— Зоя, что с тобой? — Елизавета смотрела на девушку, как та с хмурым лицом делала перевязку Сороке.

Раненый особист тоже присматривался к девушке, понимая, что внутри у Зои творится что-то неладное. Всегда энергичная, разговорчивая, девушка вдруг замкнулась в себе, стала постоянно погруженной в какие-то свои мысли, которыми не делится ни с кем в отряде. Но Сорока решил, что причина такого настроения Зои проста. Он хорошо видел, как Зоя смотрит на Канунникова, замечал, как девушка пыталась незаметно для окружающих ухаживать за лейтенантом. И он тихо рассмеялся:

— Влюбилась, видать, девка!

— Ничего и не влюбилась! — вспыхнула Зоя и с пунцовыми щеками отошла от раненого, неся окровавленные бинты, чтобы постирать их. — Почему вы меня не отправляете на боевые операции? Потому что я девушка, да? А сколько раз я была в бою, этого никто не помнит? Я что, не доказала, что умею хорошо стрелять и что я не трусиха? Я сильная, я спортсменка и могу пройти по лесу не меньше, чем взрослые мужчины!

— Зоенька, ну никто же и не говорит, что ты слабая, — попыталась успокоить девушку Елизавета.

— Тебя послушать, — уже без смеха заговорил особист, морщась от боли и осторожно укладывая руку на груди, — так ты бы на фронте целые подразделения девичьи придумала, чтобы в атаку ходить вместе с красноармейцами. В штыковую!

— А что, думаете, испугались бы, струсили? — Зоя даже прищурилась от негодования, глядя на капитана. — Между прочим, и напрасно, что нет таких подразделений!

— Да дело тут не в смелости, — примирительно отозвался Сорока, уже жалея, что ввязался в этот бестолковый, по его мнению, спор. — Тут ведь не девки с девками воевать будут, в штыковую атаку на мужика ведь идти придется, на здоровенного, сильного. Где уж девкам справиться. Фашист такую прикладом как былинку перешибет.

— А я и не прошусь в атаку ходить с винтовкой наперевес, — пробурчала девушка. — На войне много что под силу женщинам.

— Вот за ранеными ухаживать — это то самое, — улыбнулся Сорока, поглаживая перебинтованную руку.

— Да что вы все про раненых, про кашеваров! — Зоя с силой бросила бинты в таз с водой. — А другого применения что, не может быть? Я вот радиосвязь освоила? Освоила! Связистками могут женщины на фронте быть, минерами. А вот хотя бы снайперами. Знаете, сколько в стране девушек-спортсменок, кто хорошо умеет стрелять? И каждая может справиться с тем, чтобы в мороз и зной лежать сутками в засаде и караулить врага, чтобы уничтожить его одним выстрелом. Тут чисто женские выдержка и терпение нужны! А в разведку ходить?.. Не каждый враг увидит в женщине разведчицу, а вот мужчину сразу заподозрят!

В дом буквально ввалились Романчук и Лещенко. Грязные, уставшие, они у порога стали раздеваться, стаскивать промокшие сапоги. Елизавета бросилась помогать, а Зоя, замолчав, пошла к плите, разогревать еду для партизан.

— О чем спор, из-за чего сыр-бор? — поинтересовался командир, поцеловав жену и подойдя к лежанке, где, кряхтя, приподнимался Сорока.

— Да вот, Зоя все переживает, что мы ей не доверяем и на задания не пускаем. Рвется девка в бой!

— В бой рвется, — как-то странно повторил Романчук и присел рядом с особистом. — Как ты себя чувствуешь, Олег?

— Да нормально, — поморщился Сорока. — Болит еще, но Лиза вон говорит, что заживает хорошо и воспаления нет.

— Ну, Лиза знает, что говорит, — улыбнулся Романчук. — Главное для тебя — выздороветь. У нас ведь каждая пара рук, каждая голова наперечет. Значит, говоришь, Зоя в бой рвется? Обижается, что не берем ее на задания? Поди-ка сюда, спортсменка!

Девушка от неожиданности замерла на месте с намыленными руками, поднятыми над тазом с замоченными в нем окровавленными бинтами. Слова командира были для нее такой неожиданностью, что Зоя не знала, радоваться или пугаться. Романчук некоторое время смотрел на Зою задумчиво, потом заговорил:

— Есть и для тебя задание. Его можешь выполнить только ты. Ты у нас не только опытный партизан, побывавший в схватках с врагом. Ты еще и самая миниатюрная у нас, а значит, малозаметная.

— В разведку? — сдерживая волнение в голосе, спросила девушка.

— Почти. — командир поднялся и прошелся по горнице, потирая в задумчивости руки. — Мы пока что не придумали, как нам подобраться к мосту с берега, как доставить и установить взрывчатку. Но у меня возникла одна неплохая идея. Она может сработать.

— По льду? — сразу же спросил Сорока. — По реке? Но это же открытое место! Там что днем, что ночью все как на ладони.

— Не знаю, все ли, — пожал плечами Романчук, — но проверить надо. Есть мальчонка один, который знает реку, что летом, что зимой, как свой собственный карман. Внук рыбака. Сам заядлый рыбак, которому ничего не страшно. Он и сейчас рыбу таскает с реки. И себя кормит, и одноклассницу больную с ее отцом поддерживает. Немцы его ни разу не застукали за этим занятием, а это о многом говорит. Твоя задача, Зоя, вместе с этим мальцом поползать по реке, он тебе покажет все места, где и как можно там скрыться, а заодно понять, можно ли по льду подобраться к мосту, к самым опорам. Но я напоминаю, спортсменка, — понять, можно ли подобраться, а не подбираться любой ценой!

— А как же, товарищ командир, можно понять, если не попробовать? — упрямо сказала Зоя. Романчук уставился на девушку, потом опустил голову и пробормотал себе под нос:

— Ну вот и поговорили… Сделали грамотно разведку.

— Нет, нет! — Зоя бросила бинты и бросилась к командиру, вытирая на ходу руки о фартук. — Петр Васильевич, я все сделаю как надо! Вы не пожалеете, что послали меня. Я дисциплинированная!

Елизавета поставила перед мужем тарелку с горячим супом и улыбнулась ему так, чтобы не видела Зоя.

Вечером Романчук и Зоя были в Циховичах, где их встретил Бурсак. К дому Попова он вел своих товарищей безлюдными местами, где приходилось пробираться через лазы, разрушенные здания, а дважды даже спускаться в какие-то подвалы. Семен на ходу коротко сообщил, что в городе по ночам стало больше немецких патрулей, а на окраинах стали выгонять полицию. Но полицаи — служаки плохие. Они стараются ходить там, где неопасно, сбиваются большими группами и норовят почаще зайти куда-нибудь погреться. Да и по тому, как стали нести службу на мосту, можно было догадаться, что фашисты как раз больше боятся диверсии именно на мосту.

— Мы видели с Николаем, как группа немецких офицеров приезжала в затон и осматривала речные катера, которые вытащены на берег были еще летом сорок первого года и за зиму их никто к навигации не готовил. Наверняка хотят использовать их весной и летом для патрулирования реки.

После условного стука Попов открыл дверь, впустил партизан и сразу же закрыл дверь снова. Романчук успокоил железнодорожника, что с немцами они не встречались и слежки за ними не было.

— А это, стало быть, ваша? — пожимая с уважением руку Зое, спросил Попов. — Храбрая девушка!

Зоя смутилась и, когда узнала, что у Матвея Захаровича в доме больная дочка, поспешила оставить командира с хозяином дома, а сама пошла познакомиться с Люсей. Дочь Матвея Захаровича уже шла на поправку, но отец, помня наказы Елизаветы, настаивал, чтобы девочка продолжала соблюдать постельный режим. А 14-летней Люсе было уже невмоготу лежать, да еще и одной весь день. И она была рада каждому новому человеку, тем более 18-летней девушке. Но через час заявился Макар, и ребят стали готовить к операции. Мальчику и Зое выдали по белому маскировочному костюму. Еще в лесу, в партизанском лагере, Зоя нашила на второй костюм тесемок, чтобы Макар не запутался в костюме, предназначенном взрослому человеку. В час ночи Романчук и Бурсак были с ребятами на берегу реки в том месте, на которое указал Макар как на самое удобное для спуска на лед. Мальчишка веселился и все пытался заговорить с Зоей. Чувствовалось, что паренек хочет казаться взрослым. Да и как ему еще себя чувствовать, когда партизаны так нуждаются в его опыте, знании реки и ее берегов.

— Зоя, а ты давно партизанишь? — допытывался мальчик.

— Считай, что с самого лета и партизаню, — вздохнула девушка, вспомнив облаву, в которую она попала, вагон поезда, в котором людей везли в концентрационный лагерь, поляка Франтишека, благодаря которому ей удалось бежать из поезда.

Макар попытался еще что-то расспросить, рассказать о своей жизни при фашистах, но Романчук шикнул на ребят, приказав замолчать. Тишина над рекой была какой-то призрачной и зловещей. Наверное, потому, что иногда она нарушалась шипением взлетающих осветительных ракет, далекими звуками выстрелов и пулеметных очередей. Кто и почему так часто стрелял здесь, вдалеке от линии фронта? От первой же мысли, появляющейся в голове, внутри все холодело. Фашисты стреляли по мирным жителям, каратели расправлялись с кем-то, с безоружными, кого-то убивали. И от этих мыслей партизанам хотелось бросаться в бой, стрелять во врага, уничтожать его. Но каждый понимал и то, что такой открытый бой, скорее всего, закончился бы гибелью, а они здесь нужны командованию Красной Армии для более важных дел, для того, чтобы наносить больший урон врагу. Убить десяток фашистов и погибнуть — это не то, что сейчас нужно Родине. Взорвать в нужный момент этот мост, сорвать переброску войск, техники, боеприпасов — вот что принесет настоящую и большую пользу. Это поможет в наступлении своим, поможет освободить новые города и села, поможет уничтожить на фронте тысячи и тысячи вражеских солдат.

— Идите сюда. — Романчук, присев за кустарником, подозвал Зою и Макара. — Слушайте внимательно, ребята. Слушайте и запоминайте. Передвигаться медленно и все время фиксировать взглядом движение патрулей на мосту. Это первое. Второе — вам нужно найти путь к любой опоре моста, проверить, можно ли по нему проползти и протащить взрывчатку. Макар, ты опытный рыбак, все тут знаешь. Но и мы должны знать, поэтому ты запоминай вместе с Зоей ориентиры на берегах. По этим ориентирам мы будем передвигаться, когда потащим взрывчатку. Мы будем знать, где промоины, где тонкий лед, а где ползти безопасно. И, самое главное, надо найти место на берегу, куда мы принесем и сложим взрывчатку и откуда начнем ее перемещать к мосту. Место должно быть безопасное и невидимое с моста. Запомнили? Ну, давайте! Мы надеемся на вас.

Романчук смотрел, как ребята скользнули по снегу и скрылись, растворившись в серо-белой ночи. Он покусывал губы, нервничая, казалось, больше самих разведчиков, которых отправил на это опасное задание. Март в этом году выдался непостоянным. Зима, словно цепкий враг, не желала отпускать свои владения, сковав реку толстым, но уже коварным, подтаявшим изнутри льдом. Ночь висела над миром черная беззвездная, и только зловещий силуэт железнодорожного моста нарушал эту идеальную темноту.

Два призрачных пятна, серое и чуть более темное, отделились от черноты обильно поросшего кустарником противоположного берега и замерли у кромки льда. Зоя еще раз окинула взглядом всю ширь реки и неблизкий путь до ближайшей опоры моста. Ближе по берегу подойти к мосту было нельзя.

— Готов? — едва слышно выдохнула Зоя, вжимаясь в промерзлую землю.

— Ага, — коротко кивнул Макар.

Они поползли так, как их учил Романчук. Не вставая, отталкиваясь локтями и коленями, чувствуя сквозь ватник и стеганые штаны холодную, безжизненную твердость льда. Но сразу же стало понятно, что лед под ними был неоднороден: местами гладкий и скользкий, как зеркало, местами шершавый и покрытый настом, который резал руки. Разведчики то скользили, то с трудом переползали сложный участок с острыми вспучившимися льдинами. Главное — не поднимать головы. Немцы на том берегу не спали: то и дело доносились голоса, по настилу моста проходили патрули с фонарями. Периодически со стороны моста доносился окрик часового, и тогда они вжимались в лед, сливаясь с ним, замирая так, что сводило мышцы. Что это, их заметили или окрик часового означал что-то другое, может, часовые перекликались между собой?

Впереди, как немигающие глаза циклопа, застыли прожекторы. Их лучи, жидкие и маслянистые, медленно ползали по реке, выхватывая из тьмы то торос, то темное пятно промоины, то вдруг — следы зайца. Разведчики замирали на месте, опуская лица. Свет скользил по их спинам, слепил, заставляя сердце останавливаться, и отползал дальше. Потом луч прожектора снова поднимался и ложился вдоль моста. И снова можно было ползти, но тут в небо с шипением взлетала и повисала осветительная ракета, заливая бледным светом все вокруг, оба берега реки.

Зоя нервничала, понимая, что они с Макаром двигаются слишком медленно, мучительно медленно — метр за метром. Казалось, что цель — опоры моста — не приближается, а, наоборот, удаляется. Но спешить нельзя, нужно было найти путь, по которому потом партизаны, груженные ящиками с тротилом, смогут подобраться незамеченными. Макар, шепотом подавая команды, вел их по памяти: тут течение слабее, лед толще, вот здесь подмыто, надо левее.

— Вон там я рыбачил в прошлую зиму. — остановившись, Макар протянул руку, указывая на темное пятно на льду. — А вон там, левее, в декабре снаряд взорвался. Ух, рыбы было!

И вдруг с шипением и свистом над самой головой разведчиков вспорола небо осветительная ракета. Немцы запускали их беспорядочно и над разными участками реки или берегов. Но сейчас у Зои возникло ощущение, что кто-то из немцев увидел их и специально «повесил» ракету прямо над их головами. Белесый мертвенный свет залил все вокруг, превратив ночь в день. Тени стали резкими и черными, как провалы в бездну.

— Не двигаться! — прошипела Зоя, вжимаясь в лед.

Они лежали, будто вспучившиеся куски льда, бугры снега. Сердце девушки колотилось где-то в горле, отдаваясь в ушах оглушительным грохотом. Ракета медленно гасла, спускалась на парашютике, и тьма начинала снова сгущаться, казалось, самое страшное позади. Но резкий, лающий окрик на немецком прозвучал прямо с моста. Второй голос отозвался с берега. Луч прожектора, будто хищный зверь, учуявший добычу, рванулся назад и намертво пригвоздил их ко льду — две беспомощные фигурки на ослепительно-белом поле. «Нет. — Зоя заставляла себя поверить в то, что все в порядке. — Это мне так кажется. Мы в белых костюмах, нас на таком расстоянии не видно».

— Беги! — закричал Макар, вскакивая.

Он дернул Зою за рукав, поднимаясь во весь рост. Это была роковая ошибка. Детский инстинкт — бежать от света, спасаться бегством. Треск пулеметной очереди разнес тишину в клочья. Сухой дробный стук, от которого зазвенело в ушах. Пули запевали свою свинцовую песню, шлепаясь о лед, поднимая фонтанчики ледяной крошки. Они бежали, спотыкаясь, скользя, к своему берегу, до которого было еще метров сорок. Зоя услышала странный короткий выдох рядом — не крик, а именно сдавленный удивленный выдох. Макар споткнулся, сделал неловкий шаг, как будто пытаясь удержать равновесие на скользком полу, и рухнул на лед. Пуля угодила ему в спину.

— Макар!

Девушка бросилась к нему, упав на колени. Макар лежал на боку, и лицо мальчика было удивленным и очень детским. Широко раскрытые глаза смотрели на нее, ничего не понимая.

— Встань! — закричала Зоя, хватая его за телогрейку, пытаясь приподнять. — Давай!

Но Макар почему-то стал тяжелым, неподвижным. Из его рта на белый лед вытекала алая горячая струйка, которая стала растекаться причудливым узором. Пулеметная очередь прошлась чуть правее, взметая ледяное крошево, и девушка снова прижалась ко льду. Зоя подхватила мальчика под мышки и поползла, волоча за собой его безвольное тело. Дышать было нечем, в глазах стояли черные круги, ноги и руки не слушались.

Еще очередь. Ближе. Осколок льда оставил на ее щеке тонкую кровоточащую полоску. Девушка понимала, что не доползет. Что они оба останутся здесь, на этом проклятом белом поле, и утром их найдут немцы. Сжав зубы до хруста, с рычащим от напряжения звуком она тащила его, метр, второй… Берег был уже близко, уже виднелась спасительная чернота подступающего леса.

Но лед кончился. Началась промоина, место, где течение вымыло лед и черная ледяная вода подступала к самому краю. Перетащить через нее тело было невозможно.

Пули свистели над головой. Немцы вели огонь наугад, иногда еле замечая движение на льду. Девушка замирала, когда рядом скользил луч прожектора. Еще минута — и ее увидят, накроют, прошьют пулеметной очередью.

Зоя остановилась, ее грудь разрывалась от напряжения, от бессилия и боли. Она посмотрела на Макара, на его закрытые глаза, на его внезапно спокойное, уставшее лицо. Она расстегнула на нем ватник, судорожно порылась в кармане, вытащила сложенную в несколько раз, истрепанную карту-схему — результат их разведки.

— Прости, — прошептала она, и это было самое страшное слово в ее жизни.

Она отползла назад, скатилась в промоину, ощутив ледяной укол воды, и, цепляясь за корни и мерзлую землю, выбралась на берег. Последнее, что она видела в меркнущем свете новой ракеты, — это темное пятно на чистом льду, одинокое и такое маленькое.

Девушка не оборачивалась. Она ползла вверх, к лесу, зажимая в окоченевшей руке смятый, бесценный клочок бумаги. За него заплачено самой высокой ценой.

…Они вернулись в дом Попова под утро. Всю дорогу Зоя мужественно переносила холод, торопливо идя за командиром в насквозь мокрой одежде. Зою так трясло в ознобе, что она даже не стеснялась, когда Романчук и Матвей Захарович вдвоем быстро раздели ее, заставив надеть мужские кальсоны и нательную рубашку хозяина, а потом закутали в шерстяное одеяло и меховой тулуп. И когда вышла Люся, чтобы согреть горячей воды для партизанки, Зою как будто прорвало. Она заплакала и не могла сдерживать слез. Она ревела, как маленькая, как первоклассница, получившая первую двойку, как девочка, у которой отобрали и сломали любимую куклу. И тогда Люся все поняла. Она опустила руки, как будто была не в силах держать их на весу, медленно опустилась на пол и тоже заревела.

— Вот ведь до чего фашист нас довел, — тихо и с какой-то обреченностью в голосе сказал Попов. — Дети с ними бороться идут, погибают, как взрослые. Ведь все равно изгоним, теперь я верю, но этих-то вот не вернешь уже. Мы ведь пожили, наша смерть ничего не изменит, а дети…

Матвей Захарович с горьким видом покачал головой и пошел к печи, где закипала в чайнике вода. Романчук сидел на табурете и смотрел на девушек. Обе теперь будут считать, что виноваты в смерти Макара. Люся предложила паренька, знающего реку, а Зоя не смогла его вытащить. Нет ее вины в его смерти, но вот то, что не смогла вытащить тело, будет ее мучить всю оставшуюся жизнь. Она хоть и взрослая уже, а все равно останется горькое ощущение предательства. И ничего с этим не поделать. Такое только время лечит, да не излечивает. Рубцуется рана, но всю жизнь будет ныть и болеть, напоминать о себе. Куда ее вот в таком состоянии! Ни задания не поручить, ни в лес не увести. Надо Зое немного успокоиться, прийти в себя. Пусть вон с Люсей дружит, помогает девочке после болезни восстанавливаться.

И все-таки Романчук ошибся. Оставлять Зою наедине с девочкой, которая себя тоже винит в гибели Макара, не следовало. Не в ее характере было реветь вдвоем сутками напролет и жаловаться друг дружке, какие мы нехорошие и как нам теперь жить. Характер у Зои был другой, решительный, иначе она бы не стала спортсменкой и тем более не занялась бы пятиборьем — таким сложным и физически тяжелым видом спорта. И характер Зои проявился. Зная, что ее будут отговаривать и что Попов обязательно все расскажет командиру, Зоя ушла молча, никому ничего не сказав о своих намерениях. А намерения у нее были просты — отомстить фашистам за смерть Макара. И, зная, что ей никто не позволит действовать самостоятельно, на свое усмотрение, она решила доказать и то, что способна на решительные поступки, самостоятельные поступки.

Зоя ушла вечером, когда Матвей Захарович еще не вернулся с работы домой. Люсе она тоже ничего не сказала о своих намерениях. Когда все произойдет, тогда товарищи и узнают о ее поступке, а пока незачем никому ничего говорить. Все равно не одобрят, да еще и запретят. А мстить Зоя собиралась не просто ради мести, она хотела еще и помочь отряду выполнить задание командования. Всю ночь девушка наблюдала за мостом, подъездами к нему, за железнодорожным депо и мастерскими. Ничего нового она не узнала, но решительности ей это не убавило. Пусть замерзла, пусть неимоверно хочется есть, но ведь можно и потерпеть ради задуманного ею. В крайнем случае можно будет утром пойти на базар и попытаться обменять свои шерстяные, еще совсем целые варежки на еду. Ничего, сильных морозов уже не будет.

…Люди собрались на базаре, как только первые лучи мартовского солнца осветили худые и прогнившие деревянные навесы над старыми прилавками. Утреннее солнце не принесло тепла. Оно оставалось по-прежнему сырым и промозглым. Снег, слежавшийся за зиму в грязно-серую зернистую корку, теперь подтаял и обнажил черные раны земли, пропитанные талой водой. Воздух был плотным, тяжелым от запахов: кислого дыма из печных труб, в которых жгли все, что горело, влажной шерсти одежды и главного — унылого и тоскливого гула голосов. Базар был не базаром, а сборищем теней на раскисшей площади у старой, с проваленной крышей, синагоги. Немцы запретили всякую торговлю, но это явление было из другого измерения, вне их приказов. Здесь не торговали. Здесь совершали молчаливый, отчаянный обмен последних крох прошлой жизни на несколько глотков будущей.

Деньги были просто цветной бумагой, никому не нужной макулатурой. Единственной валютой были хлеб, картофелина, горсть соли, кусок сала. И люди несли сюда то, что еще вчера казалось священным и неприкосновенным.

Атмосфера была гнетущая: непрерывное шарканье ног по грязи и сдержанный, сиплый шепот, больше похожий на шипение. Люди не разговаривали, они делали предложения, как молитву или пароль:

— За пару сапог добротных… муки бы… горсточку…

— Детское пальтишко, шерстяное… почти новое… на картошку…

Их глаза избегали встречных взглядов. А если и встречались, то в них была только мольба понять, уступить, сжалиться. Стыдно было оттого, что приходится выносить на поругание память о сыне, ушедшем с красными, о дочери, о себе прежнем.

На «прилавках» — разложенных на ящиках, растянутых на коленях платках — лежала грустная летопись разоренных жизней. Серебряная ложка с вензелем, тускнеющая в сыром воздухе. Распятие из темного дерева. Пара тонких дамских перчаток, жалобно и нелепо выглядевших в этой грязи. Кто-то принес патефон с пластинками — и стоял рядом, безучастно глядя, как дождь размазывает этикетки с Шаляпиным и Вертинским. Книги в кожаных переплетах, которые теперь оценивались не по мудрости, а по весу и по тому, насколько хорошо горят.

Покупателей в привычном смысле не было. Были такие же тени, но с жестким взглядом прищуренных глаз. Мужики из окрестных деревень, рискуя жизнью — за спекуляцию расстрел, — привозили в телегах под холстиной мешки с сушеным тыквенным жмыхом, мерзлой свеклой, иногда — священным, почти мифическим товаром — куском свинины. Они ходили медленно, оценивая окружающих, их руки в грубых рукавицах сжимали предлагаемое богатство: буханку хлеба, темную, липкую, но от вида которой кружилась голова.

Обмен происходил быстро, почти украдкой. Бабушка в стеганой безрукавке, лицо которой было похоже на высохшую грушу, протягивала офицерский бинокль в кожаном футляре. Мужик молча щупал его, крякал и совал ей в руки две мерзлые, грязные картофелины. Бабка жадно хватала их, судорожно прятала за пазуху и быстро, не оглядываясь исчезала в толпе. Бинокль, который, возможно, видел поля сражений Великой войны, теперь будет менять хозяина, чтобы в итоге попасть в руки фельдфебеля за пачку сигарет.

На краю площади, у забора, с выцветшими от слез глазами, сидела молодая женщина. Перед ней на платке лежала шелковая свадебная фата, белизну которой уже победили серые разводы сырости. Она не произносила ни слова. Она просто смотрела на проходящих пустым, невидящим взглядом. Фата была немым криком, последней надеждой, ценой которой мог стать небольшой кусок хлеба для ее ребенка. Зоя постояла рядом с женщиной и, прикусив губу, чтобы снова не расплакаться, отошла в сторону, держа перед собой свои варежки и заглядывая в глаза проходившим мимо покупателям. Рядом стояла такая же, как и она, молоденькая девушка, которая держала на руках почти новую железнодорожную шинель с петлицами.

— Никому это не нужно, — вздохнула девушка, бросив взгляд на Зою, стоявшую рядом. — Если бы ватник, душегрейку меховую. А на што людям нынче шинель?

— Может, повезет и много еды за нее дадут, — чтобы поддержать разговор, сказала Зоя.

— Да мне бы лекарства, — со вздохом ответила девушка. — Батька болеет. Врач сказал, что лекарства нужны.

Зоя только вздохнула, вспомнив Матвея Захаровича, Люсю, которой тоже были нужны лекарства. И ведь какое совпадение, у этой девушки отец тоже железнодорожник. Но об этой девушке она сразу забыла, как только пожилой мужчина, одетый довольно неплохо для этого времени, остановился и принялся щупать варежки, которые пыталась продать Зоя.

— Хорошие варежки, — заключил он, покачав головой. — Хорошая домашняя вязка, шерсть настоящая, плотные. Хорошо тепло держат, наверное?

— Очень хорошо, дяденька, — заверила Зоя. — Вообще руки не мерзнут зимой. В любой мороз!

— Ну, это ты привираешь, — рассмеялся мужчина. — Хороши варежки. Что хочешь за них? На еду меняешь?

Зое очень хотелось есть, и она пыталась любой ценой не отпустить единственного покупателя, который подошел к ней за это утро. В результате ей удалось к варежкам приложить шерстяной шарф и получить за это треть буханки ржаного хлеба и небольшой кусочек сала. Женщины, стоявшие неподалеку и наблюдавшие за обменом, с завистью проводили взглядом Зою.

Чтобы поесть, надо было где-то спрятаться. Возвращаться в дом Попова нельзя — там может быть кто-то из партизан или даже сам Романчук. Решив, что не стоит терять время, а лучше продолжить наблюдение за мостом и подъездными путями к нему, Зоя забралась в разрушенный сарай возле запасных путей и развернула сверток со своим богатством. Нет, все есть нельзя, надо оставить половину на другой раз, решила девушка. Кто знает, сколько еще придется вот так в одиночку продумывать план. А потом еще его надо и реализовать. Но на голодный желудок боевые операции не делаются. Сил не хватит, а они понадобятся. Дело сложное и тяжелое. Может, взрывчатку таскать придется. Зоя хмуро смотрела по сторонам, сетуя, что в голову не приходят дельные мысли, и тут снова ее взгляд остановился на маневровом паровозике.

Она видела его вчера. И снова этот паровозик, растащив какие-то вагоны по путям, загнали в «отстойник». По лестнице спустились машинист с помощником, потом два немецких солдата и ушли в сторону мастерских. И тут Зоя замерла с куском хлеба во рту, даже перестав жевать. Так вот же! Это то, что и нужно. Если незаметно захватить этот паровозик, нагрузить его взрывчаткой, а потом под каким-нибудь предлогом загнать на мост и там взорвать! Или просто разогнать и отправить на мост, и немцы не смогут его на полном ходу остановить. Главное — рассчитать, когда должен произойти взрыв, но об этом можно подумать и потом, об этом доложить Петру Васильевичу, когда она придумает, как угнать паровоз. Вот тогда в отряде все станут… Зоя не стала больше размышлять о том, что там «все в отряде» будут о ней думать и как к ней относиться серьезно, как к равной. Она торопливо доела кусочек сала и, вытерев руки, отправилась искать ту самую девушку с железнодорожной шинелью.

Девушки с шинелью на базаре уже не было. Да и вообще почти никого не осталось: ни продавцов, ни покупателей. Только на деревянном ящике сидела одна старушка, а перед ней на обломке доски лежали две книжки в потрепанных переплетах. А рядом с ней другая — с мешочком жареных семечек. Но даже семечки сейчас никто покупать не хотел. Вот я дура, разозлилась на себя Зоя. Не сообразила сразу. Надо было познакомиться с девушкой, узнать, где живет. А если она продала шинель и больше не придет? Такая удача — и сама шла в руки. Сейчас очень важно найти знакомых именно среди железнодорожников. Можно было вернуться к Попову и ему рассказать о своем плане. Он бы нашел людей, кто мог бы управлять паровозом, разогнать его и направить на мост. Но Зое хотелось все сделать самой. Нет, надо искать!

Бессонная ночь была позади. Зоя кое-как согрелась, делая гимнастические упражнения, и снова отправилась на базар. Она решила пока не трогать свои скудные съестные припасы. Если удастся познакомиться с той девушкой, то ее могут пригласить в гости и, может, чем-то угостить. И вот она увидела свою недавнюю знакомую! Не было пределов радости, но Зоя решила, что не стоит сразу вот так бросаться к девушке со своими предложениями. Тем более что вот прямо сейчас, в данную минуту, она не могла предложить лекарства ее отцу, это можно будет организовать в отряде потом, когда она все расскажет командиру.

— Это ты? — удивилась девушка, поправляя все ту же шинель. — Еще что-то принесла? А я вот маюсь, никак не найду покупателя. Хоть на еду поменять, а уж потом еду на лекарства. Вот ведь времена наступили…

— Нет, я ничего не продаю, — ответила Зоя, постаравшись улыбнуться открыто, по-дружески. — Я хотела с тобой поговорить. Тебя как зовут?

— Марьяна, — ответила девушка, нисколько не удивившись такому разговору. — А тебя? Ты о чем хотела поговорить?

— Я Зоя. — партизанка положила ладонь на руку девушке. — Слушай, Марьяна, я могу помочь с лекарствами. Чем болен твой отец? Какие нужны лекарства?

— Ты можешь достать лекарства? — В голосе Марьяны почувствовалась надежда вперемешку с недоверием.

— Могу, только мне надо знать какие, — заверила партизанка. — Но для этого мне нужно поговорить с твоим отцом.

— Зоя. — у девушки сорвался голос, и она несколько секунд не могла произнести от одолевшего ее волнения ни слова. — Я тебе буду так благодарна! А что ты хочешь за твою помощь, что я могу тебе дать?

— Ну что ты. — Зоя улыбнулась и обняла свою новую знакомую. — Я помогу тебе, а ты когда-нибудь поможешь мне, чем сможешь. Мне ведь ничего не надо. Мы обе с тобой хотим, чтобы весь этот ужас закончился, а больше нам ничего и не надо. Правда?

— Правда, — отозвалась Марьяна, не понимая, на что намекает Зоя, но на всякий случай соглашаясь с ее словами. А вдруг эта Зоя и правда может помочь и найдет лекарства, и отец снова будет здоров.

Девушки постояли еще немного, пытаясь привлечь покупателей еще почти новой шинелью, но потом Марьяна нетерпеливо махнула рукой, предложив отправиться к ней домой и поговорить с отцом, узнать, какое ему нужно лекарство. По дороге она нехотя рассказала, что доктор, немолодой дядька, который живет где-то по соседству, несколько раз встречал Марьяну на улице и рассказывал, что ее отец болен и скрывает от дочери болезнь, а ему нужны лекарства, и даже список написал как-то, но не велел никому показывать, особенно отцу, потому что тот упрямый и не хочет лечиться, не хочет тратиться, чтобы дочь не голодала.

— Я список прячу, чтобы отец не нашел. Мне так врач сказал, — пожаловалась девушка.

— А твой отец кем на железной дороге работает? — решилась спросить Зоя.

Неприметный кирпичный домик был когда-то солидным и внушительным, но вот только от времени трещины появились на стенах, обветшала крыша да участок вокруг превратился в заброшенный пустырь. «Наверное, отец Марьяны был каким-то начальником до войны, раз у него такой дом», — подумала Зоя. Дверь была не заперта, и девушки вошли в прихожую, сняли пальто.

— Марьяша, это ты? — раздался голос из комнаты, и в коридор вышел невысокий мужчина с глубокими залысинами, который держал в руке очки в роговой оправе. — Ты привела гостью? Кто это?

Зоя несколько смутилась, потому что вопросы отца Марьяны показались ей грубоватыми — мужчина был явно недоволен ее приходом. А потом отец девушки посмотрел на шинель, которую дочь вешала на крючок у двери.

— Ты снова пыталась продать мою шинель? — с еще большим неудовольствием спросил отец.

Марьяне было неудобно за неприветливость отца, и девушка попыталась сгладить ситуацию. Она представила отца:

— Зоя, это мой папа — Леонид Францевич. Папа, это — Зоя, моя знакомая.

— Здравствуйте, Леонид Францевич, — сразу заговорила партизанка, пытаясь направить разговор в нужное русло, чтобы не было недопонимания. — Мне Марьяна рассказала о вашей болезни и что вам срочно необходимы лекарства. Я могу достать то, что вам нужно, вы только скажите!

— Что? — мужчина уставился на гостью, потом перевел взгляд на дочь. — Марьяна, что это значит? Мы же, кажется, с тобой уже говорили на эту тему. Я не болен, мне не нужны никакие лекарства! Откуда ты это берешь?

Зоя опешила, не зная, что сказать и как себя повести в этой ситуации. Она и в самом деле понимала, что отец Марьяны выглядит совсем не так, как мог бы выглядеть больной человек, которому срочно нужны лекарства, срочно нужно лечение. Но она понимала и другое — ее присутствие сейчас в этом доме совершенно неуместно и нежелательно. Даже Марьяна чувствует себя неудобно перед гостьей за такое поведение отца. Зоя сняла с вешалки пальто и открыла дверь.

— Простите, я, наверное, не так поняла Марьяну. Простите, Леонид Францевич.

Зоя выскочила на улицу, на ходу надевая пальто и повязывая толстый платок. Она так торопилась, что чуть не выронила из бокового кармана пистолет. Застегиваясь, красная от негодования, Зоя вышла на улицу и тут же столкнулась лицом к лицу с незнакомым мужчиной в старом сером пальто и фетровой шляпе, надвинутой на лицо. У мужчины был внимательный взгляд. Он потрогал седую бородку и кивнул девушке, загораживая путь.

— Прошу прощения, вы, кажется, вышли от Леонида Францевича? Как его здоровье?

Мужчина выговаривал слова старательно и при этом чуть наклонял голову набок, как будто прислушивался к своему голосу. Было в нем что-то такое… Он был похож на врача, о котором говорила Марьяна, который советовал лечить ее отца. И Зоя решила попробовать восстановить контакт с отцом Марьяны, пусть даже через этого доктора. Тем более что она помнила наставления Романчука, да и Сороки тоже, что партизанам надо иметь множество знакомых везде, только так можно черпать важную информацию, вовремя получать предупреждения и вообще держать в поле зрения ситуацию в зоне действия партизанского отряда.

— Я не знаю, — пробормотала Зоя. — Он со мной не захотел разговаривать. А вы кто? Доктор?

— Я доктор, — улыбнулся мужчина. — Вы, наверное, хотели помочь Леониду Францевичу? Пойдемте, я вам расскажу, что у него за болезнь и как ему помочь. Вы с Марьяной познакомились на базаре, она хочет обменять шинель на лекарства, так?

Зоя заволновалась — ей не понравилось, что этот человек слишком много говорит и все время пытается ее куда-то увести. Но ведь это как раз правильно, чтобы не торчать посреди улицы. Могут увидеть немцы, задержать. А мужчина, так и не представившись, разговаривал с Зоей уже как давний хороший знакомый. И она послушно шла с ним по пустынной улице. И ее новый знакомый быстро исправил положение и решил представиться:

— Меня зовут доктор Иванов. Я давно знаю и Леонида Францевича, и Марьяну. Мы с ее отцом вместе работаем на железной дороге. Я вот здесь живу…

Доктор не успел договорить, как из дверей дома вышел мужчина в ватнике и кирзовых сапогах. Он усмехнулся и шагнул к девушке.

— Что, попалась пташка, которая на мост целится? Это она, господин офицер?

И тут Зоя все поняла: и странный говор этого «доктора», и его желание расспросить, увести ее в соседний дом, чтобы там захватить и допрашивать. Гестапо! Они давно следят за Марьяной и ее отцом, они знают, что партизаны ищут подходы к мосту и готовят диверсию! Но она уже вошла во двор дома…

Ничего не было вокруг, только пасмурное небо над головой, только грязная улица за забором и осевшие грязные сугробы во дворе возле дома, в который ее заставят войти. Внутри у Зои все сжалось от понимания того, что она попалась в руки врага. А как сладок весенний воздух, как близок спасительный лес, но она одна с врагами во дворе, и из трубы соседнего дома веет вонючим дымом от мокрых гнилых дров. И никого, чтобы помочь, и рядом только покосившийся дом, который гестаповцы использовали для того, чтобы устроить ловушку для партизан. Ее сердце, привыкшее к ритму кросса и четкому счету на стрельбище, сейчас отбивало нервную, лихорадочную дробь.

И лицо «доктора» перестало быть участливым и добрым. И тот в ватнике наверняка полицай. И лица обоих были бледными, каменными масками, а глаза — двумя парами холодного голубого льда. Попалась! Гестапо! Отреагировало болью сердце. И никто в отряде не узнает, потому что она ушла без разрешения и никому ничего не сказала. Мысли метались в голове, возвращаясь в довоенное прошлое. Знал бы ее тренер, что ее твердая рука и зоркий глаз, воспитанные для побед и рекордов, теперь служат совсем иной цели.

— Фройляйн. — голос «доктора Иванова» прозвучал притворно-вежливо, но стальная нотка резанула ее слух. — У нас есть несколько вопросов. Касающихся вашей… прогулки.

Напряжение внутри было такое, что казалось, сейчас полопаются все кровеносные сосуды. Но голова работала ясно и четко. Зоя сделала вид, что не понимает, притворно улыбнулась, отступая на шаг. Но ее пятка наткнулась на старую, вросшую в землю колоду для рубки дров. Ловушка захлопнулась. Пространство двора внезапно сузилось до размеров боксерского ринга.

Полицай в ватнике и с хищным оскалом уже двигался сбоку, чтобы отрезать девушке путь к калитке. Гестаповец неторопливо доставал из кармана наручники. Его взгляд скользнул по ее фигуре оценивающе, и Зоя поняла — они знают. Знают, кто она. Знают, что партизанский отряд ищет подход к железнодорожному мосту. И она, с ее памятью и умением чертить схемы, была одним из тех «глаз», что искали слабое место в обороне. Мысли пронеслись со скоростью пули. Допрос. Пытки. Предательство под действием медицинских препаратов или боли. Нет. Только не это.

Время для Зои сжалось, стало плотным и острым, будто лезвие. Ее рука, действуя почти без команды мозга, скользнула в карман пальто. Пальцы нащупали шершавую рукоять пистолета, еще зимой добытого в бою. Движение было отработанным до автоматизма: извлечь, снять с предохранителя и стрелять не целясь. На таком расстоянии не нужна мушка… Грохот выстрела гулко ударил в стены дома, спугнул ворон с крыши. Гестаповец взвыл не столько от боли, сколько от невероятной наглости девушки; хватаясь за плечо, он попытался отскочить в сторону, но силы покидали раненого, и немец рухнул на колени, потом навзничь.

Полицай, ошеломленный на мгновение, сунул руку под ватник. Но Зоя действовала уже как в спортивном тире. Она, не опуская руку с пистолетом, повернулась всем телом и, не целясь, почти навскидку, выстрелила во второй раз. Пуля угодила предателю в горло, и полицай отшатнулся к забору. Захлебываясь кровью, он повалился на снег.

Дальше партизанкой руководила только интуиция. На улицу нельзя, через калитку нельзя, там уже подъезжает на звуки выстрела машина с другими гестаповцами, там уже бегут полицаи. И к дому нельзя, в доме засада. Двор перестал существовать. Была только цель — двор соседнего дома, огороды и опушка. Только напрямик! Зоя рванула с места, как на стометровке, с низкого старта. Мышцы ног вспомнили соревнования, когда приходилось выкладываться на пределе сил. Доли секунды — и девушка уже была у забора, одним движением она перемахнула через жиденькую ограду. Пальто мешало, но желание жить было сильнее всех препятствий. В ушах стоял оглушительный звон, заглушавший вопль раненого немца и начавшийся где-то вдали переполох.

Зоя не бежала — летела, почти не касаясь земли. Вот и край поселка, вот первые чахлые березки, кусты орешника, хлеставшие ее по лицу. И вот наконец спасительная стена темного, густого ельника. Она влетела в лес и, не оглядываясь, побежала дальше. Сначала адреналин гнал ее вперед, заставляя перепрыгивать через бурелом, путаться в колючей малине, спотыкаться о корни. Она бежала, слушая только стук собственного сердца и хриплое, срывающееся дыхание. Потом силы начали изменять ей. Ноги стали ватными, бок пронзала колющая боль. Грохот выстрелов и крики остались далеко позади, их сменила оглушительная, давящая тишина леса.

И, споткнувшись и упав в мягкую, влажную подушку из мха, она остановилась. Подняла голову. Тени от деревьев сгущались в ранних сумерках, превращаясь в сплошную, непроглядную черноту. Серое марево вокруг, и ни звезд, ни луны, ни тропинки не видать. Вся ее уверенность, вся собранность ушли вместе с остатками сил. Девушку охватил холодный, тошнотворный ужас. Это было дикое, паническое ощущение: она была абсолютно одна. И абсолютно растеряна. Где мост? Где отряд? Где свои? Лес, что должен был стать укрытием, теперь раскинулся вокруг бескрайним, безжалостным и совершенно чужим лабиринтом. Темнота смыкалась над ней, и единственным признаком жизни в этом мире был лишь прерывистый, испуганный стук ее собственного сердца в абсолютной, безмолвной тишине.

Нет, это еще не сумерки. Зоя перевернулась и села, прижавшись спиной к березе. Это потемнело в глазах от напряжения и усталости. Март-обманщик был по-прежнему здесь, рядом. Сверху — слепящее, почти весеннее солнце, пробивающееся сквозь голые ветви ольхи и осины, а под ногами — предательская смесь из подтаявшего и снова замерзшего снега, потеков талой воды и воронки вокруг стволов деревьев. Зоя попыталась встать, но нога соскользнула, и девушка беспомощно упала на бок. Рука по самый рукав погрузилась в холодное отвратительное месиво. Это не снег, уже рыхлый и слезящийся, а мерзкая вязкая жижа из подтаявшего наста, прошлогодней листвы и воды.

Зоя поднялась и пошла глубже в лес. Снежная мокрая масса хлюпала под ботинками, липла к чулкам, с каждым шагом отнимая последние силы. Девушка не знала, куда идти, но она снова услышала далекий звук моторов, ей даже показалось, что она услышала лай собак, и тогда она снова побежала, задыхаясь. Воздух, холодный и колкий, обжигал горло. Сердце колотилось где-то в висках, сжимая голову огненным обручем. Казалось, весь лес гудел от этого стука. Она не слышала больше ни щебета птиц, ни скрипа деревьев — ей мерещились звуки немецкой речи и топот ног за спиной, которые не умолкали, даже когда она падала, цепляясь окоченевшими пальцами за мохнатые стволы сосен.

Страх начал исчезать, но вот отчаяние подступало комом к горлу, горьким и соленым, как собственные слезы. «Дура, дура!» — стучало в такт бешено бьющемуся сердцу. Ее собственная неопытность, эта девичья уверенность, что она уже повидала все, все испытала, все знает и умеет, едва не привела ее в гестапо. А потом — бегство. Слепое, безоглядное, куда глаза глядят. И она бежала, теряя в этом сером бесконечном лабиринте ориентацию. «Куда я бегу? Где лагерь? В какой стороне свои?» Все тропы, все приметы, которые она так старательно запоминала, спутались, поползли и растворились в мартовской воде. Лес, когда-то бывший укрытием и домом, стал враждебным и бескрайним. Каждое дерево выглядело чужим, каждая проталина казалась ловушкой.

Ноги подкашивались, ватные и непослушные.

В глазах снова темнело, и Зоя уже готова была рухнуть в эту мокрую, холодную грязь, обнять ее и сдаться, как вдруг сквозь частокол стволов, между пышными лапами елей мелькнуло что-то иное. Не коричневое и не серое, а темно-деревянное, низкое. Девушка замерла, прислонившись к шершавой коре сосны, пытаясь перевести дух. Она вглядывалась, боясь поверить. Лес редел. И вот она видела уже ясно: покосившиеся заборы, дымок, стелющийся из трубы, соломенные крыши, тяжелые от влаги. Деревушка. Маленькая, затерянная на самой опушке, будто прижавшаяся к лесу для тепла и защиты.

Сердце не успокоилось, но стук его изменился. Ужас погони стал понемногу проходить, уступая место надежде на спасение. Здесь могут быть свои. Или просто люди. Или… немцы. Нет, тут тепло печки, тут вода, которая так нужна пересохшему горлу. Тут можно упасть, хотя бы на пол, и уснуть, провалиться в сон от бессилия. Сжав в кармане запотевший холодный пистолет, Зоя сделала шаг из-под скудной тени леса в сторону деревни.

Еле волоча ноги, она добралась до крайней хаты и от бессилия навалилась грудью на потемневшую от времени дверь. Она подняла руку и несколько раз ударила по доскам, с удивлением увидев, что сжимает в руке пистолет. «Надо спрятать, иначе я напугаю людей», — подумала партизанка. Дверь открылась, и Зоя повалилась на ступени. Она слышала старушечий голос над собой:

— Господи Исусе! Это ты откуда же такая мокрая и грязная? Вот ведь беда-то какая… Вставай, девонька, вставай. Ну-ка, цепляйся за меня. В хату давай, в хату…