От уставших лошадей валил пар. Партизаны ехали, неторопливо переговариваясь. Нервное напряжение прошедшего боя постепенно отпускало. Тем более когда все почувствовали запах дымка из трубы, а значит, их ждет тепло, горячая еда. Женщины будут рады, что вернулись все и что нет раненых. Зоя вон даже вышла встречать мужчин. Но тут же партизаны насторожились, с какой поспешной горячностью девушка бросилась к командиру.

— Петр Васильевич! Радиограмма от командования! — выпалила Зоя, подбегая к саням.

Максимов первым делом проверил, насколько Зоя правильно расшифровала текст радиограммы, затем посмотрел на Романчука, на других партизан и сообщил:

— Нам задание, товарищи. Командование приказывает взорвать железнодорожный мост в Циховичах через реку Дроздянку. Срок нам дан до пятнадцатого марта. Движение по мосту должно быть остановлено в период тринадцатого — пятнадцатого марта. Взрывчатку нам пришлют самолетом. — Максимов помолчал, а потом с улыбкой добавил не совсем к месту: — Вот так, товарищи!

— Так это что же, нам верят, да? — заулыбался Бурсак. — Товарищи дорогие, нам верят, в наши силы верят! Мы справились с взрывом станции, и теперь нам доверяют взорвать мост. Эх, разнесем мы его к чертовой матери! Одно жалко, что наши люди строили, наш народ, а нам взрывать. А потом нам же и восстанавливать.

— Ну, ты особо не радуйся, что мы его снесем так, что восстанавливать придется после войны, — покачал головой Лещенко. — Ты же инженер, ты понимаешь, что такие конструкции свалить не очень просто. Надо знать, где и как устанавливать взрывчатку. Если бы все так просто было, то послали бы звено штурмовиков или бомбардировщиков и свалили бы его в реку. Скажи, Егор Фадеевич. Тебя, кажется, учили мосты взрывать.

— Учили, — кивнул Максимов. — Ты прав, Николай, непростое это дело. Нагрузки на переплеты рассчитываются с запасом, пролеты способны выдержать большие нагрузки, и их бомбой не возьмешь, потому что железнодорожный мост этой конструкции — сплошное переплетение металлических конструкций. Даже бетонное перекрытие бомба или снаряд просто пробьет навылет, а тут ему и зацепиться не за что. Такие мосты, да и вообще мосты, взрывать рекомендуется так, чтобы наверняка нанести ущерб и остановить по нему движение и чтобы использовать для этого минимум взрывчатки.

— Ты можешь определить на глаз, сколько нужно взрывчатки для этого моста? — спросил Романчук.

— Конечно, — кивнул старшина. — Учили же. Придется устроить наблюдательные пункты за мостом, чтобы его разглядеть, выявить какие-то дефекты, которые, возможно, остались после последних боев, когда здесь проходил фронт. Да и систему охраны надо понять, условия, в которых придется нам действовать.

Максимов посмотрел на Зою, потом кивнул незаметно командиру на девушку и, поднявшись, сам подошел к ней.

— Ты молодчина, Зоя, — громко сказал Максимов так, чтобы слышали все в доме. — Справилась на отлично, приняв и расшифровав сообщение.

— Теперь у нас, можно сказать, второй номер есть, как в пулеметном расчете, — поддержал старшину Романчук и, подойдя к Зое, положил руку на ее плечо. — Теперь я могу на тебя надеяться.

Девушка осталась серьезной, только с солидным видом кивнула, мол, я и сама это знаю, но краска, выступившая на щеках девушки, выдавала ее удовольствие. Приятно, когда тебя признают за равную, когда ты что-то можешь не хуже других, а не считаешься слабенькой, нахлебницей и обузой для отряда.

…Романчук, Канунников и Максимов несколько часов рассматривали берег в том месте, откуда удобнее вести наблюдение за мостом. К объекту надо подобраться очень близко, чтобы видеть все немецкие посты, маршруты патрулирования на мосту и возле него, смену часовых. Нужно выбрать и оборудовать хотя бы два наблюдательных пункта, с которых наблюдение вести в течение нескольких дней. А еще нужно к этим местам, выбранным в качестве наблюдательных пунктов, мысленно проложить на местности маршрут.

— Склон слишком крутой, ты там не пройдешь, не проползешь, — покачал командир головой, когда Максимов предложил ему один из участков пути.

— Кустарник видите, который будет меня от фашистов скрывать? — спросил старшина. — Кустарник на крутом склоне не растет: корни вылезут и он погибнет. Значит, уклон там небольшой, он большим только отсюда кажется. За кустарником как раз проползти можно, а потом вон там ямка. Если накрыться белым маскхалатом, то там как у мамки в колыбели можно схорониться.

— Ох, рисковый ты парень, Егор, — покачал Романчук головой и опустил бинокль. — Но придется тебе верить. У тебя подготовка и опыт есть. Ты мне вот что скажи, мы второй день приглядываемся к мосту, ты для себя какие-то выводы сделал? Можно его взорвать или как?

— Незаметно ползать под носом у фашистов — дело нехитрое, — отозвался Максимов, не сводя задумчивого взгляда с моста. — А за этим сооружением наблюдать надо, рассматривать его с разных углов. Двух одинаковых мостов, как говорил нам инструктор, не бывает. Его вблизи увидеть надо, можно сказать, что руками пощупать, тогда уже точнее сказать можно, каким образом его можно взорвать. Если его уже повреждали во время боев и чинили, тогда у моста появилось больше уязвимых мест. Нарушенная конструкция такой и останется. Литая сталь или прокат всегда крепче, чем сварной шов, чем болтовое или клепочное соединение.

— Ну что же, старшина, решение принято, этому плану и будем следовать. Вы с Канунниковым наблюдаете, все фиксируете, а мы займемся подготовкой. И заряды подготовим, и в городе постараемся найти людей, которые этот мост знают. Строители или железнодорожники. Такие мосты хорошо охраняются, это я тебе как командир Красной Армии скажу. Задание простым не будет, может, даже и невозможным в какой-то момент покажется. Да только сдаваться нам нельзя. Нам командование доверило эту операцию. Такое доверие мы заслужили, и терять его никак нельзя. Очень много у нас в тылу у врага возможностей наносить ему урон, поражение ему наносить. Большая помощь нашей армии от этого. Это давно известно, еще со времен войны с Наполеоном.

Глубокой ночью Канунников и Максимов двинулись к мосту. Белые маскировочные костюмы, доставленные вместе с грузом самолетом, очень помогали. Партизаны ползли друг за другом, волоча обернутые в белую ткань вещмешки. На мосту один за другим менялись патрули. То и дело луч прожектора скользил по мосту, по реке, по крутому склону одного берега, по камышам низкой поймы другого. Иногда в небо взмывала осветительная ракета. Один раз за ночь проходила ручная дрезина с автоматчиками, которые осматривали полотно, конструкции моста. Делали они это не останавливаясь. Да и не спрячешься на мосту, если и захочешь. Все на виду, все переплетения стальных конструкций. Мешок или ящик поставить негде так, чтобы его видно не было часовым или патрульным с дрезины.

— Ну, вот здесь. — Максимов лег на бок в низинке, снял рукавицу и вытер ладонью лицо. — Давай, лейтенант, обустраивайся. А я пополз обратно. Сменю завтра ночью. Удачи!

Старшина исчез, и только тихий скрип снега еще некоторое время был слышен в ночи. Несколько минут Сашка осматривался, прислушивался, а потом достал из вещмешка малую пехотную лопатку и начал выгребать снег из-под себя, наваливая бруствер и следя, чтобы на него не попал снег с землей. Белизна снега на склоне должна быть одинаковая. Удачно росший куст скрывал наблюдателя от немцев, но не мешал смотреть на мост в бинокль. Приготовив бинокль, ученическую тетрадь, найденную в доме лесника, и карандаш, Канунников приступил к наблюдению. Он засекал время смены патрулей, интервалы, с которыми патрульные проходили свой участок, частоту взлета осветительных ракет и возможные причины их пуска. Немцы могли их пускать и просто так, по приказу начальства, а может, что-то им и мерещилось на мосту или под ним. Это было важно понять. Как и частоту освещения моста и берегов прожектором. Спать нельзя. И холод придется терпеть. Хоть и одет был Канунников в ватные штаны и телогрейку, хоть на ногах у него и были надеты валенки с двойными зимними фланелевыми портянками, хоть и проложены в портянках и под бельем на теле, по совету Максимова, газеты, все равно через несколько часов холод начнет забираться под одежду.

…Романчук не спал половину ночи, глядя в потолок и размышляя о том, как лучше выполнить приказ командования. Он командир и лично отвечает за выполнение приказа. Но кому нужен не выспавшийся, постоянно клюющий носом командир. На войне есть правило: есть надо не тогда, когда проголодался, а когда есть возможность. И спать нужно не тогда, когда хочется, а когда есть возможность. Часто приходится делать это и впрок. Вот Максимов сменил Канунникова у моста в снегу. Ему спать нельзя, а тебе следует обязательно! И пограничник заставил себя отключить все мысли и заснуть. Романчук редко видел сны, особенно в последние месяцы, когда спать приходилось нечасто, урывками. И тогда он просто проваливался в сон без всяких видений. И сейчас, лежа на сколоченной из нестроганых досок самодельной лежанке в доме лесника, он спал беспокойно. Его лицо, обветренное и осунувшееся за месяцы партизанской жизни, подергивалось от внутреннего напряжения. Рука с застарелым шрамом на костяшках пальцев то сжималась, то разжималась.

Пограничнику снилось лето. Не просто лето, а самый полдень самого длинного дня в году. Он стоял на территории заставы. Не на рубеже, прошитом колючкой и опаленном войной, а на той земле — прежней, идеальной, что существовала только в памяти. Солнце палило немилосердно, нагревая до блеска лафет пушки и золотя погоны. Воздух звенел от зноя и стрекота кузнечиков. Пахло полынью, смолой и горячим асфальтом дороги, что уходила за кордон.

Он был не один. Рядом, прислонившись к столбу, курил молоденький лейтенант, его заместитель, и чему-то смеялся, щурясь на солнце. У караульного помещения дневальный, скинув гимнастерку, поливал из брезентового ведра огурцы на грядке. От реки доносился смех и всплески — это купались его ребята, его мальчишки, голосов которых он уже не услышит никогда. Никто…

Вдруг лейтенант перестал смеяться. Кузнечики разом умолкли, будто по команде. Дневальный замер с ведром в руке, и вода из него лилась на землю бесконечной серебряной струей, не растекаясь, а уходя в сухую землю без следа. Смех с реки сменился нарастающим неясным гулом. Романчук обернулся. На дороге, той самой, что вела за кордон, поднималась пыль. Но не белая, летняя, а какая-то густая, черная. И сквозь гул уже можно было различить лязг гусениц и гортанные крики. И его сердце, сердце солдата, сжалось в ледяной комок, а тело отказывалось двигаться. Он пытался крикнуть «в ружье!», но горло будто было сжато тисками. Он пытался выхватить из кобуры табельный пистолет, но рука не слушалась.

И тогда он увидел их лица. Солдат у пушки, дневального, лейтенанта — они смотрели на него не с испугом, а вопросительно. С тихим бесконечным упреком: «Что же ты? Ты же командир. Ты же должен был нас защитить».

Черная пыль на дороге сгущалась, превращаясь в танки с крестами. А с другой стороны, из-за спины, из Спокойной страны, накатил волной холод. Капитан оглянулся и увидел, что позади нет ни домов, ни дымков из труб, ни полей. Позади была бескрайняя, безжизненная снежная равнина, и по ней метелил колючий, пронизывающий ветер. Он остался один. На рубеже, которого уже не было. Перед лицом надвигающейся стали. Чувствуя вину. Романчук закричал. Беззвучно, из последних сил, напрягая каждую мышцу…

И проснулся.

Он сел на лежанке, задев головой висевший на гвозде автомат. В груди кололо, сердце билось о ребра, как птица о сеть. В ноздри ударил знакомый запах — прелой хвои, дыма от печки, махорки и влажной кожи сапог и подсыхающих у печки валенок. Сквозь пыльное стекло окна пробивался сизый свет зимнего утра.

Из темноты появилась Лиза. Она подошла, села рядом, провела рукой по волосам мужа и тихо спросила:

— Что с тобой, Петя? Что случилось?

Романчук провел ладонью по лицу, смахивая не снег и не пыль, а липкий холодный пот. Он сделал глубокий вдох, выдох. Прислушался. Из-за окна доносился мерный скрип шагов часового по снегу. Сейчас там ходил с автоматом Сорока. Он не где-то в страшном лете 41-го. Он здесь. Сейчас. Его лес. Его война.

— Все в порядке, Лиза, — хрипло ответил Романчук, уже собирая в кулак всю свою волю. — В порядке. Это просто сон. Ты ложись, ложись…

Но лечь не пришлось. На улице послышались голоса — это Сорока разговаривал с вернувшимся из города Лещенко. Тут же на голос подняла голову Зоя. Только Сеня Бурсак спал как убитый, сменившись час назад с поста на улице, согревшийся под тулупом и спавший как младенец. Он не проснулся, даже когда в дом ввалился уставший Николай и буквально упал на табурет у входа.

— Ух, метет там, как будто и не март месяц, — стаскивая валенки, пробормотал Лещенко.

Женщины принялись растапливать печку, греть чайник на плите, а Николай, натянув на ноги теплые сухие шерстяные носки, подсел к командиру за стол. Романчук протянул разведчику кисет с махоркой, и тот занялся самокруткой, с жадностью втягивая носом запах табака.

— Дело такое, Василич, — говорил Лещенко, заклеивая языком край бумажки. — Есть в городе один инженер. Толковый старик, между прочим, по специальности как раз «мосты и тоннели». Где живет, узнал, но ты приказал пока не соваться, вот я и вернулся. Живет на второй улице от бывшего парка в частном доме. Домик когда-то был солидным, а теперь запущенный. И сад, говорят, у него до войны был знатный. К нему ходил помогать один специалист, «мичуринец». То ли правда, то ли нет, но этот инженер по фамилии Бойко консультировал проект строительства этого моста.

— Ты там не наследил? — покачал головой Романчук. — Откуда так много информации об этом инженере?

— Ты не поверишь, командир, но средства массовой информации во все времена были самыми важными источниками. Когда-то это были слухи с базара, когда-то рисунки на стенах пещер, выбитые каменным зубилом, а когда-то…

— Коля, не темни! — строго приказал командир и покачал головой.

— Да ладно, — рассмеялся Лещенко, с наслаждением закуривая и выпуская струю дыма в потолок. — Забежал погреться к одному старику. Тот поскользнулся на улице, коленку расшиб. Я ему и помог до его халупы добраться, банку тушенки с ним на двоих умяли, чекушку водки. Старик библиотекарем был, а сейчас считает себя врагом человечества, потому что топить ему дома печку нечем, он книгами и топит. В основном, конечно, справочниками и газетами. Так, чтобы хоть чайник согреть да руки у огня подержать. У него я и увидел подшивку газет из старой библиотеки и с фотографией их моста, а рядом фото трех деятелей. Один, значит, довоенный местный голова, второй — железнодорожник, который первым провел по мосту состав, а третий — этот инженер Бойко. Кстати, эту газетку я первым делом в печке сжег, чтобы ни у кого не осталось вопросов, а что я там делал у этого библиотекаря.

…Немецкий гарнизон в Циховичах был небольшим, но патрулей на улицах, в том числе и местной полиции, набранной из местных, было достаточно для того, чтобы влипнуть в неприятности. Но Романчук уже научился ходить по оккупированным врагом городам. Да и Лещенко дал несколько хороших советов, где и как лучше ходить. Дом инженера Бойко оказался не такой уж «халупой», каким его описал Лещенко. Через час, поплутав по улочкам и постоянно проверяя, не следит ли за ним кто-нибудь, партизан добрался до нужного места. Конечно, и сам дом, и двор с садом были основательно запущены, но все же чувствовалось, что до войны тут все было хорошо устроено и поддерживалось с большим вкусом и трудолюбием. Прохожих на улочке на краю города было мало. Большая часть окон завешена плотными занавесками, а то и просто старыми одеялами. Там, где имелись ставни, они были закрыты даже днем.

Романчук не стал сразу заходить в дом. Хозяина могло просто не быть дома, или у него в гостях мог оказаться кто-то нежелательный. Да и немцы могли заинтересоваться инженером. А мог Бойко и просто не открыть дверь. Но партизану повезло, и не пришлось долго ходить по улице и присматриваться к дому Бойко, соседним домам, обстановке на улице. Старик с неопрятной седой бородой, в рваном ватнике соскребал деревянной лопатой снег со ступеней дома. Лопата была старая, с большими щербинами, а снег во время оттепели подтаял и примерз к деревянным ступеням. У старика плохо получалось, но он продолжал старательно скрести. Калитка, ведущая во двор, не запиралась на замок или щеколду. Это было хорошо видно сквозь редко прибитые доски. Запиралась она на свернутую кольцом ржавую проволоку.

— Доброго здоровья вам, Иван Евсеевич, — бодро, но не очень громко сказал Романчук, войдя во двор и остановившись возле хозяина дома.

Старик продолжал работать, даже не повернув головы в сторону гостя, но, судя по тому, как недовольно сошлись на переносице его брови, он присутствие постороннего человека осознавал. Романчуку это поведение инженера не понравилось, и он, изображая веселую усмешку, протянул руку к лопате.

— А может, я вам помогу, Иван Евсеевич! Сейчас в два счета вам порог очищу, а вы пока перекурите!

— Нету у меня ничего, — проворчал старик, продолжая свою работу.

— Чего нету? — удивился партизан.

— Ничего нету, — повторил старик, — денег нету и еды нету. Иди подобру-поздорову.

— Да мне ничего и не надо, Иван Евсеевич, — вздохнув так, чтобы это заметил старик, ответил Романчук. — Мне бы помочь вот вам, а вы бы погреться пустили. Я же не просто так, я хожу, ищу, чем людям помочь, а они и мне чем-то помогут. Нет у меня ни лома, ничего нет. Только вот руки и остались.

Партизан показал свои широкие крепкие ладони с мозолями, покрутил ими, как бы демонстрируя подтверждение своих слов, и стал рассказывать, что он в прошлом инженер, а сейчас должен искать пропитание как простой рабочий. Хорошо, что в свое время научился руками работать. Теперь инженеры никому не нужны, нужны рабочие, кто может что-то починить, исправить. Врать не хотелось, но война и оккупированная врагом территория — не место для откровений. Уж, по крайней мере, не сразу нужно откровенничать.

Старик поставил лопату к стене дома, так и не добившись победы над наледью у порога, и пошел в дом. Романчук решил рискнуть и двинулся следом. Старик никак не отреагировал на действия незнакомца. Романчук пытался понять этого человека, он не знал, как ему самому себя вести с Бойко, но уходить просто так было глупо и вредно для дела. Но старик продолжал вести себя странно. Не глядя на гостя, он присел у печи, разжег огонь и поставил на плиту старый чайник. Пока закипала вода, Бойко копошился на кухне, то перекладывая дрова, то стругая лучину, то перебирая какие-то тряпки в ящике стола. Он молча сопел во время своего занятия, и Романчук терпеливо ждал, прислушиваясь к этим звукам. То ли вздыхал одинокий старик, то ли всхлипывал.

Неожиданно сняв с плиты закипевший чайник, Бойко водрузил его на стол и достал из шкафчика две чашки. Он бросил в каждую несколько щепотей какой-то сушеной травы и залил кипятком. Это было уже что-то, какое-то развитие событий. А партизан ведь уже начал свыкаться с мыслью, что у старика совсем плохо с головой. И тогда Романчук решил не ломать голову, а приступить к действию. Но только осторожно, ненавязчиво. Кто его знает, как может измениться настроение старика. Правда, если он ничего уже совсем не соображает, то и сидеть здесь нечего. Жалко, конечно, видеть в таком состоянии человека, который некогда был замечательным инженером. Но, может, это просто старческие странности, привычка быть нелюдимым?

И Романчук заговорил, прихлебывая ароматный напиток, заваренный высушенными травами. Он говорил о том, как много всего создано человеком в XX веке: какие дома, заводы, мосты. Это все ведь нужно было придумать, и как далеко шагнула человеческая мысль, инженерная мысль. И Петр Васильевич в своих рассуждениях плавно перешел к железнодорожному мосту. Он говорил, что это надежная, почти вечная конструкция из стали, способная выдержать огромные нагрузки в течение многих десятилетий, а то и дольше. И в то же время, как может быть хрупка конструкция, если ее очень неудачно повредить в определенных местах.

— Вы ведь, Иван Евсеевич, оканчивали техническое учебное заведение и именно по специальности «мосты и тоннели». Я даже слышал, что вы хорошо знаете наш железнодорожный мост через Дроздянку. Вас же приглашали для консультаций во время проектирования и даже когда он строился, потому что возникли какие-то непредвиденные трудности в процессе работ?

Старик кивал, то ли соглашаясь, то ли показывая, что слушает собеседника. Неожиданно он заговорил низким хрипловатым голосом, но совершенно не о железнодорожном мосте. Бойко стал рассуждать о современной архитектуре, а потом перешел к мыслям о том, что человеку нужны современные условия для жизни. Горячая вода, теплый туалет и вообще тепло в доме. Это было больше похоже на старческое брюзжание человека, который живет в старом доме без удобств, должен топить каждый день печку и по нужде ходить на улицу в продуваемый ветром деревянный нужник.

Бойко попытался вернуть разговор снова к мосту, уточняя год, в который началось его строительство, но старик его разочаровал, заявив, что еще мальчишкой бегал смотреть на строительство. Петр Васильевич мягко решил уточнить год, и выяснилось, что Бойко не может сказать, какой сейчас идет год, и вообще путается в годах. Еще около часа Романчук потратил на попытки вернуть разговор к мосту, задавая прямые вопросы о том, где у моста слабые места, но Бойко никак не реагировал на вопросы, продолжая ворчать и брюзжать на неудобства и холода. А потом так вообще окунулся в воспоминания отдыха в Гаграх, где тепло и где он познакомился с какой-то балериной. Посмотрев еще раз в мутные и ничего не выражавшие, кроме застарелой боли, глаза старика, Романчук поднялся, поблагодарил за угощение и, застегивая пальто, направился к двери. Бойко ничего не сказал в ответ, глядя буквально сквозь своего гостя. Он сразу уткнулся в свою чашку, продолжая отхлебывать травяной чай.

На улице было темно по-зимнему, но в воздухе уже витали весенние запахи. Пограничник отогнал посторонние мысли. Сейчас не время думать о весне, запахах, о дочери и сыне, по которым он скучал. «Они сейчас в безопасности, — подумал Петр Васильевич, — а мы с Лизой должны сражаться здесь, чтобы война быстрее закончилась». Мужские голоса он услышал почти сразу и присел у забора, выглядывая поверх кустарника на узкую улочку. В окнах домов почти не было света, да и улица не освещалась. И в этой темноте было непонятно, какие дома были жилые, а какие брошены хозяевами. Кто-то из них, возможно, уехал в эвакуацию, кто-то погиб.

Он различил характерные для полицаев черные шинели со светлыми отворотами на рукавах и такого же цвета воротниками. Полиция, полицаи, как презрительно называло местное население этих предателей, пособников врагов. Их было человек десять. Держа винтовки в опущенных руках, они обходили улицу, барабанили в окна, приказывая хозяевам выйти. Если из дома никто не отзывался, ногами выбивали двери. Впрочем, двери, как правило, были не заперты, а дома разграблены. Надо убираться, пока есть возможность, пока полицаи далеко.

Темная фигура капитана Романчука бесшумно скользила вдоль забора. Он свернул в соседний переулок, который вел к окраине Циховичей, и сразу же замер на месте. Два полицая медленно шли вдоль забора, озираясь по сторонам. Партизан буквально застонал от бессилия. Так глупо попасться! Он сейчас не может вернуться в соседний переулок, не может подняться в полный рост, потому что его сразу заметят эти двое. И стрелять нельзя, потому что вокруг полно врагов и они сразу бросятся на звуки боя. И тогда ему точно не уйти. Не уйти, потому что на соседней улице все ближе шум, голоса полицаев. Романчук замер, вжимаясь в шершавую кору старой липы. Из-за поворота, от частных домиков с покосившимися заборами, донеслись приглушенные голоса, грубый смех и глухой удар приклада по воротам.

Партизан бесшумно отступил в густую тьму между двумя домами, где пахло влажной землей и гнилью из развалившегося сарая. Отсюда, из-за угла старого, покосившегося забора из темного горбыля, было видно все. Двое полицаев, с винтовками за спиной, методично осматривали дворы. Фонарь в руках одного из них бросал на землю прыгающие уродливые пятна света. Мысли в голове пограничника проносились вихрем. «Бежать направо к околице? Слишком открытое поле. Стрелять? Поднимет на ноги весь гарнизон. Остается одно — стать призраком, частью этой ночи, этого забора». Романчук присел на корточки, слившись со старой травой, приваленной к забору. Но фонарь, как назло, пополз в его сторону. Луч скользнул по сапогу, задержался на нем. И тут же раздался окрик, который заставил похолодеть все внутри:

— Эй, кто там? Выходи, руки чтобы видел!

Чтобы принять правильное решение, оставались всего мгновения. И решение пришло. Не как рассудочная мысль, а как животный инстинкт выживания. Сейчас от того, как он сможет сыграть эту роль, преобразиться, зависела жизнь. И луч фонаря высветил уже другого человека — сгорбленного, беспомощного, пьяного до скотского состояния. Романчук не вышел на зов полицая, а буквально вывалился из-за угла, грузно споткнулся о пенек и, бессвязно бормоча, поплелся навстречу полицаям, покачиваясь и волоча ноги. Руки его висели плетьми, голова свесилась набок, губы еле шевелились, издавая хриплые, нечленораздельные звуки.

— О, еще один гуляка праздник справляет! — то ли с осуждением, то ли с завистью процедил сквозь зубы первый полицай, коренастый детина с обвислыми усами. — Давай, пьянь, документы.

Романчук, пошатнувшись, остановился перед ними, глупо ухмыляясь в полумрак. Он старался не дышать. От пьяницы должно пахнуть брагой, дешевым самогоном, но Романчук на самом деле трезв, а надо изображать пьяного. Так долго не продержаться.

— До-кументики? — залепетал он сиплым, пьяным голосом. — Аусвайс. Уважаемые паны… я свой… здешний… Олесько-бочар… Шинок закрыли, никто не наливает, а жрать охота…

Второй полицай, который был моложе, с отвращением толкнул его прикладом в плечо.

— Кончай тут валандаться! Тебе сказали, давай бумагу, а то…

Первый, с усами, усмехнувшись, сделал шаг вперед. Фонарь скользнул по фигуре пьяницы, по его ногам, потом выше по пальто.

— Постой, Ванька. Глянь-ка, а одежа на нем хоть и грязная, а добротная. Не бочарская. Может, не того… «Лесной» он?

В глазах полицая отразился азарт охотника. Он протянул руку, чтобы схватить Романчука за грудки. И это была его последняя в жизни ошибка. Мгновение, только одно мгновение разделяло пьяного, беспомощного мужика и смертоносную машину, партизана, советского командира. Люто ненавидящего фашистов и предателей. Сгорбленная фигура выпрямилась, превратившись в стальную струну. Глаза, секунду назад мутные и бессмысленные, сверкнули стальным блеском. Бормотание оборвалось. Рука Романчука молнией рванулась вперед, выдергивая из рукава финку. Движение было отработано до автоматизма — короткое, резкое, безжалостное и очень сильное.

Коренастый полицай не успел не то что вскрикнуть, а даже удивиться. Острая сталь вошла ему под основание ребер, точно найдя щель в броне, и предатель, согнувшись пополам, застонал и повалился на бок. Петр Васильевич, не вынимая клинка, сильным движением удержал падающее тело перед собой, как мешок с опилками, прикрываясь телом убитого от второго полицая, опасаясь, что тот успеет выстрелить. Тот, молодой, на секунду остолбенел: он никак не мог поверить в случившееся, в то, что пьяный беспомощный человек вдруг в одну секунду убил ножом его сильного, опытного товарища. Его рука успела повернуть винтовку. Но эта секунда, пока он, опешив, таращился на незнакомца, стоила ему жизни. Оттолкнув тело первого полицая, Романчук был уже рядом. Вспышка ярости, холодной и беспощадной, и снова взмах руки. Молодой полицай лишь успел увидеть близко перед собой бледное, искаженное ненавистью лицо и блеск металла, прежде чем лезвие скользнуло по его горлу. Сильная рука зажала горло парня, заглушив крик.

Тишина. Снова наступила тишина. Романчук тяжело дышал, прислушиваясь к голосам и звукам, доносившимся из соседнего переулка. Он стоял, напряженный и готовый к бою, прислушиваясь к звукам в ночи. Ни криков, ни бегущих шагов. Там никто не понял и не услышал этой схватки, значит, есть еще время попытаться скрыться. Не теряя ни секунды, партизан подхватил одно тело и перетащил его в ту самую темную нишу за забором, где недавно прятался сам. За ним следом он перетащил и второе тело. На снегу под ногами осталось пятно крови, вытекшей из горла убитого полицая, но сейчас это уже неважно. Вытерев лезвие финки о шинель одного из полицаев, Романчук погасил фонарь и швырнул его в темноту огорода. Он еще раз окинул взглядом место схватки, решив, что не оставил слишком много следов.

Романчук повернулся и бесшумно растворился в ночной темноте. Через несколько минут он очутился на опушке спасительного молчаливого леса. И только теперь до партизана донеслись крики. Полицаи обнаружили пропажу двух товарищей, а может быть, и нашли их тела.

— Привет вам от отряда «Дяди Васи», — усмехнулся Романчук.

На следующий день Лещенко и Бурсак отправились в город. Романчук предупредил товарищей, что полиция, а может, и немецкая комендатура примет меры и станет искать тех, кто убил двух полицаев. И поэтому вести им себя придется осторожнее.

Бурсак не стал возражать командиру, но, когда они с Николаем подошли к опушке, Сеня заявил:

— Ты думаешь, что из-за каждого вот такого случая нападения немцы будут переворачивать весь городок? Очень сомневаюсь, чтобы из-за полицаев они так напрягались. Понимают же, что убить их могли не партизаны или подпольщики, которые готовят диверсию в городе, а просто люди, которые ненавидят предателей. Во всем мире не любят предателей, это же закон.

— Ты давай не храбрись лишний раз, Сенька, — строго сказал друг. — Осторожность еще никому не мешала.

— Не хочешь опять в лагерь попасть? — мрачно спросил Бурсак, вспоминая время, проведенное в немецком Аушвице.

— Не хочу время терять, хочу использовать каждый день, чтобы с врагом сражаться, — ответил Лещенко. — А лагерь нам с тобой не грозит. Нас теперь сразу вздернут на виселице посреди площади.

Присматриваясь к мастерским, к рабочим железнодорожникам, партизаны заметили, как работают эти люди. Ясно, что не от хорошей жизни они пошли работать на оккупантов — нужно что-то есть, чем-то кормить семью. Видно было, что атмосфера царит напряженная в мастерских, где ремонтируется подвижной состав. Этих же рабочих немцы используют для ремонта путей на мосту. Интересно, что рабочие, которым разрешалось устраивать перекуры каждые два часа, собирались в курилке — специально отведенном месте — и курили молча, почти не глядя друг на друга. Иногда вполголоса о чем-то говорили, но сразу замолкали, когда появлялся мастер-немец. Мастер, кстати, относился к русским рабочим с пренебрежением, его боялись. И стоило ему появиться в последнюю минуту официального перекура, как все вскакивали, бросали окурки и спешили на свое рабочее место.

На следующее утро партизаны отправились на местный рынок потолкаться среди людей, попытаться услышать их разговоры.

— Ты веришь, что рабочие из мастерских захотят нам помогать? — спросил Бурсак. — Или думаешь, что они за кусок хлеба и из-за страха за свои семьи смогут нас выдать фашистам?

— Ты, Сенька, слишком просто рассуждаешь, — покачал головой Лещенко, остановившись у пустого прилавка и внимательно осматриваясь по сторонам.

— Почему? — не понял Бурсак, останавливаясь рядом и закуривая.

— Да потому что в жизни так просто не бывает. Люди выживают, они без защиты остались один на один с врагами, они не знают, что происходит на фронте, а враг наверняка пичкает население ложной информацией, что Советского Союза больше нет, что взяты Москва, Ленинград. Как им быть, особенно тем, у кого на руках дети, больные родственники? А то, что не сразу согласятся помогать, если мы прямо обратимся, так и тому есть объяснение. Они же в нас увидят первым делом провокаторов из полиции или гестапо. Думаю, тут на оккупированной территории остались люди битые-перебитые, хлебнувшие горя по самые ноздри. Не нам с тобой их осуждать.

— Мы с тобой тоже хлебнули немало, — мрачно возразил Бурсак.

— Немало, — согласился Лещенко. — Да только у нас с тобой не висит на шее ребенок, жена или мать-старушка. Мы сейчас на этой территории свободны и отвечаем только за самих себя, можем смело воевать и не думать, как там ребенок в наше отсутствие и принесем ли мы сегодня домой еды, чтобы никто в семье не умер от голода.

— Смотри! — Бурсак вдруг наклонил голову и показал кивком в сторону женщины, пытавшейся обменять на продукты пуховый платок. — Да не на нее, а рядом, рядом с ней!

И теперь Лещенко узнал эту женщину. Он вчера ее тоже видел в мастерских — она была у рабочих кем-то вроде поварихи. Вчера из большого армейского термоса она разливала какой-то суп по тарелкам рабочим. Или в мастерских было место, где можно готовить, или она готовила дома и приносила мужчинам на работу горячую еду. Сейчас она стояла и что-то держала в руках, предлагая проходившим мимо потенциальным покупателям.

Бурсак и Лещенко двинулись к женщине. Пока Семен осматривался, держал в поле зрения весь небольшой рынок на случай появления опасности, Лещенко не спеша подошел к женщине, присмотрелся к ней со стороны, к другим продавцам, а потом подошел ближе. Да, это была она — та самая женщина, что кормила железнодорожных рабочих в мастерских. И тот же непослушный завиток волос, выбивающийся из-под платка, и та же самая родинка слева возле верхней губы. К его удивлению, женщина пыталась продать или обменять золотые сережки с маленькими голубыми камешками. Наверное, это был поступок отчаяния, потому что трудно представить себе в оккупированном фашистами городе человека, который стал бы выменивать на продукты золотые украшения. «Хотя нет, — подумал Лещенко, — можно представить. Приходилось уже встречаться с такими личностями, которые пытались даже в таких условиях наживаться на чужом горе, на чужой беде».

Николай решился подойти к женщине, когда та убрала сережки, явно намереваясь уйти домой. Он заговорил с ней и сразу почувствовал, как эта женщина ухватилась за мысль, что вот наконец появился покупатель, который поможет, который купит. И столько было боли и мольбы в глазах этой несчастной, что сердце партизана сжалось.

— Что-то случилось у вас, раз вы хотите обменять на лекарства драгоценности?

— Дочка… девочка, — заговорила женщина, опустив голову. — Не совсем дочка, не моя, а одного хорошего человека. Девочка может погибнуть, а он недавно похоронил жену и вот теперь совсем может остаться один на этом свете. Девочка так страдает, а врач сказал, что у нее коклюш. Старичок один. Но он умер два дня назад, и больше нет врачей, некому посоветовать.

Женщина говорила так торопливо, как будто боялась опоздать или боялась, что ей не поверят, не поймут всей серьезности положения, всей трагедии. Она то опускала глаза, то снова с мольбой смотрела в лицо незнакомого мужчины.

— Мужчина ваш знакомый, родственник? — спросил Лещенко.

— Нет, не родственник, — замотала женщина головой, и на ее глазах появились слезы. Она даже не думала, что расспросы этого человека могут иметь еще какой-то смысл. Раз спрашивает, значит, важно, значит, сочувствует. — Его жена была моей подругой, как сестра мне. Мы с ней вместе выросли…

— Ее муж железнодорожник? — решился уточнить Лещенко. — Я видел вас вчера в железнодорожных мастерских, вы кормили рабочих.

— Да, — с болью в голосе отозвалась женщина. — Там хоть как-то можно прокормиться. А я помогаю. Рабочие скидываются, кто чем может, а я им варю. Так хоть можно поесть горячего, а работа тяжелая…

— Как вас зовут? — перебил женщину Лещенко.

— Галина, — растерянно пробормотала женщина.

— Вы, Галина, завтра к полудню приходите сюда, — положив свою ладонь на руку женщины, предложил партизан. — Приходите, и я приду, и мы вместе решим, как помочь вашей девочке. А драгоценности свои спрячьте подальше. Они еще пригодятся дочери вашей подруги в виде приданого.

Лещенко улыбнулся и посмотрел в глаза Галине. Та помолчала несколько секунд, потом, соглашаясь, закивала, вытирая слезы и старательно завязывая сережки в узелок из носового платка. Она не знала, что сказать, как отблагодарить. Да и не за что еще было благодарить. Несчастная не знала, что потребует этот человек в обмен, но была, казалось, готова ко всему. Да и не мог он потребовать чего-то страшного и ужасного. Хорошие глаза у этого человека, добрые, только кроется в них своя боль, свое горе. А такие глаза не врут. И она поверила.

— Я приду. Хорошо.

Романчук очень удивился, когда поздно ночью в отряд возвратился один Лещенко без Бурсака. Николай сразу объявил, что ничего с Семеном не случилось, что он оставил своего молодого товарища наблюдать за обстановкой, за мастерскими и домом одной женщины. И что именно из-за этой женщины Лещенко торопился вернуться в отряд. Он подробно рассказал о том, что они видели, про женщину в мастерских, а потом о том, как встретили ее на базаре, об их разговоре.

— Понимаешь, Петр Васильевич, — торопливо говорил инженер, — если мы ей поможем, то через отца этой девочки сможем подобраться к мосту, по крайней мере узнать многое о нем. Они же там бывают, пути чинят. А Елизавета может осмотреть больную, лечение назначить. У нас же есть лекарства, которые прислали с Большой земли, есть хороший запас для отряда. Я понимаю, что твоя жена не врач, но она же опытный медик, медсестра, она знает больше каждого из нас о болезнях.

— Николай, ты глупости предлагаешь, — проворчал Романчук. — Ну какая Лиза врач, какие болезни!

— Я тоже считаю, что нельзя соглашаться на это, — вмешался Сорока. Особист подошел и сел на лавку рядом с Лещенко и положил ему руку на плечо. — Ты понимаешь, Коля, что это может быть хитрым способом гестапо поймать и уничтожить нас?

— Нет. — Помолчав и посмотрев на Сороку, Лещенко уверенно покачал головой. — Нет, Олег, я видел ее глаза. Так не сыграешь. Тут горе, тут такая боль, что сыграть невозможно. И потом — откуда гестапо знать про нас, про то, что мы на эту Галину выйдем, что захотим ей помочь, а через нее найти контакты с рабочими железнодорожниками?

— А у них работа такая, Коля, они же только этим и занимаются, что ищут партизан, подпольщиков, стараются разными оперативными комбинациями выявить нас. И потом, они же не дураки там, они же понимают важное значение такого железнодорожного моста. Даже мы и без связи с командованием знаем через местное население, слышали о тех диверсиях, которые проводят партизаны в Белоруссии. А уж гестапо и подавно получает подробную информацию и строгие приказы искать, найти и уничтожить партизан. А что, по-твоему, значит — охранять мост? Просто сидеть с ружьем и ждать? Нет, дружок, — это значит проводить разные мероприятия, понимать и ждать партизан, когда они будут интересоваться мостом, искать к нему подходы. Вот тут-то они и подсовывают своих агентов, всяких завербованных — кого купленного, кого запуганного, чтобы мы на них клюнули.

Лещенко вытаращил глаза и удивленно посмотрел на Сороку, потом на Романчука, ища у того поддержки, настолько слова особиста были ему непонятны и казались сказочной нелепостью. Но командир неожиданно вздохнул и, соглашаясь, кивнул.

— Вообще-то Сорока прав, Коля. Он знаком с этой работой, он же сам контрразведчик. А интерес к таким объектам, как действующий железнодорожный мост, у советской разведки и партизан должен быть. Они это понимают.

— Подождите. — Лещенко вскочил с лавки и принялся в негодовании мерить шагами комнату от печки до занавески, отделяющей комнату от кроватей женщин. — Подождите, что вы мне про контрразведку и все такое говорите. Мы что, из-за этого не станем выполнять приказ командования?

— Никто же не говорит, что мы не станем выполнять приказ, — произнес Сорока. — Мы же говорим об осторожности и возможной фашистской провокации!

— Послушайте, я не ребенок, — остановившись, заявил Лещенко. — Я много чего повидал, и всяких фашистских провокаций тоже. Я с Сенькой в лагере сидел! А уж там провокаций было много и на любой вкус. Из нашего барака человек двадцать в печь отправили за одну осень. И именно провокаторы отправили. Даже до побегов дело не дошло! Ребята, я вам про ее глаза говорю, не врут глаза женщины! И другого шанса подобраться к мосту нам может и не представиться.

— Я пойду с Колей, — неожиданно вставила Лиза и подошла к столу. — Он прав, и этот шанс надо использовать. А с коклюшем я смогу справиться, если все не запущено до крайности. Но тогда и врач не справится, а только организм. Попробовать мы должны. Я соберу лекарства? Да, Петя?

Романчук посмотрел на жену. Сейчас ему предстояло принять решение, ему необходимо принимать решение. И все же он доверился опыту Лещенко и своей жены. Сорока был прав, но его правота — это условия, в которых живет и сражается отряд. А отряд еще должен и побеждать, а без риска победы не бывает.

— Собирайся, Лиза! — кивнул командир. — Выходим рано утром.

Лещенко скрыл улыбку, увидев, как Сорока развел руками, показывая, что он остался при своих убеждениях и просто подчиняется решению командира. Капитан Сорока был дисциплинированным человеком, но годы работы в особом отделе наложили на него свой отпечаток. Он всегда и везде искал опасность предательства. Наверное, его можно было бы назвать и перестраховщиком, но так обычно называют людей, которые перестраховываются для того, чтобы спокойнее жилось и работалось. Но Олег Гаврилович, наоборот, искал себе дополнительную работу, беспокоился о том, чтобы обезопасить своих товарищей. И это было главное в нем. И приходилось принимать капитана Сороку таким, какой он есть. Тем более что работу контрразведки он знал лучше других, а для работы в тылу врага это немаловажно.