Максимов и Бурсак явились утром. И несмотря на то, что вошли они тихо, стараясь никого не будить, все равно партизаны, спавшие мертвым сном после нечеловеческой ночной работы, поднялись, встретили товарищей, вернувшихся из города. Елизавета поставила на стол еще теплую кашу, которую держала в кастрюле, завернутой в полушубок. Мужчины накинулись на еду, одновременно рассказывая о результатах своих поисков.

— Это здание сыродельни. Еще дореволюционное. Цеха разрушены, а административное здание сохранилось. Крепкое кирпичное!

— Значит, там и камеры, где содержатся арестованные? — спросил Романчук.

— Там есть подвалы, — подтвердил Бурсак. — Я разговаривал со стариком-сыроделом. Он говорит, что в этом здании хранились дешевые сыры, которым нужна маленькая выдержка. А дорогие сорта хранились в особых помещениях под цехами. Они не пережили обстрелов. А в этом несколько кабинетов, где проводят допросы, там же сидит дежурный, а сами офицеры гестапо живут по квартирам в городе.

— Сколько человек охраны?

— Около двадцати, — ответил Максимов. — Три постоянных поста, два из них суточные, один только ночной — всего десять человек суточного караула. Казарма там же на первом этаже. Занимают две комнаты. Из техники — два легковых автомобиля и грузовик. Вооружение только стрелковое: винтовки у фельдфебелей, а их четыре человека, автоматы.

— Многовато для нас, — покачал Канунников головой. — Их двадцать, а нас семеро, если считать Сороку и Зою. Один к трем соотношение, только нам еще придется здание штурмовать.

— А неожиданность? Фактор неожиданности? — лихо подмигнул Бурсак. — У нас еще пулеметы есть, гранаты. Снять часовых ножами, забросать казарму гранатами и на их же машинах вывезти арестованных в лес, а там пересадить на сани — и айда в самую чащу. Никто и не сунется догонять нас. А? Как я придумал?

— Придумал хорошо, — кивнул Максимов. — Но любая заминка — и к зданию приедут автоматчики из гарнизона. А еще в подвале может быть пост для охраны камер. А если они не захотят сдаваться и будут отстреливаться до последнего, зная, что подмога прибудет очень быстро? Сразу же весь наш план оборачивается провалом. Нет, Семен, тут наскоком не взять, нужно иметь план здания, нужен человек, который бывал в подвалах, кто там сидел. А еще нам после этого нападения придется менять место лагеря. Немцы из кожи вон вылезут, но будут нас искать и прочесывать лес. Надо уходить в большой массив на юго-запад.

— Прав старшина, — согласился с Максимовым Романчук. — Но об этом мы подумаем чуть позже. А сейчас для нас главное — принять самолет, получить груз и доставить его в лагерь.

…Наверное, командование фронтом получало сводку погоды, поэтому и торопило с отправкой самолета к партизанам. Эта ночь, как и предыдущая, была пасмурная, темная, про которую говорят: «Хоть глаз выколи». Партизаны, стоя посреди посадочной полосы, напряженно прислушивались. Они ждали самолет уже около двух часов. Лес, заваленный мокрым слежавшимся снегом, тонул вокруг поляны, как в черной смоле. Воздух был резок и звонок, он обжигал легкие морозной остротой, пах хвоей, талым снегом и горьковатым дымком от костерка, от которого потом будут зажигаться факелы для обозначения посадочной полосы.

Внезапно в ночи издалека донесся звук. Сначала едва уловимый, похожий на комариный звон, он быстро нарастал, превращаясь в знакомое, родное, разрывающее душу прерывистое урчание.

— Наш! — сразу же определил Максимов. — У-2.

— Приготовить факелы! — крикнул Романчук, волнуясь, как на первом свидании.

Уже принимали самолет, уже прилетал Седов, а все равно волнение. Ведь не откуда-то, а от своих, из-за линии фронта самолет. Это многое значит для партизан, живущих и сражающихся в полном окружении врагов день и ночь. И с каким же нетерпением все ждали этой команды, с какой поспешностью все бросились зажигать факелы у маленького костра. И вот уже метнулись тени, огоньки на фоне черного леса, партизаны побежали, каждый к своей пирамиде из сучьев, сухого хвороста и бересты. Эти костры должны были загореться ярко, жарко и сразу все. И гореть они должны недолго, чтобы только дать самолету возможность безопасно сесть. И вот уже огонь, жадно хватая сухую растопку, побежал по сухим веткам. Из мрака возникла призрачная колеблющаяся полоса — несколько костров, вытянутых в линию. Пламя отражалось в тысячах снежных кристаллов, а еще в глазах людей, с надеждой смотревших в небо.

Самолет появился неожиданно. В этом было все мастерство летчика, который не кружил над лесом, выискивая костры или ориентиры. Он увидел огни и сразу вышел на линию посадки. Он не спускался с неба, а словно материализовался из самой ночи, выплыл из-за вершин величественных елей. Это был неторопливый биплан У-2, уверенный и надежный, как крестьянская телега. Его крылья, освещенные снизу алым заревом, казались огромной ночной бабочкой, летящей на огонь. Он прошел низко над поляной, и партизаны, задирая головы, успели разглядеть звезды на фюзеляже, а в кабине — темный шлем летчика.

— Садись, дорогой! — восторженно кричали люди на поляне, размахивая руками, шапками.

Но самолет, пройдя над самыми кострами, снова набрал высоту и растворился в темноте. Мотор его заурчал с новой силой. На поляне воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь треском костров. Сердца сжались от страшной догадки: не узнал? Сомневается? Или это фашистский летчик на трофейной машине? Минута тянулась как вечность. А потом урчание снова приблизилось. Летчик делал новый заход. На этот раз он вел машину хитрее, по более пологой траектории. Было видно, как он «чувствует» полосу, оценивает каждый метр, каждую тень от пляшущих языков пламени. Казалось, он ведет не самолет, а живую, пугливую птицу, которую нужно мягко опустить на землю.

И вот колеса У-2 коснулись подтаявшей снежной корки. Подмяли, проломили ее с хрустом, самолет сделал подскок, а затем побежал, чуть подпрыгивая и покачивая крыльями на неровностях почвы. Вот самолет докатился до конца поляны, развернулся и замер, выпуская из выхлопной трубы последнее облачко выхлопных газов. Мотор смолк, и наступила оглушительная тишина, которую тут же нарушил треск факелов и приглушенные возгласы.

Партизаны бросились к самолету, надеясь пожать руку пилоту, обнять смелого парня. Сколько радости было на этих лицах — уставших, загрубевших от мороза и ветра. Но из кабины показался человек в летном шлеме, державший в руках пистолет, нацеленный на бегущих к нему людей. Летчик с опаской смотрел на бегущих. Он знал все уловки фашистов: могли и форму надеть трофейную, и полосу подготовить ложную. Он крикнул что-то, но никто не разобрал слов летчика, поняв только предостерегающие интонации. Но все узнали этот голос. Седов, это же Седов! Это снова прилетел он! Романчук все понял мгновенно и остановился, подняв руки и приказывая партизанам остановиться. Потом он сделал несколько шагов к самолету и крикнул:

— Андрей! Седов! Свои! — голос его был хриплым, но твердым. — Это я, Романчук!

— Петр Васильевич, вы? Сашка, Лещенко? Ребята!

Партизаны бросились к самолету, радуясь, что все обошлось, что они узнали друг друга. Теперь каждый понял, чего опасался старший лейтенант. Наверняка много было случаев, когда самолет в тылу ожидали не партизаны, а гестаповцы, фашисты с собаками.

Летчик улыбался и махал рукой, останавливая Лещенко с Канунниковым, которые взобрались на крыло самолета, чтобы скорее пожать руку старому товарищу.

— Подождите, дайте отсоединить! — смеялся летчик, и теперь партизаны увидели в свете факелов, что Седов, наклонившись, отрезает кусок парашютной стропы.

В его сапог был воткнут толстый рыболовный крючок, который используют на сомов. Стропа тянулась в заднюю кабину к взрывчатке. Лещенко побледнел, это было хорошо видно даже при слабом свете догоравшего факела. Он смотрел на лицо Седова — молодое, усталое, но с облегчением расплывшееся в улыбке.

— Это что? Ты что? Готов был…

— А у нас так принято, кто летает в тыл, чтобы не попасть в руки врага и груз чтобы не попал. Начнут меня вытаскивать из кабины, и всем крышка!

Партизаны молчали, глядя на рыболовный крючок. Вот так просто летчики готовы были пожертвовать собой. И летали, и рисковали, и готовы были, если придется, взорвать себя с самолетом, грузом и врагом.

— Ну здравствуйте, хозяева леса! — крикнул Седов, улыбаясь. — Чего примолкли? Груз принимать будете?

И все, все страхи и опасения оказались позади. Самолет облепили десятки рук, его хлопали по фюзеляжу, как по доброму коню, доставившему из самого дома, с далекой, но живой Большой земли. Эти же руки облепили летчика, помогая ему спуститься по скользкому крылу на землю. Но время объятий и других проявлений радости сейчас для всех было большой роскошью. Срочно надо было разгружать самолет и отправлять его назад, пока темно, пока он невидим для немецких зениток, пока не поднялись в воздух вражеские «мессеры».

— Что ты нам привез, Андрей? — Канунников стоял первым на крыле самолета и приготовился принимать груз, чтобы передавать его вниз своим товарищам.

— Тротил в шашках по 400 граммов. Наши эксперты сказали, что вам так удобнее будет использовать. Всего 180 килограммов.

— Вот это молодцы, — сказал снизу Максимов. — Как раз для нашей предстоящей операции. С такими шашками ползать будет легче и поднимать на мост тоже. Детонаторы какие передали?

— На всякий случай трех видов, — ответил летчик, передавая картонные коробки. — И химические, и электрические, и для использования бикфордова шнура. Магнето тоже положили и электропровод, кажется, шестьсот метров.

Кроме взрывчатки и сопутствующего оборудования и материалов Седов привез гостинцы из детского дома, в котором сейчас на Урале работала дочь Романчука Светлана. Там были и вязанные детскими руками шерстяные носки, варежки, шарфы, а еще конфеты и шоколад.

— Понимаете, ребята. — Седов замялся, и партизаны почувствовали даже в темноте, что у него перехватило от волнения горло. — Понимаете, ребятишки на Новый год получили гостинцы и договорились все не есть, а половину сохранить и отправить на фронт бойцам. А потом они в Свердловске ходили по домам и собирали подарок бойцам на фронт в честь дня рождения Красной армии и флота. Ребята начитанные, а все благодаря вашей Светлане. Знаете, что они вам к подарку приложили? Посмотрите — вырезка из газеты. Почитайте!

Канунников зажег фонарик и стал читать вслух:

— «24 года дисциплины и труда во имя победы создали вечную славу, имя которой — Красная Армия. Каждый, кто любит свободу, находится в таком долгу у Красной Армии, который он никогда не сможет оплатить. Но мы можем заявить, что Советский Союз получит оружие, деньги и продовольствие, в которых он нуждается. Всякий, кто хочет разгромить Гитлера, должен считать Красную Армию героическим образцом, которому необходимо подражать». Эрнест Хемингуэй[1].

Зоя, помогавшая укладывать на сани полученный груз, подошла к Канунникову сзади, чтобы сказать ему что-нибудь теплое и хорошее. Она очень переживала из-за своего поступка и волновалась за Сашу, который мерз на берегу реки у моста несколько суток. Она вообще хотела сказать ему многое, многое хотела сделать для отряда, чтобы ее не считали глупой своенравной девчонкой. Но когда она подошла к лейтенанту, он протягивал сложенный в несколько раз листок бумаги Седову, готовому вылететь назад.

— Вот, Андрей, — тихо сказал Канунников. — Если будет у тебя возможность, переправь Светлане письмо от меня. У тебя же есть адрес детского дома…

Седов улыбнулся, взял листок и сунул в карман гимнастерки под меховую летную куртку. Туда же отправилось письмо родителей дочери. Зоя опустила голову и отошла. Значит, правда, значит, Саша думает о Светлане, не забыл ее, не выпустил из своего сердца.

Командование учло все запросы партизан отряда «Дяди Васи» и прислало, несмотря на то что зима заканчивается, еще десять комплектов белых маскировочных костюмов. Работа предстояла для многих. Кому-то придется отдыхать, и их заменят другие партизаны. Работа должна продолжаться без остановки. Теперь оставалось доставить груз на трех санях, которые пригнали к самолету партизаны, в лагерь и начать работу по подготовке диверсии на мосту. Романчук рискнул разрешить ехать в обозе Зое, хотя и беспокоился, что она до конца не выздоровела, а все ее уверения в том, что она здорова, были лишь способом вернуться вместе со всеми к боевой работе. И все же она, как спортсменка пятиборья, лучше всех умела управляться с лошадьми, чувствовать их, понимать, влиять на животных. Ведь в пятиборье, в его конном разделе, каждый спортсмен садится на незнакомую лошадь.

Последние объятия, пожелания, улыбки. Седов стал для отряда своим, почти родным, ведь с его прилетами так много связано. Все отошли в сторону, и, чихнув, завелся мотор. Летчик в последний раз поднял руку в меховой перчатке, и самолет побежал по поляне. Он набирал скорость, еще немного, и… все с облегчением вздохнули, увидев, как колеса оторвались от снега и машина, круто задрав нос, поднялась над деревьями.

Ну вот и все — короткое свидание с Родиной закончилось, и снова вокруг только тревожный черный лес, который стал и домом, и укрытием, и другом. Гул мотора стал утихать, а партизаны все стояли и слушали. Неожиданно где-то далеко стали бить «зенитки». Наверняка немецкие, потому что советских зенитных орудий с такого расстояния не услышать. Неужели фашисты увидели Седова, неужели бьют по его самолету? Увы, пока этого не узнать.

— Все, поехали, — приказал Романчук. — Максимов, Лещенко в головной дозор. Канунников, Бурсак — тыльный. Зоя, трогай!

Морозный воздух еще хранил запах бензина и раскаленного металла, как грустное воспоминание о только что ушедшем в небо самолете. Трое груженых саней, глубоко утопая в снегу, тронулись с поляны. Лошади, уставшие от ночного ожидания, фыркали, выдыхая облачка пара, и послушно шли за проводниками. На санях лежало бесценное богатство — ящики со взрывчаткой, ради которых они рисковали очень многим. Была тишина, звенящая, как натянутая струна. На душе у партизан было тревожно, но в то же время не оставляло чувство удовлетворенности. Самолет прилетел, он благополучно сел на подготовленную площадку, груз получен, и можно приступать к реализации плана.

И вдруг где-то вдали послышался гул артиллерийской стрельбы. Что это? Ночью? Артиллерия — это прежде всего боевые действия. Но когда в воздухе с шелестом полетели снаряды, стало понятно — немцы засекли советский самолет, его посадку в лесу. Они определили примерно квадрат, в котором садился самолет, и открыли огонь по этому квадрату, чтобы нанести урон партизанам, которые наверняка получили какой-то груз.

Первые разрывы прозвучали так, будто гигантская дверь захлопнулась и воздух ударил по ушам, по барабанным перепонкам где-то за спиной. Глухой удар «бух», потом еще один. Еловые лапы сбросили с себя шапки снега. Партизаны замерли, обратившись в слух. Но тишины больше не было. Немцы били по квадрату. Они засекли посадку, и теперь огненный капкан захлопывался. Следующий снаряд упал уже ближе, с оглушительным треском, от которого зазвенело в ушах. Лес ахнул, и с треском рухнуло одно из деревьев, полыхнуло огнем, и загорелись ветки старой сосны. Снежная пыль поднялась стеной, в воздухе запахло гарью и развороченной землей. Лошади сразу взбесились. Раньше людей они поняли весь ужас происходящего. Глаза животных налились кровью, с диким ржанием они рванули вперед, сбивая с ног людей, задирая головы. Повозки заскрипели, грозя перевернуться.

— Держи их! Спокойно, спокойно! — хрипло кричал Романчук, но его голос тонул в адской какофонии. — Сорока, помоги Зое!

Снаряды рвались теперь со всех сторон. То где-то в чащобе, осыпая ветки осколками, то совсем рядом, с коротким, как плевок, звуком, вырывая из земли черные фонтаны снега и мерзлой грязи. Каждый разрыв — это был удар по нервам, по ушам. Казалось, сама земля уходит из-под ног. Зоя из последних сил натягивала вожжи, пытаясь удержать взмыленную кобылу, которая била копытами, осыпая ее снежной крупой. Сорока хотел помочь девушке, но и его лошадь сбила с ног, и он теперь просто волочился за санями, держась за вожжи и крича на животных. Впереди появился Максимов. Он бежал, пригибаясь при каждом близком разрыве.

— Командир! Мы слишком кучно идем! — закричал он. — Надо рассредоточиться.

И все поняли самое страшное. Одно прямое попадание в сани со взрывчаткой — и от них, от лошадей, от этого участка леса не останется ничего. Даже воронки. Только пепел.

Романчук, потный, с глубокой ссадиной на щеке, продолжал выкрикивать команды, пытаясь и сам удержать лошадей замыкающих саней.

— Рассредоточиться! — его голос прорвался сквозь грохот разрывов. — Старшина, Сашка, помогайте. Дистанцию между санями! Не меньше пятидесяти шагов! Быстрее!

Это было единственное спасение, единственный шанс спасти хоть что-то, хоть часть груза. Теперь нельзя было двигаться плотной группой, чтобы быть легкой мишенью. Нужно было рассыпаться, ведь враг бил по определенной площади, надеясь на удачу. А это значит, что попадание в сани было бы случайным. Но даже если снаряды и не попали бы в сани, то могли бы быть убиты лошади, погибнуть люди. И партизаны из последних сил удерживали обезумевших от разрывов снарядов лошадей, падали на скользком насте, проваливались в подтаявшие участки, но старались вывезти сани из-под обстрела.

Что началось потом, было похоже на кошмарный танец смерти. Партизаны, обжигая лица ветром, понеслись по лесу, стараясь держать дистанцию. Лошади, подстегиваемые страхом и кнутами, неслись через бурелом, петляли между деревьями. Снаряды продолжали рваться, но теперь их разрывы были не такими сконцентрированными. Один разорвался прямо перед первой повозкой, осыпав Зою, Канунникова и лошадь хвоей и осколками коры. Лошадь оступилась, но не упала, и повозка, проскрежетав полозьями по земле, чудом выкатила из воронки.

— Надо из леса выходить! На опушку! — кричал что есть мочи Максимов. — Через лес не уйдем!

В ушах стоял сплошной гул, мир, казалось, сузился до полосы снега перед полозьями, до спины впереди идущих саней, до свиста и воя, обрывающегося оглушительным грохотом разрыва. Каждый ждал рокового попадания в спину товарища — знака, что огненный круг сомкнулся.

И вдруг, так же внезапно, как началось, стало стихать. Снаряды рвались все дальше и реже, словно артиллеристы переносили огонь, теряя цель. Но это сработал план старшины. Колонна вырвалась из зоны обстрела под прямым углом в сторону опушки. Свист стал доноситься со стороны поляны, которую они уже покинули. Лес редел, появлялись открытые участки местности. Они вырвались. Вырвались чудом.

Когда последние повозки выехали на безопасный участок местности, лошади сами остановились, дрожа всем телом, с повлажневшими от пота боками. Партизаны молча слезали с саней, оглядывались. Никто не верил в тишину. Она давила на уши, привыкшие к грохоту. Смотрели друг на друга — закопченные, с безумными глазами, но живые. И груз, ради которого шли на смерть, был цел. Только теперь, в этой звенящей тишине, их начало мелко трясти.

Бурсак задрал полу пальто и показал дыру от осколка, который каким-то чудом не зацепил его самого. Канунников спрыгнул с саней и поднял воротник полушубка. Он во время этой гонки потерял шапку. Зоя засмеялась и, стянув с шеи шарф, повязала его на голову лейтенанту. Партизаны начали смеяться, глядя друг на друга, чувствуя, что это какой-то обратный эффект после пережитого, после того, как смерть прошла всего в двух шагах от каждого. Романчук уселся на край саней и достал карту. Зоя подошла к своей лошади, поглаживая ее, шепча что-то успокаивающее. Она достала из кармана кусок хлеба, и лошадь благодарно взяла его мягкими губами с девичьей ладони.

— Черт, куда нас занесло? — Канунников и Максимов подошли к командиру.

— Мы были вот здесь, — указал пальцем на карте лейтенант. — До начала обстрела мы ехали вот в этом направлении, а потом… Потом началась эта какофония. Но по прямой мы точно не ехали. Мы старались удержать лошадей, а они метались, выбирали дорогу сами, где им было легче. Мы точно два раза поворачивали.

— Четыре, — поправил Максимов. — Обстрел длился 34 минуты, мы сделали четыре поворота. Первый направо, там был овраг, и мы его чудом миновали, а могли бы в него свалиться. Потом налево, но немного. Потом плутали и еще два раза, и оба направо. Мне, по крайней мере, так показалось.

— Да уж, — покачал головой командир. — Нам всем такое за эти полчаса казалось, что маму вспомнишь. Молодец, старшина, — и время засек, и направление пытался отследить. Осталось понять, точно или нет.

— По времени точно, — пожал плечами Максимов. — А насчет поворотов не уверен. Но если высчитать среднюю скорость, хотя бы пятнадцать километров в час, то мы вполне могли проскакать семь-восемь километров. А может, и больше. В темноте никаких ориентиров. Наверное, придется ждать рассвета и сверяться.

Максимов вопросительно посмотрел на Романчука, и тот согласился. Иного выхода просто не было. Двигаться на уставших лошадях смысла нет, потому что не знаешь, куда едешь. И животным, и людям надо дать отдохнуть, а когда рассветет, найти ориентиры на местности и сверить их с ориентирами на карте, тогда будет понятно, куда и как двигаться.

— Сорока, Лещенко в боевое охранение. Смена через час — Канунников и Бурсак. Разойдитесь метров на пятьдесят. Остальным отдыхать. Максимов, со мной. Проверим, что там на опушке.

Лес стоял черный и безмолвный, как стена. Мартовская ночь, хоть и предвещала скорую весну, все еще дышала ледяным воздухом. Звезды, яркие и колючие, словно осколки льда, застряли в голых ветвях вековых сосен. Сани, глубоко увязшие в снегу, казались крошечным островком жизни в этом застывшем мире. От лошади, покрытой инеем, поднимался густой пар.

Зоя Лунева, кутаясь в полушубок и поджав ноги в валенках, лежала на соломе в санях. Ей было приятно, что рядом сидел, откинувшись на мешок с тротилом, Саша Канунников. Девушка думала о нем и постепенно задремала. Она проснулась от шевеления рядом и поняла, что лейтенанта уже нет, а рядом усаживается капитан Сорока.

— Что там, Олег Гаврилович? — спросила Зоя.

— Спи, орленок, спи. До рассвета еще далеко, — сказал особист, роясь в кисете и доставая оттуда обрывок газеты для самокрутки.

— Не спится, устала очень, — ответила девушка. — А может, от пережитого.

Зоя сдержала вздох. В ушах еще стоял свист ветра, а в висках стучало от напряжения и страха — они чудом ушли от обстрела, заблудились, и теперь единственным их спасением был этот глухой, незнакомый лес. Но страх перед немцами был приглушен другим, более знакомым и потому более гнетущим чувством — ожиданием разноса. Не зря Сорока подсел к ней. Наверное, сейчас будет отчитывать ее. При всех в доме лесника не стал, пока она с температурой лежала, тоже не трогал, а теперь, наверное, будет воспитывать.

Капитан сидел рядом, неподвижный, как одно из лесных деревьев, и молча курил в рукав. Только изредка его лицо и рука освещались огоньком самокрутки. Лицо особиста в темноте было неразличимо, только огонек папиросы на мгновение выхватывал из мрака скулы и глубоко посаженные глаза. Зоя знала, что он не забыл. Не мог забыть тот злополучный день, когда она, ослушавшись приказа, самовольно ушла в город, чтобы самой найти помощников, доказать всем, что она что-то может. Едва не попала в лапы гестапо, едва не провалила явочную квартиру Попова и не погубила их с дочерью Люсей. Когда Зоя вернулась мокрая, продрогшая в лагерь, то отделалась строгим выговором, серьезным разговором и предупреждением, которые ей вынес Романчук, но взгляд Сороки, тяжелый и испытующий, как будто намекал, что разговор еще впереди. Не мог промолчать Сорока, не такой он человек. По его мнению, в отряде должна соблюдаться субординация, быть исключительный порядок и дисциплина. И вот эта ночь, эта вынужденная остановка казались ей той самой ловушкой, которую приготовила ей судьба.

Она с обреченностью ждала, что капитан заговорит именно об этом. Ждала привычной, сухой и точной, критики, разбора ее «политической незрелости» и «партизанского самовольства». Но Сорока заговорил совсем о другом. Его голос прозвучал негромко, глухо, как-то необычно по-медвежьи в этой морозной тишине. Это было так непохоже на Сороку, что Зоя буквально обомлела. Да еще это его обращение «орленок», которое появилось совсем недавно. Еще до ее «проступка».

— Замерзла, орленок? — спросил Сорока, и в его обращении прозвучала неожиданная, почти отеческая нотка.

Зоя вздрогнула, будто от прикосновения.

— Ничего, товарищ капитан. Доживу до рассвета.

— До рассвета далеко. — Сорока сделал медленную затяжку. Огонек осветил его лицо — усталое, изможденное. И он добавил: — А мысли, они на морозе еще хуже мерзнут. Особенно лишние.

Зоя внутренне вся напряглась. Она почуяла подвох.

— У меня нет лишних мыслей, — постаралась твердо ответить девушка. — Думаю, как бы к базе нашей выйти.

— Врешь, — мягко, беззлобно отрезал Сорока. — Ты думаешь о Канунникове. Саше Канунникове.

Имя прозвучало как выстрел в ночной тишине. Зоя почувствовала, как кровь бросается ей в лицо, и поблагодарила темноту, скрывшую ее румянец. Она хотела возразить, что-то крикнуть, но слова застряли в горле комом. Она и правда думала о нем. О его улыбке, о том, как ловко он бросал гранату на тренировках, о том, как он, рискуя собой, прикрыл ее от осколков во время этого ужасного налета.

— Я… я не понимаю, о чем вы, Олег Гаврилович.

— Понимаешь. — голос особиста снова обрел привычную стальную твердость. — И я понимаю. Вижу, как ты на него смотришь. Как светлеешь вся, когда он рядом. Это заметно. Заметно не только мне.

Сорока помолчал, как будто давая Зое осознать тяжесть этих слов.

— На войне, девочка, нет места любви. Это роскошь. Это слабость. А слабость на войне пахнет кровью. И смертью.

— Это неправда! — вырвалось у Зои, и голос дрогнул. — Это помогает выжить! Думать о чем-то хорошем, светлом…

— Помогает? — Сорока резко повернулся к ней. В его глазах, казалось, отразился весь ужас, что он повидал. — А ты знаешь, что было в Польше, еще до тебя, когда мы только там обосновались и пытались найти помощь в городе среди местных? Нашелся там один человек, антифашист, рабочий с завода. Его жена помогала нам. Они любили друг друга. Он пошел ее предупредить, почуял неладное. Его взяли вместе с ней. Под пытками он никого не выдал. А она не выдержала, когда мужу на ее глазах стали ломать пальцы. Сдала двух человек. Из-за любви.

Сорока говорил негромко, но каждое слово падало тяжело, как гиря.

— А лейтенант Канунников? Хороший командир. Хладнокровный. А если он, видя тебя в опасности, бросится напролом? Погубит себя, погубит отряд? Ради чего? Ради твоих глаз? Это поможет выжить?

Зоя молчала, сжимая кулаки. Ей хотелось кричать, спорить, доказывать, что Сорока циник, что он ничего не понимает в настоящих чувствах. Но где-то в глубине души шевельнулся холодный, разумный червячок сомнения. Она вспомнила тот панический ужас, который охватил ее в городе, когда она поняла, что «доктор» — не доктор, а гестаповец. И что ее окружают гестаповцы и вот-вот схватят. Этот ужас был не из-за себя — из-за того, что подвела товарищей, подвела его.

— От нее, от этой любви, — продолжал Сорока, и голос его снова стал усталым и глухим, — одни неприятности. Отвлекает. Делает уязвимым. В нашем деле быть уязвимым — значит быть мертвым. И тянуть за собой других. Ты сильная девушка, спортсменка. Закалка у тебя есть. Побереги ее для дела. Для Победы. А все личное… оставь на потом. Если доживем.

Особист замолчал. В лесу снова воцарилась тишина, теперь казавшаяся еще более гнетущей. И звук обледенелых веток дерева, позвякивающих над головой на ветерке, лишь подчеркивал безмолвие. Зоя смотрела в черноту леса, но видела не деревья, а лицо лейтенанта. И оно вдруг показалось ей не источником силы, а мишенью. Мишенью для врага и для ее собственных ошибок.

— Я поняла, товарищ капитан, — прошептала она, и голос ее был безжизненным, как этот лесной снег.

Сорока тяжело вздохнул:

— Ладно, орленок. Не замерзай. Попытайся поспать. На рассвете двинемся.

Погасив самокрутку, он откинулся на санях. Зоя лежала в темноте, чувствуя, как рушится ее хрупкий, воздвигнутый на любви мир. И мартовская ночь, холодная и беспощадная, длилась еще бесконечно долго, не обещая ни света, ни тепла.

Продрогшие за ночь партизаны стали подниматься с телег, энергично размахивая руками, делая приседания. Романчук, вернувшись ночью, сказал, что дорога рядом и разводить костер нельзя. С рассветом тревога только усилилась, потому что неподалеку были слышны звуки моторов. По дороге двигался какой-то транспорт. Что это? С началом дня оживились перевозки в фашистских гарнизонах. Но немцы так рано не начинают без серьезной необходимости какую-то активную деятельность. У них все основано на строгом порядке. И когда рассвело, Канунников и Максимов снова отправились на опушку на разведку.

— Хуже не придумаешь, — стал рассказывать лейтенант, когда Романчук разложил на телеге карту. — Есть несколько ориентиров, за которые можно зацепиться. Смотрите, вот здесь проходит дорога без покрытия. Изгиб дороги на местности соответствует изгибу на карте и форме окраины лесного массива. Остатки телеграфных столбов — линия проходит под похожим углом относительно дороги. Вот здесь на карте указано, что мы находимся в смешанном лесу, а севернее — сосновый бор. На местности соответствует. Ну и поле — сельскохозяйственное угодье в довоенное время, а сейчас выглядит как запущенное поле, которое раньше обрабатывалось.

— Не факт, ребята, — покачал головой Сорока. — Вполне может быть совпадением.

— Других примет нет, — возразил Максимов, — больше пока опереться не на что. Единственное, что мы можем, — это двинуться в юго-западном направлении, потому что здесь, предположительно, густой лесной массив и мы не наткнемся на фашистов. А потом, через десять километров, свернем на юго-восток и выйдем так же через лес к нашей базе.

— Лошади голодные, уставшие, — снова продолжил Сорока. — Может, не рисковать? Редколесьем на юг, как указано на карте. Проскочим открытый участок и сократим путь километров на двадцать.

— Зоя? — Романчук повернулся к девушке. — Как твое мнение, знаток лошадей, не упадут наши гнедые? Пойдут?

— Голодные, конечно, — ответила Зоя, гордая, что ее спрашивают, с ней советуются, — но за ночь они отдохнули, а как почувствуют, что дом близко, пойдут веселее. Они все чувствуют. Тем более что мы пойдем пешком, а на каждых санях у нас от силы по шестьдесят-семьдесят килограммов груза.

— Да, ситуация! — проворчал Романчук. — Ладно, для нас сейчас самое главное — сохранность груза. Чем дольше идем, тем меньше сил у лошадей остается. И если натолкнемся на врага, это будет решающий фактор. Идем, как предлагает Олег Гаврилович, — коротким путем, но очень осторожно.

— При условии, что мы точно определили наше положение на карте, — тихо сказал Канунников.

— При условии, что мы точно определили наше положение на карте, — соглашаясь, повторил слова лейтенанта Романчук. — Но опираться нам больше не на что. Будем следить за изменением местности по мере движения. Другого выхода не вижу. Саша, ты со старшиной в головной дозор. Если что, сразу давайте сигнал.

И все-таки они ошиблись. Скорее всего, немцы, открыв ночью артиллерийский огонь по тому участку леса, где, предположительно, садился на партизанскую площадку самолет, понимали, что не уничтожили русских. И на всякий случай, чтобы покончить с партизанами в этом районе раз и навсегда, перекрыли выходы из леса, устроили засады возле основных дорог. Ведь, по их мнению, самолет садился не случайно, он привез какой-то груз, и партизаны должны вывезти его из зоны посадки.

Этот мартовский день обещал быть солнечным и морозным. Зима, уже побежденная календарем, цеплялась за белорусскую землю. Лишь в нескольких местах на бугорках уже проступала черная земля и прошлогодняя трава. Но в густых ельниках и оврагах еще лежали нанесенные ветром сугробы, обдающие ледяным дыханием предыдущей ночи. Но днем уже ощущался запах лесной сырости, прелой хвои и далекой, невероятной весны.

Старшина Максимов и лейтенант Канунников двигались впереди маленького обоза, растянувшись метров на пятьдесят. Они были глазами и ушами отряда. За их спинами, медленно скрипя полозьями по подтаявшему насту, ползли трое саней, груженные тюками с взрывчаткой — бесценным грузом. Максимов, коренастый и крепкий, как лесной пень, шел первым. Его опыт был самым ценным в отряде: радист, диверсант, прошедший специальную подготовку и заброшенный в отряд «Дяди Васи», он должен был помогать в выполнении важных и сложных заданий командования, учить партизан азам разведывательно-диверсионной работы и науке выживать в лесах. Его глаза легко схватывали, отличали все особенное, несоответствующее: он легко примечал свежий залом сухой ветки, мог услышать резкий крик сойки — тревожный знак. Он не хуже волка умел читать лесные следы и слушать его тишину.

Тишина эта и насторожила их обоих одновременно. Пропал стук дятла. Смолк щебет птиц в кустарнике. Они вдруг снялись с веток, с шумом пронеслись над кронами деревьев и исчезли. И солнце, пробивавшееся сквозь частокол сосен, вдруг предупредило партизан об опасности. Это неестественное заметил первым Максимов — крошечный блик на фоне серого ствола дерева. Блик, которого не должно быть в безлюдном лесу.

— Ложись! — шикнул старшина, но было уже поздно.

Сухой треск очереди немецкого автомата разорвал лесную тишину. Пуля рикошетом срезала кору с сосны в сантиметре от головы Канунникова, и лейтенант тут же бросился в сторону за дерево и откатился по снегу, занимая позицию. Из-за бурелома, с пригорка, брызнули огненные язычки выстрелов. Засада. Их не меньше отделения, решил Канунников, уже вжимаясь во влажную землю за стволом сосны и давая короткую очередь в сторону пригорка. Человек десять, может, двенадцать! Но выкрики левее заставили засомневаться. Нет, больше, намного больше. И они сейчас бросятся в лес. Они нас тут ждали.

— Максимов! К саням! Доложи: засада, до взвода фрицев. Пусть командир сворачивает на старую гать, отмеченную на карте. Здесь по дороге не пройти. Живо!

Старшина, не говоря ни слова, лишь кивнул. Спорить, оставаться — значило погубить всех. В бою все решает командир, а дисциплина важнее всего. Да и груз был важнее их жизней. Максимов отполз за густой еловый подрост и, поднявшись во весь рост, бросился назад, к обозу, пригибаясь и петляя между деревьями. Пули свистели у него за спиной, впивались в мохнатые еловые лапы, сбивая ветки, осыпая спину партизана еловой хвоей.

Лейтенант остался один. Его задача была — задержать фашистов и дать время обозу свернуть, углубиться снова в лес. Увы, они оказались не в том месте, какое определили по карте. Намного ближе к опушке, к дороге. Лейтенант вел огонь короткими, точными очередями, то и дело меняя позицию. Немцы, поняв, что партизан один, уверенные в своем преимуществе, попытались прижать его к земле огнем и атаковать с двух сторон. Но Канунников, перекатываясь с боку на бок, отползая ужом за соседнее дерево, успевал смотреть в обе стороны и поливать метким огнем врага. Он уложил троих, и немецкая цепь залегла. Он слышал их гортанные крики, видел серые шинели. Сердце колотилось где-то в горле, но руки не дрожали. Он думал о том, что вот так, в глухом мартовском лесу, и проходит его война. Не на широких полях, а вот здесь, у этого поваленного ветром дерева. И может, это его последний бой, но врагу этот бой обойдется очень дорого. За все заплатят фашисты лично ему — бывшему узнику концлагеря Аушвиц, лейтенанту Красной Армии Александру Канунникову…

Максимов, запыхавшись, подбежал к саням, где партизаны, услышав стрельбу, уже заняли оборону.

— Засада! — выдохнул старшина. — Лейтенант велел сворачивать на старую гать, уходить через болото, оно еще должно быть замерзшим! Фрицев много!

— Сорока, сворачивай, — указал рукой направление Романчук. — Веди обоз!

Особист молча дернул вожжами, хлестнул концом их по спине свою лошадь, и та послушно рванулась, сани развернулись, уходя в сторону от гибельной тропы. Максимов посмотрел им вслед, убедился, что они уходят, а Лещенко и Бурсак уже бегут к командиру, срывая с плеч автоматы. Старшина схватил с последних саней два подсумка с магазинами для «шмайсеров», развернулся и побежал обратно — туда, где оставил Канунникова. Он не мог по-другому. Бросить лейтенанта одного — это было не по-товарищески. Через несколько минут он уже полз к позиции Канунникова. Лейтенант переползал, перебегал, снова падал в снег, отстреливаясь от фашистов, держа их на расстоянии. У него явно кончались патроны, на снегу валялись уже пять пустых автоматных магазинов, лицо лейтенанта было исцарапано хвоей, но в глазах горел упрямый огонь.

— Я же приказал… — начал Канунников, но Максимов, не отвечая, бросил ему два подсумка и лег рядом.

— Теперь, лейтенант, вдвоем веселее, — только и сказал он хрипло и дал несколько очередей по немцам.

Появление подмоги озадачило немцев. Они ждали, что сопротивление вот-вот будет сломлено, а тут огонь удвоился. Максимов, меткий стрелок, уложил еще одного. Они отползали дальше в лес, ведя огонь, уводя за собой преследователей. Они слышали, как сани уже скрылись в глубине, звук полозьев затих. Их задача была выполнена. Груз спасен.

Теперь оставалось самое страшное — уходить самим, не оставляя следа. А если уйти не удастся, что скорее всего, то погибнуть с честью и забрать с собой как можно больше фашистов. Партизаны поднимались и бежали сквозь лес, и снова падали в снег, и снова огрызались автоматными очередями. Но немцы шли по пятам, как гончие. Пули свистели все чаще и все ближе. Фашистам удалось обойти партизан с двух сторон, угроза окружения снова нависла над ними. Патроны таяли на глазах. Вот у Канунникова щелкнул затвор на последнем магазине. Вот Максимов отшвырнул свой автомат и размахнулся — в немцев одна за другой полетели две гранаты. Взрыв прямо, взрыв левее! В ответ крики, проклятья, вопли от боли.

Пока враг был в замешательстве, партизаны отбежали к заросшему оврагу, глубокому, с обледеневшими склонами. Немцы окружали. Выхода не было. Канунников и старшина смотрели друг на друга, два бойца, прикрывших обоз в промерзлом белорусском лесу. Оба понимали, что это конец. Без надежды на что-либо. Без патронов. Три гранаты и два пистолета — слишком слабая надежда спастись, скорее просто отсрочка смерти.

— Ну что, старшина, похоже, приехали, — тихо сказал Канунников, и в его голосе не было страха, а лишь усталость и горечь.

— Еще поглядим, лейтенант, — упрямо буркнул Максимов. — Я еще с женой не попрощался.

Канунников вспомнил, как в Польше он укрывался от преследовавших его фашистов с собаками, погрузившись с головой в ледяной ручей. Здесь ручьев, озер и речек не было, но вот этот склон, который ведет на дно оврага, к старому высохшему руслу ручья, заваленному буреломом… Это был слабый шанс на спасение, отчаянный, но все же шанс.

— За мной!

Они скатились по скользкому склону, уходя в бурелом, как рыбы в воду. Немцы, подойдя к краю оврага, дали несколько длинных очередей наугад, вдоль склона. Пули цокали по сухим сучьям. Партизаны, прижавшись друг к другу, втиснулись под корни вывороченного дерева. Фашисты открыли ураганный огонь по валежнику, но ствол дерева, его комлевая часть, толстый слой смерзшейся земли защищали как броня. Неожиданно выстрелы прекратились, и наступила тишина. И вдруг удар неподалеку, как будто сверху что-то бросили. Потом еще один и еще. Гранаты! Партизаны закрыли головы руками, вжавшись в землю. Близкий взрыв заставил землю подпрыгнуть, ударил в ноздри кислой вонью сгоревшей взрывчатки. Осколки стегнули по корням, взрыли землю возле ног. Второй взрыв почти рядом и третий чуть дальше. Комья мерзлой земли падали сверху, рассеивался дым, а немцы уже уходили. Офицер выкрикивал какие-то команды, и звук торопливых шагов удалялся. Снова автоматные очереди, но уже дальше в лесу. Еще очереди. Немцы потеряли партизан, решив, что те скрылись в лесу.

Максимов и Канунников еще долго лежали, отдыхая, в этом заваленном буреломом овраге. Затаившись под нависшим корневищем, они слушали удаляющиеся шаги. Они были живы. Жар разгоряченных тел улетучивался, и мартовский холод начинал забираться под одежду. В карманах не осталось ни крошки хлеба, а до лагеря было несколько километров враждебного леса. Может быть, десять или двадцать. Но они были живы. И тишина, наступившая после боя, была теперь не грозной, а почти милосердной. Они выполнили свой долг, и им повезло остаться в живых.

— Так что ты там, Егор, про жену говорил? — улыбнувшись, спросил Канунников.