Галина пришла на базар на следующий день, но только не в середине дня, а намного раньше. Не терпелось ей встретиться с этим мужчиной, который назвался Николаем и который обещал помочь. Ни Матвею Попову, ни его больной дочери Люсе Галина ничего не сказала об этой странной встрече на базаре. Зачем давать людям лишние надежды, да и не одобрил бы Матвей Захарович такую помощь подруги покойной жены. Женщина основательно замерзла, пока ждала, она даже несколько раз доставала узелочек с заветными сережками, но не решалась снова пытаться их продать или обменять на лекарства. Все-таки сердце подсказывало ей, что не обманет, что поможет этот человек. Не бывает так на свете, чтобы никто не помог, чтобы весь мир ополчился против одной девочки и дал ей умереть. Нет за ней никакой вины ни перед людьми, ни перед Богом.

Она увидела его, и сердце женщины сжалось. Николай шел по базару между толпящимися людьми, вроде и рассматривал вещи, которые продавали или меняли люди, но все же больше смотрел по сторонам. И вот их глаза встретились, и Николай кивнул Галине. Женское сердце забилось так, что готово было вот-вот выскочить из груди. Галина даже прижала к груди руки, чтобы унять сердцебиение. И вот он подошел, все такой же улыбчивый, уверенный в себе, сильный.

— Здравствуйте, Галина! — произнес мужчина и улыбнулся одними уголками губ. — Я рад, что вы решились и пришли.

— Вы… — Галина сглотнула слюну, чувствуя, что не может справиться со своим голосом, настолько одолело ее волнение и немного страх.

— Принес, принес, — снова чуть улыбнулся Лещенко. — И даже медика вам привел, который может девочку осмотреть и назначить лечение.

Елизавета подошла и кивнула женщине. Галина, все еще не веря своим глазам, не веря, что это происходит наяву, а не во сне, переводила взгляд с мужчины на женщину и обратно. Кажется, она ждала, что все происходящее сейчас рассыплется пеплом, как сгоревшая бумажка в печи. Лещенко понимал состояние этой несчастной и тихо сказал:

— Галина, просто вы начали уже забывать, что люди в трудную минуту должны помогать друг другу, иначе мы просто перестанем быть людьми. Какими перестали быть фашисты.

…Лещенко и Бурсак остались снаружи дома, наблюдать за улицей. В случае опасности они должны были предупредить командира и его жену, а если понадобится, то и прикрыть их отход к лесу. Романчук ничего не говорил, он просто молча присутствовал, как некий сопровождающий «врача». Галина и Матвей Попов сидели рядом, тихо переговариваясь, а Петр Васильевич стоял у окна и поверх занавески посматривал на улицу. Наконец Елизавета вышла, снимая марлевую повязку с лица, и, подойдя к умывальнику, принялась старательно мыть руки.

— Люся уснула, — сказала женщина, не оборачиваясь. — Сейчас ей немного легче. Пусть поспит. Это очень хорошо, что ее успел осмотреть доктор, которого вы к девочке приводили. Это действительно коклюш, и вы не могли предвидеть этого, Матвей Захарович. Это заболевание начинается так же, как и обычная простуда: заложенность носа, небольшой насморк, недомогание, сухой кашель, невысокая температура, которая никак не падает. И эти симптомы, как вы сами подтвердили, не меняются уже восемь дней. Расскажите, как девочка кашляет.

— У нее очень частый кашель, — немного нервно заговорил отец, — как будто приступ. Долго и мучительно кашляет. До слез из глаз, до болей в животике. По нескольку минут кашляет. Вся измучается, мокрая от пота становится, часто кашляет до рвоты. Она и дышит после таких приступов тяжело, с шумом, как будто со стоном.

— Да, я в зеве у девочки увидела следы мелких кровоизлияний на слизистой. И глаза у нее красные — лопаются мелкие сосуды склеры.

— Доктор, ей можно помочь, это можно вылечить? — хмуро спросил Попов.

— Я думаю, мы справимся, — улыбнулась Елизавета. — Девочка уже большая, организм у нее сильный. Вы, главное, сами берегитесь и не заразитесь от дочери, Матвей Захарович. Я оставлю вам кое-какие лекарства. Но главные рекомендации такие: не давайте девочке ходить, тем более заниматься дома делами по хозяйству. Постельный режим, пусть больше лежит, отдыхает. Ее организму нужно много сил для борьбы с болезнью. Кормите ее, но небольшими порциями. Часто и понемногу, так вы сможете предотвратить рвоту, которая у Люси часто возникает в результате сильных приступов кашля. Ну и, конечно, следите за чистотой воздуха. Ни пыли, ни дыма или других раздражителей для ее дыхательных путей. Давайте девочке больше жидкости, чтобы избежать обезвоживания. Главное, следите, не появилась ли сухость губ и кожных покровов, сонливость или стало редким мочеиспускание. В этих случаях немедленно обращайтесь к нам. Ну а так, я думаю, мы сможем еще пару раз навестить вас, понаблюдать за состоянием девочки.

— Как же мне вас отблагодарить-то? — Мужчина стиснул большие натруженные руки и смотрел в лица гостей-спасителей. — Ведь нет у меня ничего, мы все тут выживаем едва-едва. Только что с голоду не помираем, вот и все наше житье при фашистах.

Елизавета переглянулась с мужем. Петр Васильевич смотрел на обветренное лицо железнодорожника в глубоких морщинах и думал: а что, если откажется, испугается и откажется? Хоть и голодная, полная тревог, безнадежная, но все же жизнь, все же есть возможность хоть как-то заботиться о дочери. Но наверняка не понимает Попов, что в любой момент его дочь, как и сотни других детей, немцы могут посадить в вагоны и отправить на работы в Германию. Или в лагеря, где будут брать у них кровь для экспериментов, для раненых немецких солдат. Или понимает, лучше нас понимает, живя здесь под пятой фашистов?

— Нам не благодарность ваша нужна, Матвей Захарович, — ответил Романчук. — Мы все один народ и должны помогать друг другу. Так нас воспитывали отцы и деды наши. А помощь ваша очень важная для борьбы с врагом, для его изгнания с нашей земли.

— Изгнания? — железнодорожник буквально вытаращил глаза на гостей. — Да нешто их изгонишь, силищу такую? Они же Красную Армию разгромили, Москву взяли и разрушили. Говорят, до Урала дошли уже. Как же вы их победить-то хотите?

Романчук с женой рассказали бы Попову все как есть. Может быть, он бы им не поверил, или поверил, но не сразу. Но получилось так, что, услышав его слова про Москву, Красную Армию и Урал, партизаны одновременно и не сговариваясь рассмеялись. И эта их искренняя неожиданная реакция убедила мужчину быстрее, чем все заверения и доказательства. Железнодорожник, не понимая, смотрел на гостей, и тогда Романчук принялся рассказывать. Про то, как Красная Армия героически защищала западные рубежи, как насмерть стояли пограничные заставы. Рассказывал о том шоке, что испытали захватчики, понеся в первые недели боев такие потери, каких они не знали при завоевании Европы.

Петр Васильевич говорил, а сомнения в нем становились все сильнее и сильнее. Этот, казалось бы, внешне сильный мужчина, сидевший напротив, боялся, он чувствовал себя неуютно. Голодный и холодный город, захваченный врагом, серые люди, пытающиеся выжить. И все это накладывалось, сливалось с погодой за окном, с состоянием души. Март 1942 года выдался на редкость сырым и промозглым. В Белоруссии зима не желала сдаваться, превращая проселочные дороги в вязкое, хлюпающее месиво, а леса — в чащобу из мокрого снега и голых, потемневших от влаги стволов. В такой вечер особенно ценилось тепло человеческого жилья: скрипучий, пропахший дымом дом железнодорожника, в котором поселилась беда, тоска, недоверие ко всему миру.

Романчук сейчас не только ощущал всей душой, он как будто видел всю картину со стороны. В низкой горнице было тесно и сумрачно. Пламя керосиновой лампы, затянутой копотью, отбрасывало на стены гигантские пляшущие тени. За столом, положив одну на другую сильные ладони, сидел хозяин — Матвей Захарович Попов, человек с усталым, испещренным морщинами лицом и умными, внимательными, но недоверчивыми глазами.

И он сам напротив — командир, пограничник. Щеки впали, глаза горели лихорадочным блеском из-под густых нахмуренных бровей, в уголках губ залегли суровые складки. Они пили горячий отвар из трав, и пар от кружек смешивался с дымом самокруток. Недоверие, уныние поселились в душе этого мужчины. Но партизан почему-то понимал, что можно этого человека переубедить.

— Врут, Матвей Захарович, — тихо, но со стальной убежденностью произнес Романчук. — Все, что говорят из их репродукторов, вся эта сладкая отрава в листовках — сплошная отборная ложь.

Попов молча кивнул, уставился выжидающе. Он слышал эти передачи. Голоса, бархатные и торжествующие, вещали о разгроме Красной Армии, о падении Москвы, о конце войны.

Романчук отставил кружку и посмотрел прямо на железнодорожника. Его взгляд был тяжелым, проникающим в самую душу.

— Москва наша, — сказал он, и в этих двух словах прозвучала мощь. — Слышишь? Наша. Они подошли к ней вплотную, видели в бинокли кремлевские звезды, да только это был их предел. Мы их отшвырнули. Отбросили на западе на добрых две сотни километров. Зимой били, как никогда прежде. Мороз стал нашим союзником, а их — могильщиком. Так что, когда говорят, что столица пала, знай — это воют от бессилия те, кто не смог в нее войти. Били и бьем врага, снова движемся на запад. Наши взяли Ржев. В марте началось наше новое наступление.

Романчук помолчал, давая словам улечься в сознании железнодорожника. За окном выл ветер, и этот вой был похож на отдаленный гул моторов. Елизавета сидела рядом с мужем и смотрела на Попова так, как могла бы смотреть любая женщина на мужчину, ожидая от него помощи, самопожертвования. Давая понять, что от его поступка зависит многое, жизни людей!

— А Ленинград… — голос Романчука внезапно дрогнул, и он на мгновение опустил глаза. — Ленинград в кольце. В голоде, в холоде. Но он держится. Держится, понимаешь? Люди падают на улицах от истощения, но не сдают город. Они работают, стреляют из орудий, выпускают снаряды и… умирают. Но не сдаются. Каждый день, который он стоит, — это пощечина всему рейху. Они думали, ленинградцы — интеллигенты, музыканты, не выдержат. А они выдерживают. Из последних сил. Но выдерживают. Потому что Ленинград — это еще город-воин, город-труженик.

Капитан встал, прошелся по тесной горнице. Его тень металась по стенам, как пойманная птица.

— До Урала? — он горько усмехнулся, и в этой усмешке была вся горечь и вся ярость. — Они мечтают дойти до Урала. Их танки горят под Москвой и Тихвином, их пехота зарывается в мерзлую землю, спасаясь от наших снарядов. Нет у них там никакого Урала. Вся их «непобедимая» армада увязла в нашей земле, в нашем снегу, наткнулась на наше сопротивление. Они уже сломали хребет своему блицкригу. Теперь война другая. Долгая. Страшная. Но мы ее выиграем. Обязательно.

Романчук подошел к окну, отодвинул занавеску. В черном стекле отражалось его изможденное, уставшее лицо и тусклый свет лампы. И в отражении он видел Попова: как тот сидел, слушая, как вдруг опустил голову и взял свое лицо в ладони, сжал, как будто хотел болью прогнать наваждение.

— Все иначе, Матвей Захарович. Совсем иначе. Они врут, потому что правда для них смертельно опасна. А правда в том, что мы отступали, но не сломались. Теряли города, но не волю. И теперь… теперь мы начинаем их гнать. Медленно, ценою своей крови, но гнать. И каждый поезд, — капитан обернулся к хозяину, — каждый вражеский поезд, который должен пройти по этому мосту, будет нести гибель множеству наших солдат на линии фронта, множеству мирных граждан в городах и селах, что попадут под бомбежки, под гусеницы немецких танков.

— Вам нужен мост? — наконец послышался голос Попова. — Поэтому вы решили мне помочь… моей дочери?

— Матвей! — партизан повернулся к железнодорожнику и чуть ли не рванул рубаху на груди. — Да будь моя воля, я помог бы тысячам людей! Надо будет, я умру за свой народ! Но сейчас я могу помочь тебе, а взорвав мост, помогу и еще тысячам и тысячам человек. А еще это сильный удар по врагу. Очень сильный!

Матвей Попов молча смотрел на партизана. В его глазах, почти потухших, медленно разгорался новый огонь — огонь веры. Веры в то, что за стенами его убогой избы творится не конец, а начало. Начало долгой дороги назад, на запад.

— Понятно, товарищ капитан, — тихо, но твердо сказал он. — Значит, и мы тут что-то можем сделать для победы? Значит, будем бить врага, как сможем. Ведь там, в Москве, наше командование должно узнать, что мы не сдались здесь? Так?

— Эх, дорогой товарищ Попов, — с облегчением рассмеялся Романчук. — Да они там и так знали, верили, что наш народ не сдастся врагу, что бы ни случилось. А если бы я не верил, Лиза моя вот не верила, разве бы мы затеяли этот разговор?..

Чтобы не рисковать, не подводить своего нового союзника, партизаны ушли ночью из дома железнодорожника. Но до этого они успели обсудить многое. Попов пообещал поговорить с некоторыми из своих товарищей, на кого мог безоговорочно положиться. В ближайшие дни, когда русских рабочих будут отправлять на ремонтные работы на мосту, он на месте постарается определить места, где можно заложить взрывчатку, где ее можно попытаться накапливать, принося небольшими партиями во время обходов или проведения ремонтных работ. А заодно придумать, где собрать взрывчатку неподалеку от мастерских. В самих мастерских нельзя, там немцы часто устраивают обыски, проверки.

Кроме наблюдения за мостом, изучения подходов к нему, партизанам пришлось готовиться и к приему самолета с Большой земли, как они называли территорию страны, там, за линией фронта, где остановили врага. У Романчука было не так много людей, и поневоле пришлось отправлять капитана Сороку, чтобы он осмотрел площадку в пятнадцати километрах от базы, где мог сесть У-2 с грузом для партизан. Легкий тихоходный самолет мог взять на борт до 200 килограммов груза и даже немного больше. Такого количества взрывчатки, если ее умело распределить по самым уязвимым местам конструкции железнодорожного моста, должно было хватить, чтобы надолго вывести сооружение из строя.

Первый месяц весны в белорусских лесах был жестоким и обманчивым. Зима не желала отступать, цепляясь за землю колючими ночными заморозками, а днем теплело, земля оттаивала, превращая дороги и тропы в липкую предательскую хлябь. Воздух, холодный и острый, пах талым снегом, гнилой листвой и далекой, неумолимо приближающейся весной. И казалось, вот-вот весна войдет в леса уверенно и надежно, как снова завывала пурга, снова накрывало снегами леса и дороги, снова крепчал мороз.

Капитан Сорока шел по лесу с привычной, почти кошачьей осторожностью. Бывший особист научился, как и другие партизаны их отряда, ходить мягко и беззвучно, обращать внимание на приметы, следы. Враги боялись лесов, но ожидать можно было всего. Сорока взял с собой надежный ППШ. Так ему было спокойнее, чем с трофейным «шмайсером». Возникало ощущение, что ты не один идешь по лесу, а со старым товарищем, сослуживцем. Тревоги и испытания наложили отпечаток на лицо Олега Гавриловича, как и на лица других партизан. Их судеб война не просто коснулась, она проехала, как вражеский танк, своими гусеницами, уродуя, уничтожая, разрывая на куски душу и сердце. И все-таки они выжили все вместе там, в Польше, а теперь здесь, в Белоруссии, на родной земле начали сражаться с врагом, а не просто прятаться от гитлеровцев, чтобы снова не попасть в концлагерь, как Канунников, как Лещенко и Бурсак, как дочь командира — Светлана. Лицо Сороки, сухое, с жесткими складками у рта и внимательными, все видящими глазами, казалось непроницаемым. Но он не просто шел — он читал лес как открытую книгу. Этому его тоже научила партизанская жизнь.

Задача, поставленная командиром, была проста — осмотреть поляну неподалеку от реки у старой сгоревшей мельницы. Место, выбранное для приема ночного гостя с Большой земли. Самолет должен был доставить самое ценное: взрывчатку для подрыва моста. Нужно было оценить состояние грунта, ширину и длину площадки, возможность развернуть самолет, чтобы он смог снова взлететь. Поляна открылась ему внезапно — светлая, почти круглая, будто специально выстриженная неведомым великаном. Сорока замер на опушке, прижавшись к стволу вековой сосны.

Капитан помнил напутствие командира и старшины Максимова. Да и помнил он, как в декабре они принимали самолет, как перед этим оценивали и готовили площадку. Сейчас проще — снег в основном сошел на открытых участках, земля еще не оттаяла, она в основном скована морозом. Сорока осматривал поляну, прикидывая ее размеры. Размеры подходят. Надо будет вон от той сосны промерить расстояние с помощью дальномера бинокля. Подходы к самолету свободные — со стороны захода самолета на посадку лишь низкорослые березы. Грунт мерзлый. Партизан наклонился, достал финку и стал ковырять землю, сжал в ладони комок мерзлой земли. Ну что же, площадка для приема самолета пригодна. Надо только точнее промерить длину и ширину. И нет ли в траве старых пней.

Сорока вышел на поляну и отправился к намеченной точке, откуда удобнее начать измерение расстояния. И в этот момент он уловил инородный звук. Не природный, не лесной. Глухой, он теряется в лесной глухомани и приближается. Далекий, но настойчивый, похожий на рой разъяренных шершней. Моторы! Бежать назад поздно, и Сорока быстро окинул взглядом участок поляны, на которой сейчас он торчал, открытый со всех сторон.

Партизан рухнул за бурелом, прижался к земле, вжавшись в промерзший мох.

Звук нарастал, заполняя лес, становясь все громче. Не один мотор. Два. Три. Мотоциклы! Из чащи на противоположный край поляны, рыча и пуская сизый дым, выкатились три немецких мотоцикла с колясками. Шестеро солдат в серо-зеленых шинелях, с автоматами на груди, спрыгнули на землю. У всех на груди на цепочках металлические бляхи фельдполиции. Один, унтер-офицер, что-то командовал, указывая на поляну. Двое автоматчиков, лениво покуривая, стали осматривать опушку.

Ледяная волна прошла по спине Сороки. Что они тут делают? Разведка или патруль. Пронюхали про площадку? Осматривают возможные места посадки самолета с грузом для партизан? А ведь за эти месяцы, что мы базируемся в этих лесах в доме лесника, гестапо вполне могли примерно определить, где база отряда. Сорока лежал, глядя на солдат, и спокойно рассуждал. Опасность есть, и об этом нужно предупредить Романчука. Надо уходить с этой базы, менять место. Немцы его еще не видят, но, чтобы добраться до леса, нужно преодолеть около ста метров открытого пространства. Относительно открытого. Сейчас Сорока лежал за стволом подгнившего и поваленного ветром дерева. Вокруг высокая трава, местами густой кустарник. Если попробовать отползти к лесу? Но и этот вариант отпал — двое солдат не спеша двинулись в сторону укрытия, за которым прятался партизан.

Сорока взял поудобнее автомат и приготовился к бою. Если эти двое не изменят направления, то подойдут к его убежищу через пару минут. Стиснув зубы и с ненавистью глядя на врагов, Сорока ждал. Он затаился, обратившись в камень, в пень, в часть этого чертового мерзлого болота. Минута. Две. Немцы шли, один что-то рассказывал своему товарищу, а тот громко смеялся, показывая ровные белые зубы. «Как же они уверены в себе, расслаблены, — со злостью подумал особист. — Почему? Лес всегда страшил фашистов, он всегда вызывал в них чувство опасности, а у этих его явно нет. Значит… Значит, неподалеку еще какое-то подразделение и немцы намерены прочесывать этот лес?»

Время размышлений закончилось, когда два немецких солдата подошли вплотную к поваленному дереву. Один из автоматчиков, белобрысый парень, шел прямо на Сороку, лениво положив руки на висевший на шее автомат. «Ну вот ты и станешь первым…» — подумал Сорока, не сводя с немца взгляда. Что будет дальше — неизвестно. Немцы рассыпались по поляне, они фактически окружили то место, где прятался партизан, но этот белобрысый будет первым, кого он убьет. Расстояние сокращалось: тридцать шагов… двадцать… десять…

Их глаза встретились. Голубые, пустые глаза фрица и темные, полные смертельной ярости глаза Сороки. Немец замер на мгновение, ошеломленно пытаясь сообразить, откуда в буреломе взялось это худое, изможденное лицо с горящими глазами. Этого мгновения хватило…

Сорока не стал подниматься. Короткая очередь из ППШ ударила с расстояния в пару метров. Пули прошили немца, угодив в живот и грудь. Солдат рухнул с коротким возгласом, а партизан повернулся на бок, повел стволом в сторону второго немца. Но тот уже бросился назад с истошным криком: «Партизанен!» Второй очередью Сорока свалил и этого врага, поняв, что сейчас будет жарко.

Свинцовым смерчем смело несколько веток сухого дерева, за которым прятался партизан. Немцы сразу догадались, где прятался русский. Сорока откатился в сторону, чтобы оставаться невидимым для фашистов под прикрытием бурелома. И тут следом за очередями «шмайсеров», по древу хлестнули пулеметные очереди. Щепа полетела в лицо, вокруг фонтанами взлетала мерзлая земля, выбитая пулями. В воздухе стоял непрекращающийся свист пуль, которые пролетали возле самой головы Сороки. Немцы, залегшие за мотоциклами, вели яростный, но беспорядочный огонь. Унтер кричал, пытаясь организовать охват. И пока по полю не переставая бил пулемет, установленный на мотоциклетной люльке, второй мотоцикл с двумя солдатами рванул с места и понесся вдоль опушки, чтобы обойти одинокого партизана сзади.

Тактика боя впиталась в сознание и память капитана еще со времен учебы в военном училище. Главное во время стрелкового боя — определить наиболее опасную цель, уничтожить ее, а потом уже переключаться на менее опасную. И самой опасной целью был сейчас пулемет, который с ужасающей скорострельностью поливал поле пулями. В любой миг десяток пуль могли прошить русского. Но Сорока работал хладнокровно и экономно. Он старательно прицелился и дал длинную очередь по пулеметчику, сидевшему в мотоциклетной коляске. Немец мгновенно свесился набок, его рука повисла, почти касаясь снега. Унтер-офицер бросился к пулемету, но несколько пуль угодили в мотор, и мотоцикл загорелся, заставив фашиста отскочить назад.

Теперь второй мотоцикл! Вот он мчится, разбрызгивая мокрый снег вперемешку с грязью, быстро сокращая расстояние. Сорока встал на колено и бросился в сторону, подальше от бурелома. Перевернувшись на живот, прижал к плечу приклад автомата и дал две длинные очереди по мотоциклу. Он даже не успел понять, куда попали первые пули. То ли в мотоцикл, то ли в солдата, который им управлял. С хлопком лопнула шина переднего колеса. Мотоцикл завилял, его бросило в сторону, и он перевернулся, в воздухе завертелось заднее колесо. Второй солдат, выпавший из люльки, не успел встать. Короткая очередь — и он рухнул на спину, широко раскинув руки. Сколько еще врагов неподалеку, которые услышали звуки боя? Они могут появиться в любую секунду. Нужно было уходить в лес.

Немецкий унтер стрелял, не поднимаясь с земли, а Сорока короткими перебежками приближался к опушке. Еще несколько десятков шагов, и спасительный лес укроет, защитит стволами вековых деревьев. Бросок в сторону, перекат, и снова нужно вскочить на ноги, и снова бросок вперед, и снова падение, перекат… Пули свистели у виска, хлестали по веткам над головой, с воем рикошетили от стволов. Одна обожгла руку, будто раскаленным прутом. Сорока не чувствовал боли, только в рукаве вдруг стало мокро и рука онемела. И это заставляло бежать еще быстрее.

Партизан бежал, не разбирая дороги, падая в промоины, цепляясь полами пальто за колючие ветки, слыша за спиной истошный лай автоматов. Значит, к немецкому унтеру подошла помощь. Сорока чувствовал, что слабеет, но останавливаться нельзя. Пока есть хоть какие-то силы, нужно бежать, нужно как можно дальше уйти от той поляны. Он петлял, продирался через буреломы, нырял в овраги, сбивая с толку преследователей. Нет, немцы не сунутся в лес, они не станут преследовать его, не зная, сколько там еще русских скрывается в чаще. Их крики и выстрелы уже были не слышны.

…Только через час, добравшись до знакомого ручья, Сорока остановился, прислонившись к осине и судорожно глотая воздух, а потом сполз спиной по дереву, опускаясь на снег. Рука ныла и пульсировала. Сняв ремень с автомата, особист принялся перетягивать руку выше раны. Если не остановить кровь, то он скоро потеряет сознание. А он должен дойти, должен рассказать о случившемся. Боль накатила тупой волной, когда Сорока случайно задел рану…

Шатаясь, опираясь на автомат, партизан шел к лагерю уже в сумерках. Усталый, изможденный, в грязном, порванном пальто, из которого торчали пучки ваты в тех местах, где его задевали пули. То, что Сорока получил только одну рану, было чудом, счастливой случайностью. Зоя увидела Сороку издалека и бросилась на помощь. Она положила руку капитана себе на плечо и повела его к дому, чувствуя, что особист сейчас просто рухнет в снег. Романчук, сидевший за столом и чистивший автомат, вскочил и бросился навстречу товарищу. Пустой автомат с грохотом упал и покатился по полу. Если бы Елизавета не успела подбежать, то и сам Сорока упал бы.

— Поляна у мельницы? — спросил командир, глядя на его окровавленный рукав.

— Место для посадки самолета рассекречено, — хрипло выдохнул Сорока, с трудом разжимая стиснутые зубы. — Немцы. Патруль на мотоциклах. Не знаю, что они там искали… Придется искать другое.

Он не стал рассказывать о бое. Боль накрыла его так, что Сорока почти потерял сознание, когда женщины стали снимать с него пальто, чтобы добраться до раны.

Романчук решился отправиться в город после того, как Елизавета сообщила, что рана у Сороки неопасна. Кость не задета, но Сорока потерял много крови, и ему придется пока полежать в постели, восстанавливая силы. Пока особист был без сознания, она осмотрела, очистила и обработала рану. Через пару недель рана заживет.

Лещенко и Бурсак ждали Романчука в городе в заброшенном доме, где они ночевали. С Поповым они, как и приказывал командир, пока контактов не имели, лишь наблюдали за ним, за его домом и за мостом со стороны города. Оказалось, что немцы сменили подразделение, которое несло охрану моста. Возле мастерских на запасной ветке появилась железнодорожная платформа с рельсами и новыми шпалами. Значит, немцы затеяли ремонт путей. Но вот только на мосту или на подъездах к нему?

— Ну, что там в лагере? — спросил Лещенко, пряча в тайник в заброшенном доме продукты, которые принес Романчук.

— Сорока ранен, — поморщился, как от боли, командир.

— Что случилось? — Бурсак так резко повернулся, что чуть не опрокинул самодельную лавку. — Немцы? Добрались до нашего лагеря?

— Нет, не добрались, но ищут его, это точно. — Романчук посмотрел на инженеров. — Надо торопиться, ребята. С мостом затягивать нельзя, а то можем не успеть выполнить задание командования, а на нас там за линией фронта крепко рассчитывают. Я отправлял Сороку осмотреть поляну, подходящую для посадки самолета с взрывчаткой для нас. И он там на краю леса напоролся на группу фашистов. Олегу удалось уйти, но пуля зацепила руку. Елизавета говорит, что не опасно, но временно Сорока ограниченно боеспособен.

— Это та самая поляна, откуда Седов взлетал?

— Нет, другая, но в том районе. Думаю, что немцы начинают обкладывать лес патрулями и засадами, а когда подсохнет по весне, предпримут атаку. Они уже поняли, где примерно мы базируемся, но пока не знают наших сил и собирают свои. Придется думать после диверсии на мосту о том, чтобы менять базу.

Но на данный момент важнее всего был мост, задание командования, и партизаны принялись рассказывать о своих наблюдениях. Самое главное, что никаких попыток усилить охрану моста немцы не предпринимали. Периодически осматривали все подходы, проверяли ограждение из колючей проволоки, но не более того. Романчук посмотрел на часы. Скоро закончится смена, и Попов вернется домой. Нужно было встретиться.

Пока Матвей Захарович плотно занавешивал все окна, чтобы снаружи не было видно света, Романчук вошел в комнату к больной дочери железнодорожника.

— Как твое самочувствие, Люся? — спросил партизан.

— Спасибо, дядя Петя, — улыбнулась девочка. — Я уже кашляю меньше. Устала лежать, но папа не велит мне вставать. И тетя Лиза велела больше лежать.

— Ты, главное, слушайся и все назначения выполняй, — улыбнулся Романчук. — И тогда очень скоро поправишься и еще бегать будешь. Я понимаю, что ты устала лежать.

Когда в спальню вошел с керосиновой лампой отец, Романчук сразу заметил, что лицо у Люси порозовело. Болезнь отступала. Он похлопал ее по худенькой руке и вышел вместе с Поповым на кухню. Там Романчук стал выкладывать на стол продукты и лекарства, которые прислала Елизавета для девочки. Попов смотрел на это с какой-то странной грустью в лице. Романчук удивился, ведь девочке уже лучше, она идет на поправку. Но причина оказалась в другом.

— Ну что, Матвей Захарович, удалось определить места на мосту, где можно накапливать взрывчатку? — спросил партизан.

— Места есть, конечно, — кивнул Попов. — Мост — строение сложное. Но беда-то в другом, товарищ командир. Немцы прислали свою команду военных железнодорожников, и русских рабочих теперь на мост не пускают. Нам велено подвижным составом заниматься — ремонтировать вагоны, по электромеханической части работаем тоже. А на мост ни-ни вот уже второй день.

Романчук с пакетом сухарей в руке так и замер на месте. Потом медленно опустился на табурет. Вот и все! Расчет строился на помощи рабочих-железнодорожников, но как раз теперь такой возможности не осталось, а значит, потеряно время, а отряд ни на шаг не продвинулся в подготовке диверсии.

— А разговоров никаких нет? — потерев небритую щеку, спросил Романчук. — Может, слухи есть какие — почему фашисты так решили, почему русских не пускают на мост?

— Да слухов-то полным-полно, — грустно сказал Попов. — Слухами, как говорится, земля полнится. Чего уж тут гадать-то. Партизаны по всей Белоруссии поднялись, взялся народ за оружие у врагов в тылу. И мосты взрывают, пути железнодорожные, на гарнизоны даже нападают, на колонны на дорогах. Шепчется народ, хоть и не велено под страхом смерти распускать такие слухи. Да что в лесах! У нас в Циховичах двоих на площади повесили с табличкой «партизан» на груди.

Железнодорожник помолчал, и Романчук понял, о чем сейчас подумал рабочий. Да и сам Попов подтвердил его подозрения. Больно уж угрюмое лицо у него стало.

— Так теперь, стало быть, моя помощь вам и не нужна? — спросил Матвей.

— Нужна, очень нужна, — заверил Романчук. — Вы только на рожон не лезьте у себя там в мастерских. Присматривайтесь к людям, прислушивайтесь, но отдавайте себе отчет, кому можно верить, а кто откровенничает потому, что его в гестапо этому научили. Провокаторов может быть много. А немцы обязательно будут их подсылать. Надежные и храбрые люди нам обязательно будут нужны! Надежных людей собирать надо, вооружать, чтобы врагу тошно на нашей земле было, чтобы она горела у него под ногами.

В дверь постучали, и мужчины как по команде замолчали, напряженно прислушиваясь. Кто мог прийти в такое время? Да и вообще теперь в гости не ходят, теперь все по домам сидят и на улицу в темное время суток носа не показывают. Комендантский час! Романчук вопросительно посмотрел на хозяина, но Попов только пожал плечами. Партизан поднялся и отошел к стене, доставая из-за ремня пистолет. Стук повторился, но теперь уже в окно. Стучали негромко, осторожно, но настойчиво. Попов подошел к окну и чуть отодвинул плотную занавеску и, испытывая облегчение, кивнул.

— Мальчонка это, Макарка. Он с моей Люсей в одном классе учился. Вот навещает иногда, рыбу приносит.

Опустив занавеску, железнодорожник пошел открывать дверь. Вместе с пареньком в дом ввалился сильный запах рыбы и морозца. Мальчишка был худой и длинный, как жердь, красный нос облез от мороза, кисти рук у него тоже были красными и обветренными. Но глаза паренька горели от энергии и неуемного азарта.

— Здрасьте, дядь Матвей! — выпалил Макар с ходу. — Вот для Люси рыбы принес. Сегодня только поймал. Новую прорубь пробил неподалеку от камышей. Там немцам реку не видно, вот и нарыбачил! Эх, жалко, у моста нельзя ловить, а там такие места есть глубокие, до войны знаете как там клевало.

— Ты, видать, хорошо реку знаешь, — поощрительно улыбнулся Романчук.

— А чего ж не знать, — с довольным видом заявил мальчишка. — Я с дедом с малолетства там ловил. Он мне все места на Дроздянке показывал, рассказывал, где и в какое время года лучше клюет. Дроздянка у нас капризная, особенно зимой. Там родники есть, которые лед ломают. Не всякий рискнет зимой ходить ловить, бывало и тонули. А я знаю, где какой лед. Когда дед помер, я с Осипом Силантьевичем ловить ходил. Только теперь он немощный, плохо ходит. Колени у него мороза не терпят.

Макар ненадолго ушел к Люсе в комнату, чтобы поздороваться, а потом вернулся и принялся помогать отцу девочки потрошить и чистить рыбу. Все это у него получалось ловко и с каким-то задором, который передавался окружающим. Энергия в этом мальчике просто бурлила. Пока Макар навещал одноклассницу, Романчук расспросил о мальчике Матвея. Оказалось, что тот с другими пацанами летом прошлого года, как только в эти места пришли бои, лазили по разбитым окопам и собирали оружие, боеприпасы. Много набрать не удалось, но родители, когда узнали о делах мальчишек, строго-настрого им запретили ввязываться в это дело, опасаясь, что фашисты сожгут дома и расстреляют всех, если узнают об этом. Мальчишеская компания распалась. Особенно после того, как немцы осенью собрали большое количество молодежи и отправили по железной дороге в Германию на работы. Теперь мальчишки в основном прятались по домам, а два друга Макара даже подались на восток, чтобы вступить в Красную Армию. Пареньку можно верить, это было понятно. И Романчук стал его расспрашивать о том, какой лед, можно ли по нему ходить, можно ли пронести тяжелый груз. И Макар сразу сообразил, к чему клонит приятель отца его одноклассницы, сразу понял, кто перед ним сидит. Партизан!

— Ух ты! — восхитился Макар. — Вы мост хотите взорвать?

Романчук молча смотрел на догадливого не по годам паренька и никак не мог решиться: подтвердить его предположение или нет. Но упускать такой случай не хотелось, ведь мальчишка мог помочь. Он знал реку вдоль и поперек, и зимой, и летом на ней бывал. Наконец партизан решился.

— Макар, ты комсомолец? — строго спросил Романчук.

— Нет еще, — с некоторым огорчением в голосе ответил школьник. — Не успел я до войны, мне четырнадцать лет исполнилось только в декабре.

— Но это значит, что ты еще пионер? — улыбнулся Романчук. — А еще это значит, что ты просто не успел стать комсомольцем, но ты вполне достоин им быть, достоин бороться за светлое будущее народа!.. Хорошо, слушай.

И партизан рассказал, что его отряд и в самом деле хочет взорвать железнодорожный мост через Дроздянку, чтобы помочь Красной Армии в ее борьбе против фашистов. Романчук не стал рассказывать, что приказ они получили по радио от командования, не стал рассказывать о самом отряде. Незачем пока всего этого знать пареньку. Не дай бог он попадет в руки гестапо, а там умеют развязывать языки. Хватит ли у того мужества и силы воли, чтобы не выдать партизан фашистам?

— Видишь, Макар, с берега к мосту очень трудно подобраться: там все огорожено колючей проволокой, посты, охрана. Вот ты нам и помоги, подскажи, а можно ли по льду добраться до моста? Какой там лед?

— Так я покажу! — загорелись глаза паренька. — У вас уже приготовлена взрывчатка? Хоть сейчас пойдем, и я вас проведу по толстому надежному льду, покажу, где подтаявший лед обойти, где полыньи почти всю зиму.

— Тихо, тихо, комсомолец! — рассмеялся Романчук, хватая Макара за рукав и снова усаживая на табурет. — Сейчас мы никуда не пойдем, потому что в любом деле нужна предварительная подготовка. Давай, например, завтра ночью. Сейчас погода стоит пасмурная, а мы подготовим белые маскировочные костюмы. А ты за день вспомни свои приметы, прикинь маршрут, по которому можно проползти по льду, да еще с грузом. Хорошо? Учти, нам надо незаметно подобраться к самым опорам моста. И так, чтобы немцы не заметили нас.

…В отряд за Зоей Луневой Романчук отправил Бурсака. Молодой инженер хорошо знал дорогу, был осторожен и хитер. Такое ощущение, что он родился именно для партизанской войны, для диверсионной работы в тылу врага. И еще, учитывая, что он был моложе других, Сеня сумеет за ночь дойти до базы отряда и вернуться к утру вместе с Зоей. Командир с грустью подумал, что вынужден рисковать жизнью девушки. Она, конечно, сильная и смелая, в прошлом спортсменка и уже успела показать себя в схватке с врагом. И все же не место девчонкам на войне. Но сейчас, пожалуй, никто, кроме Зои, не смог бы лучше выполнить это задание, провести разведку на льду реки вместе с местным мальчиком.

О Зое в этот момент думал не только командир, о ней думал и Саша Канунников, сидя в промерзшей ямке в снегу среди густого кустарника. Он думал о Зое и о Светлане, дочери командира. Девушки дружили, но потом Светлану пришлось из-за ее здоровья отправить на Большую землю. Как она там? Канунников не мог забыть глаза девушки, ее голос. Эти воспоминания немного согревали закоченевшее тело. Или лейтенанту это только казалось. Не важно, кажется или нет, главное, что становилось теплее. Ну хоть чуток!

Март 1942 года встретил землю не весенней капелью, а жестким, колючим холодом. Воздух, густой и промозглый, впивался в кожу тысячами невидимых иголок. Лес еще спал под тяжелым ноздреватым снегом, и только редкая птица осмеливалась нарушить эту мертвенную, настороженную тишину.

На склоне обрывистого берега, поросшего низким, цепким кустарником, не было ничего живого. Ничего, кроме лейтенанта Канунникова. Он был не человеком, а частью пейзажа. Его белый маскировочный костюм покрылся коркой льда, сливался с серовато-белым снегом на берегу. Капюшон, надетый поверх шапки-ушанки, был густо усыпан веточками и льдинками мокрого смерзшегося снега, превратившись в бесформенный бугор. Лицо, обветренное до синевы, с обмороженными скулами, ощущалось как каменная маска. Уставшие глаза готовы были закрыться, но Сашка последними усилиями воли открывал их и смотрел, фиксировал все, что происходит на мосту и на берегу возле него. Они дежурили по очереди с Максимовым, вмерзая за сутки в этот берег, в этот снег с крупинками льда. А потом несколько часов отогревались в доме лесника, где Елизавета отпаивала их горячим отваром из трав.

Задача была проста на словах и невыносимо сложна в исполнении. Не просто подорвать. Подорвать наверняка. А для этого — знать. Знать все. Все до мелочей.

Каждый час, по строгому расписанию, из дзота у ближнего берега выползали две фигуры в серо-зеленых шинелях. Они шли не спеша, лениво переговариваясь, пар от дыхания клубился над ними, как дымок от папирос. Канунников замирал. Бинокль он не использовал — стекло могло выдать бликом место его нахождения. Надеялся только на зрение, только на внимательность. Он следил за их маршрутом: вот они прошлись по настилу, лениво пихнули сапогом железные конструкции, посмотрели вниз, на темную, уже тронутую промоинами воду. Один даже не стал нагибаться, просто бросил взгляд. Второй, помоложе, что-то сказал, и они облегченно засмеялись, поворачивая назад. «Дежурный обход, — мысленно констатировал Канунников, пальцами в двойной перчатке с трудом сжимая карандаш. — Без особого рвения. Время: 10:17». И снова тишина. И снова холод.

Холод был не просто фоном. Он был врагом, более настойчивым и беспощадным, чем немцы. Он пробирался сквозь слои одежды, впивался в тело, сковывал мышцы. Он заставлял зубы стучать мелкой дрожью, и Канунникову приходилось с силой сжимать челюсти, чтобы этот стук не отдавался в черепе. Он заползал за шиворот, ледяными пальцами проводил по позвоночнику. Ноги, поджатые под тело, сначала ныли, потом гудели, а теперь он уже не чувствовал их вовсе.

Руки. Руки были главной проблемой. Ими нужно было писать. Каждые пятнадцать минут он, превозмогая скованность от холода, снимал с руки варежку, потом — тонкую шерстяную перчатку. Кожа белела, пальцы не гнулись. Он дышал на них, пытаясь вернуть хоть каплю жизни, потом с нечеловеческим усилием выводил в ученической тетрадке: «11:32. С востока подошел состав. Остановился. Охрана усилила внимание. Проверка документов у машиниста, осмотр паровоза. Отправление: 11:45».

Боль была постоянной, но привычной. Хуже было онемение, сон, который подкрадывался к глазам. Мир сужался до полоски реки, стальных балок и бесконечного давящего ожидания. Мысли начинали путаться, в голову лезли обрывки теплых воспоминаний — печка в родительском доме, горячий чай… Он встряхивался, кусал себе губу до крови. Резкая боль возвращала в реальность. Реальность снега, стали и долга. Канунников думал о тех, кто был с ним в отряде. Кто мог сейчас идти по лесу в сторону города, насквозь продуваемый ледяными ветрами. Все сейчас работали на предстоящую операцию, у каждого было свое задание. Там ждали его разведданных. От этих записей в промерзшей тетрадке зависела жизнь его товарищей. От них зависел успех операции. И это не просто удар по врагу, не просто гибель десятков и десятков фашистов, возможно, уничтоженных танков или цистерн с горючим. Взрыв моста — это еще означает и веру людей, оказавшихся на оккупированной территории, в то, что Красная Армия вернется, что врага изгонят с этой земли. Это осознание грело сильнее любой печки. Оно было тем внутренним огнем, который не давал ему превратиться в ледышку. Он был не просто замерзшим человеком в кустах. Он был нервом войны, ее глазами и ушами. Он был тем, кто, стиснув зубы, осуществит взрыв моста.

Солнце, бледное и бессильное, совершило свой путь по небу и начало клониться к лесу. Тени удлинились, мороз крепчал. Канунников почти не шевелился, лишь его глаза продолжали фиксировать, а мозг считать, анализировать. Вот сменился караул. Вот прошел патруль вдоль полотна. Вот… да, вот оно. Новый, не отмеченный ранее факт. Один из часовых, сменившись, не пошел в дзот, а обошел мост с другой стороны и замер у опоры, закурив. Незапланированная остановка. Возможно, ничего особенного, а возможно — дополнительный пост, который они не заметили с первого раза. Пальцы снова обнажились, синие, почти неживые. Карандаш скользнул по бумаге, оставляя кривую, но разборчивую запись. Последнюю за сегодня.

Сумерки сгущались, превращаясь в синий, холодный мрак. Пора было уходить. Скоро приползет старшина Максимов, они обменяются несколькими фразами, и тогда Канунникову придется выдержать еще и длинный путь на базу отряда. Медленно, со стоном разгибая каждый сустав, лейтенант Канунников начал пытаться снова изменить хоть немного положение окоченевшего тела.