушку с электрическим проводом. Лещенко полз последним и тянул конец провода за собой. Катушка медленно вращалась, слишком медленно. Но торопиться было нельзя. Наконец Максимов добрался до полыньи у опоры моста.

«Ночь как по заказу», — думал Максимов, бросая взгляд на мост, на часовых, топающих по настилу, на небо, затянутое низкими облаками, которые не пропускали ни звездного света, ни лунного. А здесь, у черной воды, было еще темнее. Воздух был насыщен сыростью и запахом талого снега, смешанным с горьковатым ароматом размокшей коры и прошлогодней листвы. Старшина повернул голову и посмотрел на Лещенко, Бурсака, лежавших поодаль. Ну, начали! Максимов подполз к краю полыньи, которая отделяла относительно прочный лед от опоры моста и лестницы, ведущей по опоре вверх.

Угрюмый, мрачный силуэт моста вздымался над рекой. Его стальные балки, холодные и неподвижные, упирались в мощные каменные опоры, сложенные еще царскими инженерами. Надо спешить, потому что работа предстоит непростая и долгая. Старшина достал из-за пазухи брезентовый мешок, обшитый белой тканью. Такой же мешок был у Лещенко. Партизаны стали выбирать из торчащих льдин брикеты тротиловых шашек и укладывать их в мешки с лямками. По двадцать шашек в мешок, значит, по восемь килограммов. Подниматься с таким весом будет не очень просто, но и носить наверх меньший груз нельзя. Времени мало, и каждый лишний подъем-спуск может быть замечен часовыми. Неосторожное движение, стук каблука сапога по железной лестнице, и тут же взлетит ракета, скользнет по мосту луч прожектора, а потом пулеметные очереди, крики охраны, и побегут фашисты из блиндажа, и тогда конец.

Максимов заполнил мешок шашками. Лещенко помог ему надеть его на спину, и старшина соскользнул в ледяную воду. Ватная одежда мгновенно пропиталась водой, холод сковал все тело и внутренности до самого сердца, но Максимов упрямо сделал несколько шагов по илистому дну до опоры моста и взялся за перекладину железной лестницы. Подъем был долгим, осторожным. Нужно двигаться так, чтобы не издать ни единого звука. Наверху ветер. Вон видно, как он треплет полы шинели часового-немца. Ветер — это хорошо, он заглушает звуки, он заставляет солдат втягивать голову в плечи, прятать лицо в поднятый воротник. Шаг за шагом, все выше. Рука вверх, ухватиться, поднять ногу, нащупать сапогом перекладину и поставить осторожно, перенести тяжесть тела на эту ногу и снова все повторить. Рукам тепло, они в трехпалых солдатских рукавицах, а вот ноги почти уже ничего не чувствуют от холода. В сапогах вода, ватные штаны пропитались ею. А каково там Лещенко, который все это время будет стоять в воде, чтобы передавать со льда Максимову заполненные мешки с тротилом? Двадцать раз подняться и спуститься, а потом поднимется еще два раза Лещенко, а Максимов уже будет устанавливать детонаторы.

Луч прожектора качнулся и заскользил по снегу, сбежал с берега на лед. Партизаны замерли, опустив лица, пытаясь слиться с окружающим льдом. Максимов наверху замер, прижимаясь к лестнице. Луч замедлил свое движение, замер на мосту, а потом снова ушел куда-то в сторону. Трое на льду с облегчением выдохнули и снова продолжили свою адски трудную работу. Ледяной холод, который, казалось, высасывал из тебя все живое, напряжение, от которого дрожали руки и ноги. Работа делалась автоматически, и становилось страшно, что из-за этого заледенелого автоматизма ты совершишь ошибку: уронишь шашку, заденешь каблуком за металл лестницы, и она загремит, завибрирует на морозе, привлекая внимание.

Хлопок, сильный характерный шелест, и над мостом взлетела осветительная ракета. Дрожащий ненавистный свет разливается по льду, по окрестным кустам. И снова все замирают, проклиная эти потерянные минуты. Время уходит, буквально утекает на глазах, а сделать надо еще так много, невыносимо много. Но свет меркнет, ракета с шипением гаснет где-то в овраге, и ноги снова шагают, руки делают свою работу снова и снова. Успеть, успеть… Лещенко дрожал так, что зуб на зуб не попадал. Ноги сдавило, как будто их залили бетоном. Он очень боялся упасть в воду вместе с мешком, который должен был передавать Максимову, но умудрялся стоять каким-то чудом. Надо устоять, надо выдержать, потому что ему придется два раза подниматься на мост и доставить наверх остатки тротила, пока старшина будет соединять запалы.

— Все! — прозвучал за спиной голос, и это слово было сладкой музыкой, волшебным заклинанием.

Лещенко повернулся и надел на руку петлю из провода, которую изготовил Сенька. Ему придется тащить наверх еще и провод, который тянется с самого берега. Только бы он там по пути не зацепился ни за что, а то сдернет партизана с середины лестницы, и лететь тому на лед и в эту полынью. Бурсак помог надеть на спину мешок со взрывчаткой, и Лещенко попытался сделать шаг в ледяной воде окоченевшими ногами. Получилось! Только бы не упасть… еще шаг! Вот и щебень, вот и основание опоры, и можно упереться руками. Уф спине даже жарко от натуги, а ноги ничего не чувствуют. «Ничего, согреюсь, пока подниматься буду», — подумал Лещенко и, выбираясь из воды на основание опоры, ухватился рукой за перекладину. Пять секунд на отдых, и вверх… Черт, ноги совсем ничего не чувствуют, и зубы так лязгают.

Романчук придерживал катушку руками, чувствуя, что провода осталось совсем немного. Значит, заканчивают, значит, почти все — поднимают на мост. И тут мелькнул конец провода и исчез впереди в снегу. Романчук едва не ухватился за конец провода, повинуясь рефлексу. Но нельзя! А если в этот момент Лещенко с проводом поднимается наверх, а он дернет! У того провода не хватит. Магнето, машинку, генератор постоянного тока, необходимый для активации детонаторов, Романчук зажал в руке и, выбравшись из своего убежища, пополз вниз, пытаясь найти конец провода в снегу. Только не потерять, только успеть. Провод темный, но в рыхлом снегу его можно и не заметить в такой темени. Только бы найти, и не важно уже, что взрывать придется не из укрытия, а прямо со льда. Выхода уже нет.

Лещенко остановился наверху, обхватив верхнюю ступеньку рукой. Здесь пахло ржавчиной, птичьим пометом и холодным металлом. Максимов укладывал шашки одну к одной, стараясь, чтобы они лежали плотно. Он обернулся к Николаю, кивнул и стал снимать с его плеч последний мешок. Лещенко ждал. Нужно передать старшине конец провода, и тогда можно будет спускаться. А есть ли на это силы? Мысль, чтобы остаться здесь и просто лежать, и черт с ним, что тебя разнесет в пыль взрывом, уже не казалась такой глупой. Просто не было уже сил.

Лещенко спускался как в тумане, боясь потерять сознание. Он отпустил руки и погрузился в воду по пояс. Вода вокруг него казалась уже не холодной, а горячей, обжигающей. Сознание начинало плыть. Чьи-то руки схватили Николая и потянули в сторону.

— Сенька! Помоги, Сеня, не могу двигаться…

— Ты просто держись за меня, Коля, и локтями помогай, а я буду ползти, — шептал в ухо Бурсак. — Как там наверху, как старшина?

— Порядок у него.

Через некоторое время Лещенко обратил внимание, что за ними остаются темные пятна на льду. Не очень заметные, но след был. Он дернул Бурсака и только теперь понял, что на руках того нет рукавиц. Пальцы, ладони изодраны в кровь о кромки льдин, торчащих из снега, но Сенька хватался голыми руками за них и тянул его из последних сил.

— Руки, Сенька… — шептал Лещенко, но Бурсак только огрызался.

— Молчи, молчи… помогай мне! Недалеко уже до берега…

Семен почти ткнулся головой в Романчука и остановился, тяжело дыша, глядя на командира.

— Как там? На мосту? — торопливо начал спрашивать Романчук. — Как Максимов, справляется?

— Заканчивает, все подняли, соединяет, — шептал Бурсак. — А ты чего здесь, Василич? На помощь, что ли, пополз?

— Провода не хватило! Придется прямо отсюда взрывать.

Бурсак оглянулся и обомлел. Ему казалось, что они доползли до самого берега, а сейчас оказалось, что лежат они на половине пути до моста. Взрывать отсюда — самоубийство. Сенька посмотрел в глаза командиру, но тот нахмурился и приказал:

— Тащи быстрее на берег Николая! Заморозишь! Скорее переодевай его!

Да, там на берегу были три комплекта сухой одежды, валенки, шерстяные носки. Надо просто доползти. Доползти, не привлекая внимания, и снова вперед, и снова окровавленными руками хвататься за льдины. И снова замирать, когда в небо взлетает очередная осветительная ракета. И казалось, что сил уже не хватит, и казалось, что Лещенко уже не шевелится, замер, и тащить из-за этого невыносимо тяжело. Сенька обернулся и с радостью увидел, что нет, помогает Лещенко, упирается руками и, кажется, даже ногами. Рука скользнула по льду и ухватилась за что-то другое. Сенька поднял глаза — кусты! Доползли, берег уже.

Егор Максимов дрожащими, почти ничего не чувствующими пальцами вставил капсюли-детонаторы в мягкую массу тротила. За провод он не боялся: чтобы тот не упал вниз, не сполз под своей тяжестью, он обмотал его вокруг стального уголка и завязал. Теперь закончить дело и спускаться вниз. У ребят твердый приказ уходить. Значит, они не должны быть внизу. Это хорошо, но когда старшина представил, что ему снова сейчас придется спускаться по пояс в ледяную воду, на него нахлынул такой дикий озноб, что он едва не выпустил из пальцев ступеньку лестницы.

Романчук лежал на льду и кусал губы. Где Максимов, где он? Ждать больше нельзя, надо взрывать. Скоро будет светать, немцы вообще могут заметить и провод, и тротиловые шашки под настилом. Но Максимов не показывался. Капитан снял рукавицы, подышал на пальцы и еще раз проверил, как зачищены концы проводов, как они зажаты клеммами на магнето. Все нормально, но где Максимов!

И тут на мосту закричал немец. Кричал истерично, призывно и указывал куда-то пальцем вниз. Нет, не на лед, а под настил. И тут же затопали по настилу ноги, тут же побежали другие, столпились как раз над тем местом, где минировал старшина. Один из немцев полез по лестнице вниз. Романчук с ужасом смотрел на происходящее. Ведь еще минута — и немец увидит, что мост заминирован, он просто выдернет провод или обрежет его штыком. Это невозможно, нельзя!

— Прости, Егор, — прошептал Романчук и, прокрутив несколько раз ручку магнето, нажал кнопку.

Вспышка была такой резкой и такой неожиданной, что вздрогнули все: и партизаны, и немцы. Черная громада моста вздрогнула вместе с рекой, черное страшное облако мгновенно вспучилось, захватив половину моста, и из него вверх и в стороны полетели обломки, что-то с таким ужасающим скрежетом стало рушиться, ломаться, и вот пролет моста вместе с рельсами, шпалами и ограждением пополз вниз и рухнул одним концом в реку, подняв столб воды, выплеснув из себя обломки льда. Романчук почувствовал, как его вместе со льдом подбросило вверх, все его внутренности вдруг будто подпрыгнули, и он едва не потерял сознание. Капитану очень хотелось, чтобы и его накрыла эта волна огня, железа… чего угодно, чтобы умереть. Своими руками убить товарища… Он со стоном уронил голову на руки, а под ним шевелился, вздувался и опускался лед. Романчук ждал, когда его поглотит ледяная бездна и утянет вниз, но лед качался и держал, качался и держал. И тогда, кусая губы, цепляясь ногтями за лед, Романчук пополз назад, к берегу, он рычал и матерился, и обещал убивать, до конца дней своих убивать фашистов, чтобы хоть как-то искупить вину перед товарищем, которого он только что убил своими руками, чтобы выполнить приказ, чтобы уничтожить этот проклятый мост.

И когда Романчук понял, что ползет не туда, что он сбился с пути, то поднял голову и стал смотреть по сторонам. Впереди лежало тело человека в белом маскировочном костюме. Неужели Бурсак не дотащил Николая? Или кто это?

И, глядя на тело, капитан понял, что над мостом кричат, что пулемет бьет по реке, по берегу, что стреляют винтовки и с другого берега тоже бьет пулемет. Он подполз к телу и, когда две пули ударились рядом с ним в лед, накрыл человека своим телом. И только повернув его на спину, он узнал Максимова.

— Егор?! Ты?! — заорал Романчук.

— Я, командир, — прошептал Максимов побелевшими губами. — Ноги совсем не слушаются. Замерз.

— Дорогой ты мой, — заговорил Романчук, — человек ты мой дорогой. Да как же это, чудо ведь случилось, я же… как же я… Да ты знаешь, как я тебя потащу? Да я тебя понесу!

Романчук встал в полный рост, помог подняться старшине и, взвалив его на плечо, пошел под пулями по льду. Он шел, продолжая говорить, что теперь его вытащит на себе и будет тащить до самых болот, и когда железнодорожники вырывали у него старшину, он даже не хотел его выпускать из рук. Максимова раздели, растерли шерстяными рукавицами, натянули на него сухую одежду и затолкали ноги в валенки. Открыв рот, старшина почувствовал, как полость рта и горло обожгло спиртом. Он закашлялся, но почти сразу почувствовал, как тепло потекло по жилам.

— А закусить? — улыбнулся он.

…Канунников расстрелял одну ленту и вставил вторую. На той стороне угомонились, считая потери. По мосту прорваться на этот берег немцы не могли, но они хорошо видели людей, которые пытались уйти в лес, и бросились в погоню за партизанами по льду на двести метров выше по течению. Лейтенант расстреливал их длинными очередями из трофейного пулемета, как в тире, как на соревнованиях по стрельбе во время учебы в военном училище. Он бил и бил. И вот сейчас, разглядывая черные тела на льду, он слушал, как потрескивает, остывая, ствол пулемета. Больше не сунутся, значит, можно уходить, решил он. Ребята, наверное, уже далеко.

Канунников отполз назад, волоча за собой пулемет и то и дело поправляя автомат на спине, который норовил сползти под живот. Вон до тех деревьев, а потом бегом. Перебежав за первые деревья, Сашка перепрыгнул через канаву и побежал по открытому участку к лесу. Ему оставалось пробежать всего метров сто, когда слева он услышал звуки автомобильных моторов. Выругавшись, он побежал еще быстрее, но из-за леса по дороге уже выползали два немецких грузовика. До них было не больше ста метров. На снег, на грязную землю стали выпрыгивать солдаты в глубоких касках и разбегаться в разные стороны. Его увидели, и Канунников пригнулся, когда пули засвистели над головой. Они стали взбивать землю у его ног, и Сашке пришлось упасть, перекатиться в сторону, прижимая к себе пулемет. Вот и ямка подходящая. Жалко, что не успел добежать до леса, но и эта позиция неплохая. Жалко, что последняя!

Немцы не поднялись, не пошли на него цепью, они стали подниматься по двое, по четверо и перебежками двигаться в его сторону. Одни падали, и поднимались другие. Действовали грамотно, по уставу. Канунников прижался щекой к прикладу трофейного MG-34. Пулемет был горячим, почти обжигающим, и от него тянуло едким запахом гари и пороха. Позади, в глубине леса, уже стихли голоса и шаги партизан. Группа отходила, утаскивая с собой обмороженных товарищей. Мост, всего несколько минут назад целый и грозный, теперь представлял собой груду искореженного металла, торчащего из темной воды. Картина была впечатляющая! Они выполнили приказ командования. Задача была выполнена, но цена отхода легла на его плечи.

— Ну что ж, гости пожаловали, — прошептал Сашка, переводя дуло пулемета на самую гущу высаживающихся из второй машины солдат.

Первую очередь он выпустил короткую, прицельную — по офицеру. Тот дернулся и упал, не успев закончить команду. На секунду воцарилась тишина, и тут же ее разорвал оглушительный визг MG-34. Лейтенант вел смертоносный веер из пуль вдоль дороги, прижимая фашистов к земле и к колесам грузовиков. Пули поднимали фонтанчики мерзлой земли и льда, они как косой срезали ветки кустарника и молодых деревьев, цокали по металлу кабин, выбивали стекла. Немцы залегли, отвечая беспорядочной, но яростной стрельбой из карабинов. Пули щелкали по стволам деревьев вокруг Канунникова, с визгом рикошетили от валуна, за которым он укрылся.

Лежать на одном месте оказалось опасным. Лейтенант менял позицию, переползая на несколько метров вбок, чтобы сбить прицел вражеским стрелкам. Каждая такая перебежка давалась с трудом — земля казалась вязкой, а в легких не хватало воздуха. Но он знал, что каждая секунда, которую он здесь выигрывает, — это десятки и десятки метров, отделяющих его товарищей от погони. Чем дальше партизаны углубятся в лес, тем больше у них шансов оторваться, уйти. Немцы побоятся лезть в чащу.

И вот настал момент, которого он ждал и которого боялся. Пулемет захлебнулся на середине очереди, сделав сухой щелчок. Патроны в ленте кончились. Других лент не было. Немцы, почувствовав затишье, подняли головы, и их огонь стал увереннее. Они начали обходить его позицию с флангов. Канунников отшвырнул пулемет и схватил ППШ. Он прижал приклад к плечу, приник к нему щекой, и на миг ему показалось, что роднее советского автомата для него сейчас вообще ничего нет. Хорошо, что на эту операцию он взял ППШ, а не трофейный «шмайсер». Скорострельность просто ужасающая, но стрелять лучше короткими очередями. Три диска кончатся мгновенно, а потом… «…что будет потом мы еще посмотрим», — думал Сашка и стрелял короткими расчетливыми очередями. Он радовался, когда от его очередей немцы послушно падали и отползали назад, он радовался, когда валились снопами убитые, когда кричали и ползли раненые. Он вел бой, последний бой, и чем больше убьет фашистов, тем лучше.

Громкий треск очередей советского автомата вновь заставил гитлеровцев прижать головы к земле. Но это была уже не та всесокрушающая мощь. Он экономил патроны, стреляя короткими очередями, навскидку. Диск опустел быстро. Вот уже пришлось отстегивать его, бросать и вынимать из брезентового чехла на ремне второй диск… предпоследний. Сашка дал очередь, заставив плюхнуться в грязь группу фашистов, и обрадовался, поняв, что двое уже не поднимутся никогда. «Настырные какие, — думал он с веселой ожесточенностью и перекатился в сторону, потом быстро отполз назад за березовый пень. — Ну, кто там смелый? Суньтесь!»

Еще две машины разворачивались на дороге, выбрасывая из-под колес мерзлую грязь. С грохотом откинулся задний борт, и в снег стали прыгать прибывшие фашисты. Канунников не удержался, поднял ствол, прицелился и дал очередь в кучу врагов возле машин. Он расстрелял второй диск из этого укрытия, понимая, что метаться уже бесполезно. Последнего диска надолго не хватит, все закончится вот здесь, на этой опушке, вот у этих трех березок. И все же подпускать к себе близко немцев он не хотел, его просто забросают гранатами. Нет, держать на расстоянии, метров на сорок и не ближе. И вот третий диск вставлен, и снова очередь за очередью косили врага, вот снова вжимались в весеннюю грязь фашисты, не рискуя подняться в полный рост.

Автомат замолчал. Грустно улыбнувшись ему, как старому другу, который был с ним в последние минуты, Сашка положил ППШ на снег и достал из кармана две последние гранаты, «лимонки» Ф-1. Сорвав первую чеку, он мысленно отсчитал секунды и метнул ее в группу солдат, пытавшихся зайти справа. Грохот разрыва, крики, клубы дыма и земли. Вторая граната полетела в сторону левого фланга, сорвав еще одну попытку окружения.

Наступила звенящая тишина, нарушаемая лишь стонами раненых и приглушенными командами немцев. Он был безоружен. Оставался только пистолет и штык-нож у пояса. Фашисты, поняв это, начали подниматься в полный рост, медленно сжимая кольцо. В их движениях была уже не осторожность, а звериная уверенность в своей победе. Они шли на беззащитного врага.

Канунников расстегнул ремень и сбросил его с пустыми чехлами от автоматных дисков и ножнами. Все это сейчас мешало. В левой руке пистолет, в правой — нож. Он решил, что будет драться до конца и заберет с собой на тот свет еще пару этих мерзавцев. Мысленно он попрощался с лесом, с небом, с товарищами. И в этот самый миг, когда немецкий унтер-офицер был уже в двадцати шагах, сзади, из чащи, прямо над ухом лейтенанта, раздался оглушительный треск очередей из двух ППШ. Затем еще один выстрел из винтовки, и на землю повалился немецкий солдат, который поднял было руку для броска гранаты. Боковым зрением Канунников видел, как две тени метнулись вперед и залегли по обе стороны от него. Это был кто-то из рабочих, недавно влившихся в их отряд.

— Задержались малость, товарищ лейтенант! — различил он голос коренастого рассудительного Тараса Савченко.

— Сашка, отползай! — крикнул с другой стороны Романчук. Он перебежал к стволу дерева и обрушил на врага очередь из автомата. Опустив ствол, он метнул одну за другой две гранаты и снова открыл огонь. Немцы стали отползать. Хлесткий выстрел из винтовки — и на земле остался лежать вражеский пулеметчик в каске. Еще выстрел — и унтер-офицер опрокинулся на спину, так и не успев отдать приказание. Отползая назад, Канунников увидел сосредоточенное худощавое лицо Григория Турчика. Грыгора, как называли его белорусы, вспомнил Сашка.

Немцы, не ожидавшие такого поворота событий, отползали в нерешительности. Еще пара минут — и они просто побежали, укрываясь за своими машинами. Партизаны стреляли вслед, без умолку хлестала снайперская винтовка, убивая одного за другим вражеских солдат.

— Давай, Сашка, пока они не опомнились! — Романчук хлопнул Канунникова по плечу, подталкивая к лесу.

Канунников, все еще не веря своему спасению, поднялся. Силы почти оставили его. Прекратив огонь, они вчетвером скрылись в густой спасительной темноте леса, оставив врага у взорванного моста с его убитыми и ранеными.

Они добрались до нового лагеря на болотах только через два дня — уставшие, голодные, грязные с головы до ног. На краю болота по очереди дежурили партизаны, надеясь, что кто-то уцелеет и доберется до них. Надежды не было никакой. И когда за спинами не переставая бил пулемет Канунникова, когда Романчук приказал всем уходить и, взяв с собой Савченко и Турчика, побежал назад, остальные поняли, что больше не увидят своих товарищей. Слишком плотный огонь был, чувствовалось, что партизан преследует много вражеских солдат. А тут еще и послышались звуки автомобильных моторов.

…Лещенко обнял командира, Сашку и повел незаметной тропой в лагерь. Воздух в новом лагере был тяжелым и влажным, пахнущим прелыми листьями и сыростью болот. Зоя, уставшая от переживаний, старалась занять себя хоть чем-то. Она помогала разгружать скудные припасы, кормить лошадей, приводить в порядок старые хижины. Мысли ее были там, у горящего моста, в густом дыму, скрывшем от них фигуру Саши, оставшегося прикрывать отход. Она уже смирилась с тем, что больше не увидит его. Смирилась с той острой, режущей изнутри болью, которая понемногу превратилась в тупую, невыносимую тяжесть. Он был героем, он погиб, чтобы они жили.

И вот, сквозь шум ветра в кронах деревьев и приглушенные голоса партизан, до нее донесся знакомый смех. Его не должно быть, но она слышала его. «Я сошла с ума», — решила девушка и опустилась на старое бревно. Зоя замерла, сжав голову руками. Но голоса были все ближе, и тогда девушка решилась, она медленно повернула голову. И увидела его.

Саша. Живой. Несколько исхудавший, с темными кругами вокруг глаз, но целый, невредимый, стоял у землянки и о чем-то говорил с Сеней Бурсаком. Сначала мир для Зои сузился до одной точки. Звуки пропали, оставив лишь оглушительный звон в ушах. Она не могла дышать. Она не верила. Это была галлюцинация, больное порождение измотанной психики.

Но вот он обернулся, и его взгляд встретился с ее взглядом. И тогда в глазах Зои вспыхнул целый мир. Все сомнения, вся боль, вся скорбь — все это разбилось вдребезги о яростную, ослепительную волну счастья. Казалось, в ее широко распахнутых глазах вспыхнуло солнце.

Зоя сейчас не думала. Не вспомнила ни про условности, ни про свидетелей, ни про устав. Ее тело отозвалось раньше разума. С тихим, срывающимся всхлипом, похожим на смех и плач одновременно, она бросилась к нему. Не стесняясь, не думая ни о чем, она буквально взлетела ему на шею, обвив его руками так крепко, будто хотела убедиться, что это не призрак, а живой Саша. И сразу же, не отрываясь, закрыв глаза, засыпала поцелуями его щеки, лоб, виски, уголки губ — все его лицо, смывая поцелуями пыль дорог и копоть боя. Это были не поцелуи влюбленной, а нечто большее — это было причащение к жизни, возвращение самой важной части ее самой, это было молчаливое «ты жив, ты здесь, ты со мной».

И в этот момент из-за спины Саши поднялся особист Сорока. Всего пару дней назад он с каменным лицом и ледяным голосом убеждал Зою, что на войне нет и не должно быть места «глупостям» и «слабостям», что любовь — это роскошь, которую они не могут себе позволить, что сердце должно быть холодным, как сталь оружия. Он видел, как она сжимала кулаки, пытаясь спрятать дрожь, и как ее взгляд говорил, что она не согласна с его догмами.

И сейчас он видел это же самое упрямство, вырвавшееся на свободу в виде бури чувств. Сорока смотрел на них несколько секунд — на трясущиеся плечи Зои, на ее счастливое, заплаканное лицо, прижатое к щеке Канунникова, на его руки, крепко обнимающие ее в ответ.

И вместо очередной лекции о дисциплине капитан Сорока просто отвернулся. И на его обычно непроницаемом, строгом лице дрогнули уголки губ, сложившись в едва уловимую, но самую настоящую добрую улыбку. Улыбку понимания, улыбку, в которой было что-то человеческое, давно забытое. Он промолчал. В этот раз он промолчал, признав, что есть на свете силы сильнее любых уставов и сильнее самой войны.

…Лагерь на новом месте, среди бескрайних болот, еще не обжился. Воздух, густой и влажный, пахнет болотной травой, сырым деревом и дымом, который только-только начал вползать в печные трубы старых бараков. Отряд, измотанный переходом, раскидывал скудный скарб по полуразрушенным домишкам, оставшимся от давно заброшенных торфяных разработок. Но жизнь в нем закипела сразу. Особенно после того, как из чащи стали выходить те, кто отстал в том последнем бою, кто пробивался к своим по окольным тропам. И сам командир отряда Петр Васильевич, и лейтенант Канунников. И новые бойцы, которые остались прикрывать отход товарищей, — Тарас Савченко и Григорий Турчик. Чуть не сбив с ног Бурсака, сын Турчика Володя бросился к отцу с криком «папа!».

Встречи были не такими, как у Зои с Сашей, — не бурными, не стремительными. Женщины замерли на мгновение, вцепившись взглядами в знакомые фигуры. В их глазах не было ослепительного всплеска — там разгорался ровный, глубокий и бесконечно надежный свет, как от прогорающих углей. Словно в их внутреннем мире, затянутом туманом тревоги, вдруг проступил ясный, твердый берег. Муж жив, а значит, все пройдет, перемелется. И войну, и любую нужду выдержим, если он жив.

Руки, красные от ледяной воды, повисли вдоль тела. Жены не бросились навстречу мужьям, а ждали, пока те, хромая, подойдут сами. И только когда они оказались в двух шагах, женщины торопливо, по-хозяйски, вытерли ладони о фуфайки и обняли самых дорогих людей. Кто видел такие сцены на войне, где смерть ходит за человеком постоянно, не сможет забыть их никогда. Как женщина двумя руками прикоснулась к щеке любимого человека, словно проверяя, реален ли муж. Как дрогнули ее пальцы, и как она тихо, почти беззвучно, выдохнула: «Жив…» Он в ответ лишь кивнул, положив свою большую руку поверх ее маленькой, шершавой ладони. Ни слов, ни объятий — только этот долгий, наполненный бездной смысла взгляд и прикосновение рук.

Немолодая женщина — жена Кобякова Ольга, увидев мужа, сначала судорожно сглотнула комок в горле, а потом стремительно принялась поправлять платок на голове, смахивать невидимые соринки с кофты — бессознательный жест, возвращающий к забытой нормальной жизни. И когда он обнял ее за плечи, она не заплакала, а прижалась лбом к его груди и простояла так несколько минут, затихшая, слушая стук его сердца, и по ее лицу текли слезы.

А в это время Романчук уже обходил владения. Он шел неспешно, его сапоги вязли в мягкой торфяной почве. Он осматривал эти покосившиеся, с провалившимися кое-где крышами бараки не как руины, а как будущий дом. Его цепкий, опытный взгляд оценивал прочность бревен, в уме он расчищал завалы, прикидывал, где поставить пулеметное гнездо, а где оборудовать лазарет. Он постучал костяшками пальцев по стене, прислушался, удовлетворенно хмыкнул — строили на совесть.

Он остановился на пороге самого крепкого здания, бывшей конторы, и окинул взглядом раскинувшуюся перед ним картину: дымок над крышами, суетящихся у землянок бойцов и эти сдержанные, полные глубокого чувства группы женщин и мужчин, молча воссоединяющихся среди болотной хмари.

— Да… — тихо, больше для себя, проговорил командир. — Будет нам и дом, и крепость.

Эти непроходимые топи, эта сырая глушь, эти старые стены — теперь их убежище, их опора, их новая надежда. Война отняла у них прежние дома, но здесь, на этой негостеприимной земле, они начинали строить новые дома. Всему свое время, а возвращение, оно впереди…