Романчук стоял у стола, уперев кулаки в разложенную карту. Замерзший Максимов держал кружку двумя руками и небольшими глотками пил травяной отвар, с наслаждением ощущая, как в промерзшее до костей тело возвращается тепло. Елизавета подошла сзади к старшине и накинула ему на плечи полушубок. Канунников сидел рядом и, водя карандашом по карте, рассказывал о системе охраны моста. Об особенностях охраны в ночное время и в дневное. Командир понимал, что дальнейшее наблюдение ни к чему не приведет. Только напрасно поморозит своих бойцов, и все. Тайно к мосту не пройти, по льду тоже, потому что река просматривается и простреливается.

— Тело все еще лежит? — спросил Романчук про убитого Макара.

— Лежит, — ответил Максимов. — Странно, что немцы никого не отправили проверить, во что они в ту ночь стреляли.

— Не отправили, потому что дела им нет до людей, — со злостью ответил Романчук.

Максимов неопределенно пожал плечами, помолчал, а потом задумчиво проговорил:

— Оно, конечно, так. Это если в целом судить. А если в частности? Служба остается службой. Вот вы, товарищ капитан, когда на заставе служили, вы бы после того, как ваш «дозор» или «секрет» увидел в темноте движение и открыл бы ночью огонь, поутру послали бы группу посмотреть, что там ночью шевелилось и куда ваши бойцы стреляли? Обязательно послали бы. И сами бы с ними отправились! Так ведь?

— Так-то оно так. — Романчук посмотрел на старшину. — Ты, стало быть, думаешь, что фашисты стреляли для острастки, а не потому, что хорошо видели двух человек на льду? Ну, может, ты и прав, Егор Фадеевич. Только нам это сейчас никак не поможет. Заметен человек на льду возле моста даже ночью. Это факт.

— И этот факт, товарищи, — вставил Канунников, — говорит нам о том, что у нас нет другого выхода, как с боем пробиться к мосту, неся с собой взрывчатку, и взорвать его. Или напасть на железнодорожный эшелон во время прохождения его по мосту и тоже взорвать. Ничего другого я предложить не могу, командир.

— В обоих вариантах отряду крышка, — подал голос Сорока, сидевший у окна. Но вдруг он повернул голову, бросил взгляд на улицу и крикнул: — Бурсак бежит! Не стряслось ли чего!

Партизаны схватились за оружие. Романчук и Канунников выбежали на улицу навстречу Семену, но тот только махнул рукой.

— Нет, не немцы! Я просто спешил очень. Ребята, Зоя пропала!

В доме Бурсак буквально рухнул на лавку и с благодарностью посмотрел на кружку воды, которую ему подала Елизавета. Выпив воду и вытерев рот, Семен начал рассказывать о том, как Зоя неожиданно и без всякого предупреждения ушла из дома Попова, пока тот был на работе. Ни слова она не сказала и Люсе. А на следующий день неподалеку слышна была стрельба. Кто и с кем — неизвестно. Лещенко пока остался в городе, чтобы попытаться выяснить все о той перестрелке.

— Мне кажется, что с Зоей беда, — хмуро заявил Канунников. — Не могла она ослушаться и самовольно уйти в город, никого не поставив в известность.

— Так ушла же! — возразил Сорока.

— Она могла выйти по какой-то причине на пару минут, — упрямо продолжил лейтенант. — Увидела что-то на улице, например лицо знакомое. Не собиралась уходить, поэтому и не предупредила никого. Даже Люсю. Но что-то случилось.

— Если она попала в руки гестапо, то немцы знают уже о наших планах, — проворчал Сорока.

Партизаны обернулись и с негодованием посмотрели на особиста, но никто так и не произнес ни слова. Каждый понимал, что фашисты умеют развязывать языки, они не будут ограничивать себя морально-этическими терзаниями по поводу методов допросов. И теперь предстоит принимать важное решение. Но каждый понимал и другое: приказ командования должен быть выполнен в срок. Несмотря ни на что. Но одно дело с головой бросаться в смертельную схватку и все же взорвать мост, а другое дело — знать, что враг стягивает вокруг тебя кольцо.

— Нужно менять базу, — после недолгого молчания сказал Романчук, и все посмотрели на командира.

Да, Зоя могла не выдержать пыток и выдать место базирования отряда. Тогда приказ командования точно останется невыполненным. Петр Васильевич понял взгляды товарищей и горячо произнес, переходя чуть ли не на крик:

— Черт, я не думаю о том, что Зоя выдаст нас, это место! Вот. — он ткнул пальцем в сторону Сороки. — Олег еле выбрался из переделки, потому что немцы рыщут вокруг леса, вокруг тех мест, где мы можем принимать самолеты. Они помнят о первом нашем самолете, который выскользнул из их лап, они знают о посадке транспортника с грузом для нас. Они устраивают засады на опушках, пытаясь перехватить наших разведчиков, и пытаются вычислить наши маршруты передвижения. И то, что дома лесника нет на карте, не значит, что они не думали об этом месте и не попытаются устроить облаву. Уж что они точно знают — что нас не очень много. И они знают, что мы бываем в городе.

— Сейчас нам уходить некуда, — мрачно вставил Канунников. — Место для новой базы не готово. А уходить, как мы это сделали в Польше, в город, возможности нет. Нет у нас такого надежного человека, как Агнешка. На Попова, на любого из железнодорожников немцы будут думать в первую очередь. Я уверен, что за всеми рабочими установлено наблюдение. А в мастерские наверняка подбросят провокатора-предателя, который будет втираться в доверие.

— У рабочих нет опыта подпольной работы, они легко провалятся, — согласился Сорока, а потом посмотрел, щурясь, на Романчука. — Командир, а ты уверен, что инженер Бойко действительно страдает старческим маразмом?

— Ты хочешь сказать… — начал было Романчук и замолчал.

— Это хорошее прикрытие, я тебе это скажу как контрразведчик. И немецкие агенты часто используют такую маскировку. Например, сошедшая с ума мать, которая якобы потеряла в огне или при бомбежке своих детей, которая ходит по железнодорожной станции и зовет их. А сердобольные красноармейцы ее еще и подкармливают из жалости. А она эшелоны, танки и личный состав считает!

— Надо осторожно расспросить библиотекаря Марию Кирилловну, — тихо засмеялся Бурсак.

— Это еще кто? — удивился Романчук.

— Библиотекарь, — развел руками Сенька. — Добрая женщина, как и все библиотекари не от мира сего — с хорошими и добрыми странностями, — которые считают, что книги спасут мир. Эта библиотека, в которой она работала до войны, вообще-то считалась железнодорожной. Она хорошо знает семью Попова, а когда Люся стала выздоравливать и перестала быть заразной, она навещала девочку и принесла ей почитать книги, чтобы та не торопилась вставать с постели.

— Она тебя видела? — насторожился Сорока.

— Нет, конечно, — засмеялся Бурсак. — Лещенко был в городе, а я спрятался по совету Попова в шкафу. Но разговор слышал, а потом про Марию Кирилловну расспросил Попова.

— Ладно, проверим. — Романчук обвел взглядом партизан. — Завтра утром мы с Семеном идем в город.

— Лучше идти всем, — посоветовал Канунников. — Немцы явно настороже, и вам нужна группа прикрытия.

— Группа прикрытия нужна сейчас нашей партизанской базе, куда фашисты могут нагрянуть в любую минуту, — покачал головой Петр Васильевич. — Вы со старшиной опытные бойцы, а Лещенко и Бурсак уже хорошо изучили город, ориентируются там.

— Командир прав, — согласился Максимов. — Нам с тобой, лейтенант, придется дальнее патрулирование устраивать, чтобы вовремя заметить приближение фашистов, если они сунутся в лес большими силами.

…Все собрались в заброшенном доме, у которого не было одной стены и крыша свалилась на одну сторону и хорошо держалась на бревенчатой стене, хотя с виду казалось, что она грозит рухнуть в любой момент.

Попов вопросительно смотрел на партизан, но Романчук сразу объяснил ему, что есть опасность, что немцы следят за его домом. Задание Матвею Захаровичу дали простое, но очень важное. Он должен был осторожно, не вызывая подозрений своими расспросами, выяснить, встречается ли инженер Бойко с Марией Кирилловной, поддерживают ли они какой-то контакт. Женщина сохранила множество книг, перенеся их к себе домой, когда после боев в их городе библиотека оказалась разрушенной. Она и теперь ходит на развалины и находит там целые книги или пострадавшие частично. Библиотекарь говорила, что потом можно будет заменить переплеты, пострадавшие от огня или воды, если сами блоки целы.

— До книг ли тогда будет, — покачал головой Бурсак. — Тут вон полстраны разрушено, домов, заводов скольких лишились, а она собирается книги переплетать.

— Если не будет книг, то не стоит и восстанавливать страну, — вдруг возразил Лещенко. — Книги, Сеня, это знания, это воспитание детей. Не может быть без книг государства, общества.

— Да я же об очередности, — возмутился молодой инженер, — я же не говорю, что они не нужны и что их не надо переплетать или печатать…

Иван Евгеньевич Бойко брел по улице, еле волоча ноги, шаркая по грязи подошвами больших, не по размеру ботинок. Его шея и нижняя часть лица были замотаны до самых глаз рваным шарфом, старая бесформенная солдатская шапка-ушанка и вязаные перчатки без пальцев дополняли образ старика. Инженер не шел, а брел, как в тумане, по улице, не поднимая глаз, не обращая внимания на редких прохожих. С ним уже давно никто не здоровался, даже те, кого он хорошо знал. Все считали, что Бойко окончательно выжил из ума, превратившись из некогда известного талантливого инженера и ученого лишь в тень человека.

Обходить свой дом через всю улицу к калитке Бойко не стал. Он часто пользовался этим разрушенным участком забора, чтобы пройти через запущенный сад к дому напрямик. Вот и сейчас, бредя по улице, шаркая ногами, старик остановился на миг возле пролома в заборе и шагнул мимо разросшейся черемухи под густые неопрятные ветви яблонь. Рука уже скользнула в карман, привычно нащупывая ключ от двери, когда дорогу инженеру перегородил человек в черной полицейской шинели.

— Гулять ходил, инженер? — с усмешкой спросил мужчина и, подойдя к старику вплотную, вытащил его руку из кармана, разжал кулак и взял из него ключ от двери. — Из ума выжил, а дверь по-прежнему на замок запираешь, а? Давненько я за тобой наблюдаю, Бойко, а ты, видать, и забыл уже про меня. Забыл, как участковому заявление писал на меня?

Полицай похлопал по карманам старика, ощупал его одежду, а потом толкнул костяшками пальцев в живот.

— А это что у нас тут? А ну-ка, показывай!

Бойко безвольно опустил руки, а полицай принялся рывками нетерпеливо расстегивать пальто старика, отрывая пуговицы. Бойко не сопротивлялся, глядя себе под ноги с какой-то унылой обреченностью. Он даже не поднял головы, когда полицай выдернул из-под его брючного ремня потрепанный учебник для вузов с библиотечным штампом на обложке.

— Дурочку валяем, значит? — с довольным видом усмехнулся полицай. — Что у нас тут, что почитываем, а? «Сопротивление материалов»! То-то я гляжу, Мария Кирилловна все на развалины ходит, а она, значит, книжки достает оттуда. И кому она еще почитать дает про сопротивление материалов? Какие такие материалы не должны сопротивляться, а? Может, ты чего задумал, профессор? В гестапо ох как давно тебя ждут, вопросы тебе задать хотят. Уж я им намекну, на какую тему задавать вопросы, я тебе, падла, припомню и заявления твои, и что считал меня ниже себя. Ишь, ученое семя…

Договорить полицай не успел, он даже не сразу понял, куда это смотрит Бойко поверх его плеча. А инженер просто увидел того самого человека, который приходил к нему недавно и разговаривал про железнодорожный мост, напоминал, что Бойко когда-то консультировал этот строительный проект. Этот мужчина неожиданно и почти беззвучно появился за спиной полицая Фролова, и тот вдруг широко раскрыл рот, вытаращил глаза и повалился на подтаявший снег лицом вниз. А из его спины пониже лопатки торчала рукоятка финки.

Мужчина подошел, присел на корточки возле убитого, но первым делом стал не нож из его спины вытаскивать, а поднял учебник, выпрямился в полный рост и, смахивая воду с обложки, протянул книгу инженеру.

— Вот, возьмите. Она ведь нужна вам? А этот, видать, обиду на вас имел большую? Сразу понятно, что злой, завистливый был человек.

— Как же вы это… — Бойко кивнул на тело. — С ним-то как?

— Разберемся, — усмехнулся мужчина и обернулся к дому.

Из-за деревьев вышли двое, вежливо поздоровались с инженером и, деловито подхватив убитого под руки, уволокли его тело куда-то за дом. Мужчина внимательно посмотрел на Бойко, как будто оценивал, будет ли тот снова изображать полоумного, и предложил:

— Может, зайдем к вам, а то на улице разговаривать неудобно, да и не хотелось бы, чтобы кто-то увидел нас вместе. Мне и правда с вами нужно поговорить. Это важно, Иван Евсеевич, поверьте.

Бойко, видимо по привычке, молча двинулся к дому, и Романчук последовал за ним, бросив взгляд на Бурсака и Лещенко, которые укладывали тело полицая на большие салазки и сверху накрывали хворостом. Инженер открыл дверь, вошел, впустив за собой гостя, и наконец заговорил:

— Снимайте верхнюю одежду. Я могу чай заварить. Водки, простите, нет.

— Не нужно ни чая, ни водки, Иван Евсеевич, — улыбнулся партизан. — Да и снимать верхнюю одежду я лучше не буду. Времена такие, что может статься, что придется через окно удирать, если появятся эти, в черных шинелях, или фашисты. Так поговорим, если вы не возражаете.

Бойко слушал Романчука спокойно, без эмоций. Может быть, он от рождения был человеком флегматичным, но, скорее всего, эти месяцы фашистской оккупации сделали свое дело, месяцы, в течение которых Бойко играл роль сумасшедшего старика, окончательно выжившего из ума. Сейчас он сидел на диване напротив гостя, закинув ногу на ногу, и слушал, спокойно протирая носовым платком старомодные очки.

— Ну, я вас с самого начала правильно понял, — ответил инженер, когда Романчук закончил говорить. — Поэтому, простите, и прикидывался. Опасался, что вы провокатор. Мост, говорите? Да, я хорошо знаю этот проект. Проект был непростой по тем временам, и много, так сказать, копий было сломано при его защите. Ошибки были, не все учтено при расчете несущих конструкций, не те сплавы применялись, что значились в проекте. Кстати, я был прав с самого начала, и потом уже, после сдачи моста в эксплуатацию, пришлось администрации путей сообщения дополнительно укреплять конструкции.

— Значит, есть слабые места? — оживился Романчук.

— Слабые места есть у любой конструкции, — пожал плечами инженер. — Каждая рассчитывается на определенные нагрузки в определенном направлении, в определенных точках приложения. Просто эти слабые места не являются слабыми при обычном воздействии, но с учетом стихийных сил природы. Но взрыв не является силой природы. Это воздействие на определенную точку с многократным превышением нагрузки. Важно понимать, что вы хотите сделать с мостом.

— Ну, по большому счету — уничтожить его, — развел руками Романчук.

— По большому счету это возможно, — в тон собеседнику ответил инженер, — но практически выполнить эту задачу очень сложно, трудоемко, даже при неограниченном количестве взрывчатки. Разрушение моста полностью — это разрушение материалов, из которых он изготовлен. То есть всех металлических конструкций, которые собраны в секции, целиком разрушение бетонного основания и тому подобное. Могу предположить, что тут важна четкая постановка задачи. Не разрушение полностью, а нанесение повреждений, которые бы препятствовали на длительный период эксплуатации моста как единой конструкции. Проще говоря, сделать так, чтобы определенное время мостом нельзя было пользоваться. А для этого проще всего обрушить одну из секций моста. Восстановление трудоемко, и времени на это уйдет много. Да и осуществить это проще всего.

Инженер достал из стола лист бумаги и стал набрасывать схему, комментируя каждую линию. Он показал, где тридцать лет назад была авария, как восстановилась конструкция и куда лучше заложить взрывчатку, чтобы нарушить именно этот узел конструкции, имеющий более низкую прочность.

— Если тротил, — в заключение заявил инженер, — то вот сюда, где на втором «быке» стыкуются два пролета моста. Третий пролет лежит прочно, а второй под сомнением. Я думаю, что не меньше ста пятидесяти килограммов взрывчатки нужно уложить вот в это место.

— Значит, только по мосту можно туда добраться, — вздохнул Романчук.

— Ну почему же, — пожал инженер плечами. — Там лестница есть для обслуживания и осмотра конструкций. Она на каждом «быке» есть от самого уреза воды и под каждым пролетом тянется горизонтально. Можно со льда подняться…

Зоя проснулась сразу, будто от толчка. Состояние тревоги не оставляло ее всю ночь. Девушка помнила, что часто просыпалась и снова впадала в какое-то полуобморочное состояние. Бабушка! Партизанка улыбнулась, вспомнив, как старушка открыла ей дверь, как всплеснула руками и принялась ухаживать за уставшей, замерзшей незнакомой девушкой. «Она меня спасла, — подумала Зоя, — и это не преувеличение. Если бы я не вышла к этой деревушке, то точно упала бы в лесу и уснула. И замерзла насмерть».

— Куда ты, деточка? — всполошилась старушка, поднявшись на своей лежанке.

Зоя пощупала свою одежду, висевшую на веревках у печи, и стала одеваться. Бабушка сунула ноги в валенки и подошла к девушке.

— Куда тебя несет-то? Ведь простуженная вся, хворь заработаешь какую, потом всю жизнь маяться будешь!

— Спасибо вам, бабушка, за все. — Зоя прижала к груди свою кофточку и с улыбкой посмотрела на хозяйку. — Мне правда надо уходить. Там друзья мои в беде, да и вам нельзя меня прятать. Нагрянут фашисты или полиция, и несдобровать вам, что меня привечаете.

— Да нет у нас никого, — сокрушенно покачала головой бабушка, — и носа не кажет сюда никто. Живем сами, как можем.

Зоя оделась, обняла напоследок старушку, не зная, какими словами благодарить ее за доброту и тепло. Девушка понимала, что баба Матрена, как назвалась старушка ей вчера, была бы рада, если Зоя останется. Трудно одной и тоскливо, когда в деревне людей-то почти не осталось. Одни старики. Но мысли Зои были сейчас далеко — там, в Циховичах, рядом с мостом, который девушка должна взорвать. Или хотя бы придумать, как взорвать, чтобы помочь своим товарищам. Девушка понимала, что ей предстоит тяжелый путь возвращения в город, но надо было идти. Фашисты будут ее искать, но Зоя намеревалась быть очень осторожной и не попасться во второй раз. А если уж придется, то последнюю пулю она оставит для себя. Не дастся живой в руки врага!

Городок встретил партизанку пасмурной погодой. Зоя не меньше получаса просидела на стволе поваленной березы на опушке, отдыхая после долгого перехода. Ей предстояло провести ночь где-то в заброшенном здании, которых было много в Циховичах, но сейчас вечер она проведет в наблюдениях за мостом. Возможно, что-то изменилось. А еще надо подобраться поближе к маневровому паровозику на запасных путях. Очень хотелось забраться в кабину и попытаться понять, как им управлять. Может, она сама справится? Но Зоя не имела ни малейшего представления, как управлять этой махиной, как растопить котел.

Зоя не успела опомниться, как ноги ее снова привели к базару. Ей не давала покоя мысль о Марьяне и ее отце. Хотелось хоть как-то намекнуть, что за домом, за самой девушкой установлено наблюдение гестапо. И тут до партизанки дошло, что если за Марьяной следят, то подходить к ней нельзя. Тем более после перестрелки. «Дура, — снова обругала себя девушка. — Я сама снова лезу в лапы фашистов. Но я хочу предупредить Марьяну». Зоя отошла за старые развалившиеся прилавки и стала осматривать базарную площадь, ища знакомое лицо. И вдруг она почувствовала прикосновение. Мягкое, еле заметное. Наверное, и почувствовала Зоя его потому, что была так напряжена. Чья-то рука пыталась проскользнуть в ее карман. Девушка мгновенно повернулась и увидела перед собой лицо парня лет двадцати, одетого не очень опрятно. На лице незнакомца, пытавшегося забраться в ее карман, блуждала глупая улыбка. Ствол пистолета, который успела выхватить партизанка, уперся парню в живот. Зоя едва не выстрелила, и удержало ее то, что парень больше не нападал. Это же просто вор, карманник!

— Тихо, тихо, — продолжая глупо улыбаться, пробормотал парень. — Ты чего сразу стволом тычешь. Я же пошутил! Шуток не понимаешь? Я познакомиться хотел!

— Ты, гад, обокрасть меня хотел! — со злостью сказала Зоя. — Если бы я не почувствовала твою руку, так бы и вышло!

— Да ничего бы не вышло! — рассмеялся парень. — Хотел бы украсть, так украл бы, а я специально сделал так, чтобы ты заметила. Ты мне понравилась, вот и решил познакомиться.

Девушка опешила от таких объяснений и теперь не знала, как себя вести. Но глаза у парня были такие бесхитростные, они так светились беззаботным весельем, что она все же опустила руку, а потом вообще сунула пистолет в боковой карман пальто.

— Ты кто такой? — спросила Зоя строго.

— Человек! — парень развел руками, как будто хотел сказать, что вот он весь здесь и скрывать ему нечего. — А зовут меня просто Яшка. А тебя как?

— Зоя, — машинально ответила девушка и бросила по сторонам тревожный взгляд и спросила: — Так ты вор, что ли?

— Я вольный человек, — тихо рассмеялся парень. — Я никому не нужен, мне никто не нужен. Мне ни до кого нет дела, и до меня нет никому дела. Все так живут, и я!

— У тебя что, нет семьи, близких людей?

— Не-а! — мотнул Яшка головой.

— И никогда не было? Ты сирота?

— Раньше все было, все как у людей, — с показной беззаботностью отозвался вор. — Работал даже, как все люди вокруг. На железной дороге. А потом ничего не стало!

— Как это? — удивилась Зоя. — Для всех война — это страшное горе, не только для тебя. А ты что же? Враг пришел, ты и лапки поднял?

— А где враг, где друг? — нехорошо улыбнулся Яшка. — Это прошлым летом враг пришел, а до этого я два года в колонии провел. И знаешь из-за чего? Из-за ведра угля для соседской старушки, у которой никого не осталось, которой некому было помочь. А следователю было все равно. Ну, вот теперь и мне все равно!

— Ну и катись тогда колбаской по Малой Спасской! — огрызнулась девушка и, оттолкнув Яшку плечом, пошла в сторону окраины.

Она шла, продолжая думать об этом пареньке. Ясно, что он слабый, безвольный. Но и злобы в нем нет. Плывет по течению, как щепка в реке. Ему удобно, и никому ничем не обязан. Оставаться в стороне от войны в такое время безответственно и даже подло. А ведь какую пользу мог бы принести. Он же железнодорожник, мог бы помочь.

Яшка догнал Зою у запасных путей. Он встал у нее на дороге и протянул плитку шоколада в незнакомой упаковке с надписью по-немецки.

— Хочешь? Угощайся! У меня еще есть. А когда кончится, я еще раздобуду. Ты же есть хочешь, я вижу. Это немецкий. Не обеднеют.

Говорил Яшка с усмешками, явно стараясь понравиться Зое. Изображал из себя бесстрашного, ловкого парня, который все может, все умеет и никогда не пропадет. Девушка посмотрела на него, потом разорвала упаковку и отломила кусок шоколада. Она ела и продолжала рассматривать Яшку, пытаясь понять, а можно ли ему верить или нет. Наконец желание довести дело до конца пересилило, и она решилась.

— Слушай, а хочешь мне помочь?

— Запросто, — небрежно дернул плечом вор. — Ты только скажи, чего надо, и я все достану.

— Мне не надо доставать. Ты кем на железной дороге работал?

— Помощником машиниста, а что?

— Паровоз сможешь сам вести? — Зоя прищурилась, глядя парню в глаза. Испугается или нет?

— Так дело нехитрое.

— Пошли, — кивнула Зоя и повела Яшку к железной дороге.

Он молча шел, не расспрашивая, только поглядывая сбоку на девушку, на ее лицо. Партизанка понимала, что нравится парню, и решила на этом сыграть. Дойдя до запасных путей неподалеку от моста, Зоя указала на маневровый паровоз. Яшка самодовольно усмехнулся и снова небрежно дернул плечом.

— А чего тут сложного? Ну, паровоз! Растапливай топку, поднимай давление — и пошел. А тебе зачем?

Зоя решила, что рано еще говорить о своих целях. Она рассмеялась и игриво щелкнула Яшку по носу, пообещав рассказать все потом, когда время придет. Вор согласился, только заявил, что надо глянуть в кабину на приборы и все такое. У девушки закралось сомнение, а не врет ли Яшка? Может, он толком-то и не умеет водить паровоз, а только бахвалится.

— Пошли глянем, — он кивнул в сторону паровоза.

— Не сейчас! — схватила парня за рукав Зоя. — Видишь, там немцы. Давай как стемнеет?

— А что я в темноте увижу? Лучше уж в сумерках, — предложил Яшка.

Они разошлись в разные стороны, чтобы не привлекать внимания, договорившись встретиться на этом же месте через два часа, когда начнет темнеть. Зою от нетерпения бросало в жар. Неужели может получиться? Она не думала о том, как реализует свою идею. Наверное, придется идти в лагерь и говорить о том, что она придумала и как нашла человека, который обещал ей помочь. А может, поговорить с Яшкой, может, он знает, где и как украсть взрывчатку? Вот было бы здорово явиться в лагерь и небрежно бросить командиру, что задание командования выполнено, что мост взорван. Мол, принимайте работу, товарищ командир. Сама справилась. Эта мысль так захватила девушку, что она еле усидела в развалинах до оговоренного времени. Единственное, что она твердо решила для себя, это убедиться, что Яшка справится, что он согласен помогать. А уж потом можно заводить с ним разговоры про взрывчатку и так далее.

…Яшка ждал на месте, сидя на каком-то ящике, и курил немецкую сигарету. Зоя сразу разозлилась. Ну разве можно, ведь дым от сигареты виден издалека, он поднимается над тем местом, где курит Яшка. И внимательный человек обязательно обратит внимание на этот дымок. Партизанка проскользнула между сложенными старыми шпалами и кучей щебня и устроила своему помощнику разнос за такую неосторожность. Яшка только рассмеялся, ведь никого нет, а Зоя собственной тени боится. Ладно, решила девушка, она потом устроит ему ликбез по конспирации и осторожности работы в тылу врага. Слишком самоуверенный, и добром это не кончится.

Снег вдоль путей осел, превратившись в грязную кашу, пропитанную запахом гари. Вообще воздух на железной дороге был кисло-горький. Наползли сумерки, и серое небо медленно начинало сливаться с землей. Тени оживали и становились длинными и предательскими. Зоя то и дело останавливалась, чувствуя за спиной горячее дыхание Яшки. Она снова остановилась, потому что по путям скользнул прожектор паровоза, который на стрелке ушел на другую колею. Яшка что-то прошептал и нетерпеливо толкнул девушку в спину.

Зоя нервно покусывала губы. Она провела рукой по карману, где ощущалась тяжесть пистолета. Волнение переполняло партизанку. Она была очень близка к своей цели, к тому, чтобы доказать всем, что и она чего-то стоит, и она может организовать диверсию. Каждый шаг по хрустящему насту отдавался в висках гулким стуком. Этот паровоз был для нее не просто грудой железа. Он был ключом. Ключом к доверию командира, к доказательству того, что она, хрупкая девушка, может нанести врагу удар, который запомнится. Перед глазами уже стояла картина, когда нагруженный взрывчаткой паровоз, пыхтя и обдавая все вокруг клубами белого пара, вырывается на мост и перепуганные немцы бегут следом, кричат и стреляют. Но остановить махину уже не могут, потому что на паровозе нет людей, он едет сам, как ревущий стальной огнедышащий зверь. Взрывчатки не было. Это была дыра в плане, огромная и тревожная. Но Зоя гнала страх прочь, убеждая себя, что выход найдется. Может, Яшка знает, где достать взрывчатку? Сначала нужно добраться до паровоза.

Яшка поддернул полосатые брюки, заправленные в стоптанные яловые сапоги, и присел рядом на корточки. Быстрые воровские глаза беспокойно бегали по сторонам. От него пахло табаком и самогоном. Яшка явно не тратил время и успел где-то махнуть стакан. Зоя разозлилась, но пока не стала делать замечаний. Яшка ей был нужен. Бывший помощник машиниста, он с нагловатой бравадой заявил Зое:

— Да я эту железяку с закрытыми глазами угнать могу! Зуб даю…

Два часа назад его хвастовство казалось лучом надежды. Сейчас, на пронизывающем ветру, его уверенность выглядела бутафорской, наигранной. Они подобрались почти вплотную к паровозу. Тот издавал какие-то странные звуки. То ли внутри что-то щелкало, то ли потрескивало в остывающей топке. Запах угля и горячего масла был резким. Вблизи паровоза, лежа на снегу, Зоя чувствовала себя мелким зверьком, котенком рядом с железным монстром.

— Видишь, Зойка, спит, как сурок, — прошептал Яшка, но в его голосе слышалась не бодрость, а нервная дрожь. — Сейчас я в кабину, и…

Он не договорил. Резкий окрик на ломаном русском прорезал тишину, словно удар хлыста: «Стой! Хальт!» Из-за разрушенного пакгауза появились две темные фигуры в серых шинелях. Блеснули штыки. Время, казалось, сжалось в тугую пружину. У Зои внутри все похолодело, но разум сработал молниеносно. Она, стараясь не подниматься, почти сливаясь с насыпью, рванулась в сторону, к груде шпал, прижимаясь к земле. Инстинкт самосохранения и партизанская выучка давали о себе знать.

— Сюда! — позвала Зоя.

Но Яшка застыл на месте, парализованный животным страхом. Его бравада испарилась мгновенно, обнажив мелкую, трусливую душу. Он увидел не людей, а смерть, идущую на него. Мысль о Зое, о паровозе, о чем бы то ни было — все исчезло. Остался один животный инстинкт, который подсказывал один выход из ситуации — бежать. И Яшка рванулся не к Зое, а от нее, в противоположную сторону, туда, где начиналась окраина городка. Но его движения были слепыми и паническими. Он споткнулся о рельс, с размаху упал в грязный снег, поднялся, захлебываясь от страха, и побежал, не разбирая дороги.

Немцы были не одни. Слева вдоль железнодорожного полотна замелькали фигуры, раздался еще один окрик. Яшку осветил луч карманного фонаря, и он метнулся в другую сторону, как загнанный заяц, но было поздно. Чей-то тяжелый сапог ударил его под колено, парень снова рухнул. Еще мгновение — и на него навалились несколько тел. Его крик — короткий, полный отчаяния, оборвался после глухого удара.

Зоя, прижавшись к шершавым деревянным шпалам, видела это мельком, в промежутках между тенями. Она видела, как Яшка бежит не в ее сторону, а прочь. Видела, как его ловят. И в этот миг в ее душе что-то сломалось. Как он мог, как? Бросить ее и убежать прочь! Не было времени на горечь или злость. Только ясность: провал. Яшка трус, предатель! Предал, струсил в первую же минуту опасности.

Используя суматоху, поднявшуюся вокруг Яшки, она поползла. Мимо прошел паровоз, и пар, который он выпускал во время движения, стал для партизанки дымовой завесой. Каждый сантиметр давался с трудом. Она слышала за спиной грубую немецкую речь, хрип Яшки, пытающегося что-то объяснить, оправдаться… Зоя хорошо видела, как Яшка вскрикивал, тыча в ее сторону рукой.

Девушка не оглядывалась. Добравшись до кустов у края полотна, она нырнула в мокрую чащу ольшаника. Только тогда, когда колючие ветки хлестнули ее по лицу, а под ногами захлюпала вода мерзлого болотца, она позволила себе остановиться, прислониться к стволу сосны и перевести дух. Из груди вырвался не плач, а короткий звериный стон. Не из-за страха за себя. Из-за провала. Из-за предательства. Из-за того, что проклятый мост останется целым, а командир снова посмотрит на нее со снисходительной жалостью.

Зоя сжала кулаки. Пальцы были ледяными. Где-то вдали, у паровоза, затихли голоса. Яшку, наверное, уже повели в комендатуру. Судьба его была предрешена. Девушка глубоко вдохнула запах хвои и влажной земли. Провал — не конец. Это урок. Жестокий и кровавый. Урок, который преподал ей вор Яшка ценой своей свободы, а может, и жизни. Теперь она знала, что надеяться можно только на себя. И взрывчатку она достанет сама. И мост она все равно взорвет. Обернувшись в последний раз, она увидела в просвете между деревьями тусклый силуэт паровоза — темную цель на фоне мартовской ночи. Затем она развернулась и бесшумно растворилась в спасительном мраке леса, унося в сердце не отчаяние, а новую, более жесткую решимость.

Ночь застала ее на половине пути. Ноги уже не могли идти, и Зоя просто упала в снег…