Это был тот очень редкий момент в службе майора, когда, шутка ли, весь вечер полностью принадлежал ему. Можно просто валяться с книгой на диване, можно сыграть с Костровым-младшим в шашки. Не спеша поговорить о семейных делах, по которым к концу недели успевал по-настоящему соскучиться.
И хотя Ольга Федоровна, женщина в общем-то ласковая и добрая, частенько ворчит на него за домоседство («вечно мужа никуда не вытянешь»), он чувствует, что она понимает его тоску по семье и нежелание с кем бы то ни было еще делить эти редкие минуты общения с детьми и женой.
Ольга Федоровна в такие вечера накрывала непременно в столовой, а не на кухне, требовала от Нины и от Кострова-младшего, как Витальку называли в семье (он и впрямь был — копия отца), чтобы те непременно были дома. Нине она обыкновенно говорила:
— Отец у нас гость. А твой Остряков вон дни и ночи здесь торчит. Ничего, подождет.
Нина всегда смеялась:
— Да почему же он мой? Он скорее папин.
Ольга Федоровна хорошо знала, что имела в виду Нина. Она и сама по-матерински любила этого сдержанного, немногословного паренька, к которому давно успела привыкнуть и считала своим.
У отца же с Виктором Остряковым были свои, особые «счеты»…
— Вообще-то, его я знал с месяц, — начал однажды свой рассказ Костров. — Но ходили о нем легенды. Да, легенды о том Острякове, — майор с наслаждением отпивает пахучий, настоенный на шиповнике чай, делает большую паузу, потом продолжает. — А постепенно с годами, веришь, Нина, стало создаваться такое впечатление, будто мы знакомы с ним были целые годы. Встретились мы с ним в Литве в сорок четвертом. У Мемеля, по-теперешнему Клайпеда. И вот отправился Иван в разведку и как в воду канул. Слухи пошли разные.
Владимир Петрович задумался.
— Да, разные ходили слухи… Героем называли…
И Нина, которая могла улавливать малейшие оттенки настроений на лице отца, замечала, как где-то в глубине глаз его скапливалось щемящее чувство тоски и непреходящей тревоги. Отец между тем продолжал:
— И — предателем…
Столько лет прошло, а Владимир Петрович вспоминал те события так, словно они были вчера.
— Освободила наша рота как-то безымянную деревушку. Смотрим, жители поправляют могилу. Подошли ближе. Гляжу, на холмике земли пилотка со знакомой меткой «И. П.». Я сразу узнал — Ивана пилотка… «Что за человек похоронен?» — спрашиваю, а у самого сердце вот так колотится!.. Жители сказали: «Солдат без имени и фамилии тут похоронен. Лютую смерть от немцев принял, а не назвал себя. Раненого его захватили…» Перехоронили мы Ивана в братскую могилу с воинскими почестями… А потом судьба меня с Виктором свела, — Владимир Петрович откинулся на стуле, помолчал, потом раздумчиво произнес:
— Виктор, чувствуется, в отца. Такой же настойчивый, твердый. Ты, Нина, имей в виду, морочить голову такому парню я бы тебе не советовал.
— Скажешь, папа. С Виктором мы друзья — не больше.
— Не поняла ты, дочка, меня.
— Все она отлично поняла, — вмешалась в разговор Ольга Федоровна. — Но ведь насильно мил не будешь.
Тень досады не исчезла с лица Кострова:
— Ну что ж, мое дело было вам сказать. Своей воли навязывать не собираюсь.
На какое-то мгновенье в комнате воцарилась тишина.
— Чай совсем остыл, а вы не пьете, — спохватилась Ольга Федоровна. — Ну-ка ваши чашки, свеженького налью.
Владимиру Петровичу показалось, что жена его о чем-то хочет спросить. И не ошибся.
— Ты знаешь, Володя, я все-таки считаю, что к Леонову тебе надо сходить.
— Что, Вера приходила? — вопросом на вопрос ответил Владимир Петрович. Он отодвинул чашку.
— И Вера приходила, и я тебя об этом прошу. Костров слишком хорошо знал свою жену, чтобы не придать ее словам никакого значения. И если она просила его за Леонова, то для этого у нее, видимо, были свои веские основания. Да он в общем и сам полагал, что в деле Леонова ему нужно лично хорошо разобраться, прежде чем дать ход его рапорту. Вспомнив об этом, Владимир Петрович от досады поморщился… Ишь какая молодежь пошла. Чуть что — рапорт. Разрешите уволиться! Да и кто подал, Леонов! Знаю же его как облупленного. Погорячился, точно погорячился… Ну, допустим, ему, комбату Кострову, по занимаемой должности положено чувствовать весь сложнейший механизм взаимоотношений в коллективе, влиять на формирование, способствовать созданию здорового микроклимата в офицерской среде. Но всегда ли он сам с достаточной ясностью знал, так ли, а не иначе, надо поступить в том либо другом случае?.. И его часто обескураживало то безошибочное чутье, с которым Ольга Федоровна угадывала назревающие конфликты. Особенно удивляла ее способность подмечать ускользнувшую от него деталь, которая становилась позднее важным звеном в цепи последующих событий.
…Где-то, кажется, у Бальзака, он прочитал о том, что тот, кто любит по-настоящему, не может объяснить причину своей любви. Но в глубине души Владимир Петрович не совсем был согласен с этим. Костров стоял на той точке зрения, что, наверное, кто-то и не умеет пересказать собственные чувства, но за что он, Костров, любит свою Олю, знает совершенно определенно. Со дня знакомства с ней, с первой минуты встречи Костров почувствовал, что в его жизнь вошло что-то большое и яркое.
…По стеклу сбегали крупные капли дождя. Они скапливались на перекладине облупившейся рамы и падали вниз, вызванивая что-то бесконечно грустное на жестяном подоконнике. Костров словно бы и сейчас ясно слышит этот звон, видит бегущие по стеклу струи дождя.
Совершенно пустая комната со сладковатым запахом сырости. Два чемодана на полу и женские руки, проворно расстилающие на одном из них детское одеяльце. Костров стоит рядом. Счастливый и совершенно растерянный, осторожно прижимает к груди живой, кричащий комочек. А в голове какой-то сумбур мыслей: «Как? С чего начинать?..»
И спокойная, удивительно по-домашнему сказанная молодой женой первая фраза в этой неуютной комнатушке:
— Володя, а чайник-то уж, наверное, закипел?..
Потом были другие квартиры в других гарнизонах, на полупустой земле и в больших шумных городах. Была учеба в Ашхабаде, затем в Москве. Повышения по службе и бесконечные перемещения. В походной жизни все тяжелее становился семейный багаж. И чем более удлинялся этот путь, тем для Кострова прекраснее и мужественнее звучала фраза: «Володя, а чайник-то уж, наверное, закипел?..» И, может быть, именно тогда он еще острее почувствовал любовь к Оле…
Женская рука потянулась к чайнику. И, как внезапная вспышка, у него перед глазами — глубоко вытатуированный пятизначный номер: 83034…
Ночью тридцать четыре узницы совершили побег из концлагеря. Наутро взбешенные эсэсовцы методично расстреливали каждого, у кого последними цифрами номера были 34.
— Тебе надо жить, девочка, — сказала Оле медсестра Катя, которая по возрасту была вдвое старше своей юной подруги. — Я тебя спасу…
Тогда до Оли еще не дошел смысл слов фронтовой сестры. Она с ужасом догадалась, что Катя спасает ее ценой своей жизни, когда фашист выкрикнул Олин номер… Девушка отчетливо видит каждую цифру, на руке Кати. Заметил ли этот немец?.. 83-0-3-3.
Белова вдруг отбрасывает в сторону эсэсовца… Овчарка с остервенением рвет полосатый лагерный халат. Рывок — и женщина и собака падают на проволоку. Лязг лопат на какую-то минуту умолкает, и лица узниц освещает мгновенная вспышка…
Молодая женщина бережно разглаживает расстеленную на чемодане пеленку. Он знает: именно на этой руке страшные цифры — 83034. …Тридцать четыре. Тридцать третий сгорел на проволоке в Освенциме.
— Слушай, совсем забыла, Дуся мне тут сунула что-то. Знаешь, сам — мастерица она на пироги.
Оля проворно развернула узелок, и комната сразу наполнилась аппетитными запахами домашних пирогов.
— Да мы тут. Володя, целую пирушку устроим. Как ни говори — новоселье…
Хорошо знакомым ему движением Оля повернулась, чтобы выложить еду на стол. На мгновение остановилась: а где он, стол? Костров почувствовал себя очень неловко, будто он был виноват перед ней за эту пустую, неуютную комнату, облупившийся подоконник, чадившую лампу, за весь этот неустроенный, полупоходный быт, за стол, которого не было.
— Ну что, Володька, стоишь? Двигай кресла к столу, — озорно произнесла Оля, ногой пододвинула чемодан ближе к табуретке, на которой уже успела разложить тогда ему показавшиеся удивительно вкусными яства.
И, пожалуй, в ту минуту он впервые поверил: будущее у них не столь уж неопределенно и тревожно. В дом вошел не только человек, которого он любил, но и большой, настоящий друг. Тем более, Костров понимал, что значило для Оли с ребенком пребывание в глухом таежном гарнизоне.
Скрипнула дверь.
— А вот и кровать принесли, — бодро сказал Костров.
— Товарищ лейтенант, вас срочно вызывает командир роты, — неожиданно раздалось за спиной Кострова.
Розыск, в котором участвовал Костров в ту ночь, ничем не отличался от десятка других подобных заданий, которые довелось ему выполнять. Но он прекрасно понимал, что значил этот розыск для Оли. Первый для нее…
Болото. Под сапогами — вязкая жижа. Тревожный лай собак. Силуэты деревьев кажутся причудливыми великанами, ставшими на защиту… На чью защиту? Его или тех, других, в розыск за которыми он отправился, может быть, не на один день.
Но впервые за свою офицерскую службу он думал в ту ночь о ней. О ее одиночестве.
Одиночество… А его, по сути, и не было. Были заботы, начавшиеся с первой минуты пребывания в гарнизоне, и хорошие люди, приходившие в их гостеприимный дом.
Пришел молчаливый старшина. Прибил вешалку и так же молча ушел. И только после его ухода она обнаружила бидон парного молока. Потом не в меру разговорчивый писарь притащил железную кровать и, устанавливая ее, рассказывал Ольге о нравах местных жителей. Забежал санинструктор справиться о здоровье малышки и надолго оставил после себя терпкий запах каких-то лекарств.
Наверное, в первый вечер после своего возвращения Кострову следовало бы напрочь выбросить из головы и это болото, и монотонность дороги, и неожиданность, уже переставшую быть неожиданностью. Наверное, следовало бы говорить о любви, о стихах или просто молчать.
Но Оля не хотела молчать. Ей не терпелось узнать о каждой минуте, о каждой секунде своей первой разлуки с ним. И он был вынужден рассказывать о том привычном, незначительном, с его точки зрения, что, как он догадывался, теперь составляло содержание не только его, но и ее жизни. Но рассказывал жене сдержанно. Она, конечно, догадывалась, что он многое от нее скрывает, многое недоговаривает. Но делала вид, что всему верит, ни в чем не сомневается. И лишь через много лет она скажет:
— Ты, Володя, напрасно таишь от меня. И я догадываюсь, почему…
Костров надолго задумался, перебирая в уме быстро набегающие воспоминания…
Ольга Федоровна прервала молчание:
— Совсем забыла. Дуся тебе привет передает. Открытку прислала.
Дуся…
Двести метров, сто пятьдесят, пятьдесят до моста. Оля перехватывает Дусин взгляд.
«Пора…»
Оля на минуту задерживает шаг. Сейчас они поравняются с мостом. Нужен один миг, чтобы вырваться из колонны и упасть в воду. Еще несколько дней тому назад узницы облюбовали место — у начала второго пролета. Вести прицельный огонь отсюда невозможно, а до соседнего спасительного берега сравнительно недалеко.
— Пора! — шепнула Дуся. Две фигуры в полосатых халатах одна за другой бросились через перила моста…
Их поймали через пять суток. Били с изощренной жестокостью. Затем несколько часов в ожидании расстрела они провели в каком-то сыром, холодном подвале.
Первая мысль, которая пришла к Оле вместе с возвращающимся сознанием, — скрыть свою фамилию, не говорить, что они с авиационного завода, а убедить немцев, что обе — из разбомбленного на днях эшелона.
Потом Освенцим…
Погибли сотни тысяч. Но в изможденном худеньком теле Оли жила неистребимая воля к жизни и победила смерть.
Вот эта воля к жизни и поразила тогда сержанта Володю Кострова, который был в числе тех, кто освобождал узников Освенцима.
Вспоминая так быстро промчавшиеся годы, Владимир Петрович мог бы сравнить свои отношения с женой с ценным камнем, который со временем становится все дороже и дороже.
Сейчас, даже закрыв глаза, он чувствовал каждое ее движение. Потому что за минувшие два с половиной десятка лет он и Оля стали чем-то единым целым. Она жила, обогащая собой и его жизнь.
Ольга Федоровна подходит к серванту, достает любимый сервиз и, разливая чай, возвращается к своему вопросу:
— Нина собирается сегодня к Матвеевне заглянуть. Звонила, очень просила приехать. Может, пройдемся? Уж больно погодка нынче хорошая… Кстати, Вера заходила.
— Вот с этого бы и начинала. А то гулять зовешь, нет, чтобы сразу сказать, что к Леоновым затащить хочешь. Что там у них? — равнодушно спросил Владимир Петрович.
«Неужели и Оля узнала о рапорте Леонова? Не должна. А впрочем, чем черт не шутит!»
— На пироги звала.
— На пироги, это хорошо. С чем пироги-то?
— А вот придешь — узнаешь. — Ольга Федоровна заговорщически улыбнулась. — Ты ведь у Леоновых, поди, месяц не был.
Владимир Петрович не раз и сам собирался заглянуть к Леонову домой. В кабинете с ним разговора не получилось. Комбат пытался вызвать лейтенанта на откровенность, но чувствовал, что расположить его к себе не может.
«Интересно, что Леонова удручает? Что его побудило написать рапорт?..» И вот сейчас где-то в глубине души даже обрадовался представившейся возможности посетить молодого офицера…
«Может, у него с Верой что не ладится? Хотя, пожалуй, жена давно бы знала об этом», — подумал он.
Небольшой поселок, в котором жили офицерские семьи, состоял из нескольких уютных одноэтажных домиков, толпившихся на высоком берегу маленькой извилистой речушки. Все жили рядом, знали друг о друге почти все и, может быть, поэтому поселок напоминал одну большую дружную семью, объединенную почти одними и теми же интересами, одними и теми же заботами. Особенно дружно, как это часто бывает, жили между собой жены офицеров, привыкшие к взаимному общению в долгие часы ожидания мужей, когда те сутками были заняты на службе. Раньше, бывало, тревога за судьбу мужа заставляла каждую из них по многу раз звонить дежурному по подразделению и по десятку раз на день спрашивать сержанта, не вернулся ли капитан такой-то из командировки. Но после того, как Костров категорически запретил дежурному отвечать на подобные вопросы, стал непрерывно звенеть телефон у Ольги Федоровны, а еще чаще «на минутку» забегали соседки и просиживали у нее часами.
Чаще других заходила Вера. А началось это так. Как-то в конце весны привез лейтенант Леонов из отпуска хрупкую белокурую девчонку. Не успели молодые распаковать чемоданы, как — знакомый всем им, но не Вере, вызов лейтенанта в роту.
Поздно вечером Ольгу Федоровну разбудил звонок. В дверях стояла незнакомая девушка. По миловидному личику были размазаны слезы.
Вопрос, как выстрел:
— Где мой муж?
— Вы, наверное, Леонова, — вспомнив ходившие по поселку слухи о женитьбе лейтенанта, догадалась Ольга Федоровна. И тут же в душе упрекнула себя, что не нашла минуты забежать в дом напротив, откуда ушел в розыск молодой офицер.
Кострова провела гостью в комнату, помогла снять пальто, усадила рядом с собой:
— Ну, давайте знакомиться! Раз вы здесь, то, наверное, меня знаете.
— Да, да, знаю. Где Толя?
— Чаю хотите? — спросила Ольга Федоровна.
— Все-таки вы скажите, где Толя? С ним что-нибудь случилось?
— Да что с вашим Толей случится? На задании он. А зовут-то тебя как?
— Вера… А вы не скажете, это очень опасно?
— Все же давайте начнем с чая, — решительно произнесла Ольга Федоровна. — У меня вот тут где-то и «наполеон» есть. Ну, конечно, не из столичного ресторана, производства своей кухни.
— А вы не скажете: это надолго?
Ольга Федоровна улыбнулась:
— На всю жизнь, Верочка.
— То есть как на всю жизнь? — не поняла она шутки.
— А так уж, — разрезая торт, ответила Кострова. — Уж такова планида наша — беспокоиться всю жизнь за мужей.
— Неужели к этому можно привыкнуть? — вдруг испуганно спросила Вера.
— Нет, к этому не привыкнешь. Я ведь тоже вот так к жене командира роты прибегала и так же, помню, дождь шел. Все мне казалось, своего лейтенанта больше не увижу. Прошли годы — побежала бы, да жене комбата идти не к кому. А разве от этого беспокойства меньше? Больше.
— Так и ваш муж там? — удивилась Вера.
— Где же командиру быть, когда серьезная неприятность случается.
И только теперь Вера впервые обвела комнату глазами. Такую спокойную, уютную, и этот стол, и этот торт, и этот чай в симпатичных, словно игрушечных, чашечках. И только ложечка, которой Ольга Федоровна размешивала сахар, слегка позванивала, выдавая волнение хозяйки дома, так не похожей в эту минуту, в представлении Веры, на жену командира.
До дома Леоновых было буквально два шага. Но Ольга Федоровна почему-то повела Владимира Петровича не сразу к дому, а через весь поселок. Шли они по дороге, бегущей над самым берегом и упругой дугой огибавшей поселок. Владимир Петрович чувствовал, что Ольга Федоровна хочет ему что-то рассказать, но сам не торопился с расспросами.
— Володя, не кажется ли тебе, с Ниной нашей что-то происходит? Молчаливая стала. Все больше дома сидит. Вчера Наташка на танцы звала. Ни в какую.
— А может, тебе кажется, Оля? Я лично ничего такого не замечал.
— Ну уж, куда тебе заметить. В батальоне, наверное, знаешь, что у каждого рядового на душе, а тут собственная дочь извелась, а ты — «впервые слышу».
Костров, чувствуя, что жена права, и сознавая свою вину, попытался отшутиться:
— Правильно, в батальоне я комбат, а у нас в семье — ты. Вот и разбирайся.
— Все шутишь. А завтра Нина придет и скажет: «Знакомьтесь, муж».
Владимир Петрович даже остановился:
— Какой муж?
— А вот какой муж, не знаю.
— Ну, если Остряков, я возражать не буду. Рановато, конечно, но парень он по всем статьям дельный.
По лицу жены Костров понял, что она что-то знает, и забеспокоился:
— Что, не Остряков разве?
Ольга Федоровна помедлила, помолчала, словно не зная, как лучше подойти к столь деликатному вопросу. Решила, видимо, что лучше всего сказать прямо:
— Думаю, нравится ей другой.
— Это кто же?
— Саша Степанов.
— Нина тебе что-нибудь говорила?
— Что мне говорить, я и так вижу. Знаешь, я тебе скажу, — после паузы продолжила она. — Есть в этом парне то, что нравится нам, женщинам. Обаяние в нем есть какое-то. Будь Остряков твой дельный-предельный, а ведь сердцу не прикажешь. Скажу тебе, Володя, и мне Саша чем-то симпатичен.
— Не надо придавать всему этому серьезного значения. Вы, матери, всегда склонны в каждом молодом человеке видеть будущего зятя. Рано, по-моему, еще волноваться. Парню и дослужить надо, и в жизни определиться.
Она взглянула на мужа и улыбнулась.
Они провели у Леонова весь вечер. Комбат со свойственной ему прямотой спросил лейтенанта о его взаимоотношениях с командиром роты.
Леонов оказался в затруднительном положении. С одной стороны, он всецело доверял майору Кострову, где-то внутренне чувствовал, что комбат может во многом помочь ему, а с другой — комбат и ротный были связаны не просто многолетней службой, но и давней дружбой. Поэтому Леонов колебался, не зная, как ему лучше поступить. Выносить ли «сор» из избы или постараться разобраться самому. Впрочем, как казалось Леонову, разбираться было поздно.
Комбат, в свою очередь, полагал, что неурядицы в личной жизни, на которые намекала Ольга Федоровна, — не единственная причина подавленного настроения у Леонова. Человек очень опытный, ставший хорошим психологом в результате долголетнего общения с людьми, комбат уже давно заметил, что между Леоновым и командиром роты пробежала черная кошка. Ему не ясно было только одно — имел ли этот конфликт под собой действительно серьезную почву или он был результатом обостренного юношеского самолюбия и запальчивости. Все это, разумеется, относилось к Леонову. Насчет Гудзенко комбат не сомневался. Он слишком хорошо и давно его знал.
Когда в одиннадцатом часу вечера Костровы возвращались домой, Ольга Федоровна спросила мужа:
— Он тебе что-нибудь о Вере говорил?
— А почему он мне, собственно, о Вере должен рассказывать? Нет, о Вере мы не говорили.
— Зато я с Верой говорила. Неладно у них.
— Думаю, — сказал Костров после паузы, — что ничего серьезного нет.
Произнося эти слова, Владимир Петрович думал о линии «Леонов — Гудзенко». Ольга же Федоровна была уверена, что муж имеет в виду взаимоотношения лейтенанта с женой.
— А разве мало несчастных браков у молодых? — спросила она.
— Милые ссорятся, только тешатся. А вот другая любовь у него действительно не вытанцовывается.
— Это с кем же?
— С Гудзенко. Знаешь теперешнюю молодежь, не больно они признают авторитеты.
— Ну, Леонов не из таких.
— Вообще-то и мне казалось.
Костров взглянул на жену. Сейчас наступала та самая минута, когда Ольга Федоровна должна была сказать что-то важное, необходимое не столько ей, сколько ему, Кострову. Так оно случилось и на этот раз.
— Конечно, Володенька, не мое это дело ваши мужские, а тем более служебные, дела решать, но, кажется мне, не с Леонова тебе надо начинать. А поговорил бы ты с Аркадием Васильевичем.
Она помолчала.
— Не хотела бы я, чтобы Толя Леонов уехал от нас.
Задумчиво глядя себе под ноги, Костров произнес:
— Не уедет…
Не помню, что именно снилось прошлой ночью, но что-то очень приятное. И вдруг словно порванная на экране кинолента. И в разрыве:
— Взвод, в ружье!
Крик как бы ворвался в сон. И я уже в сапогах, гимнастерке, быстро затягиваю на себе ремень.
Солдату на сбор по тревоге отпущены считанные секунды. Но предчувствие боевой тревоги сокращает и эти секунды до почти безотчетных мгновений. И вот мы уже во дворе. Гляжу на часы — половина третьего ночи.
Замкомвзвода старший сержант Хрусталев нетерпеливо покрикивает:
— Живее, живее!
А вот и Леонов. В полевой форме. Плащ-палатка скатана в тугой валик. Значит, выезжаем. Слышится фырчание грузовика.
Хрусталев командует: «Смирно-о! Равнение на середину!», ускоренным шагом спешит навстречу лейтенанту. О чем докладывает замкомвзвода, мы не слышим. Может быть, оттого, что с нетерпением ждем, что скажет сам Леонов.
Лейтенант обычно само спокойствие. На этот раз говорит, как мне кажется, чуть повышенным тоном. Волнуется:
— Сегодня в двадцать три сорок пять в районе Зеленой горы ограблен завхоз местной школы. Оперативные работники предполагают, что ограбил завхоза бежавший из колонии преступник. Выезжаем к Зеленой горе с задачей прочесать местность.
Место глухое. Лес подступает к самому оврагу и рассыпается по его склону мелким низкорослым кустарником. Идти трудно. Дно оврага заболочено. Острые лучи фонариков то и дело высвечивают какие-то коряги, полусгнившие стволы упавших деревьев. Кусты колючего терновника, почерневшие от сырости пни. Ребят не видно. Только по лучикам фонариков догадываемся — они обходят где-то слева.
Мамонов как бы невзначай время от времени жмется ко мне. Да и сам я, признаться, как не в своей тарелке. Мы с Мамоновым в боковом дозоре.
— Слышишь, шаги? — шепчет Юрка.
Прислушиваюсь. В стороне, куда показывает Юрка, лист не шелохнется Всматриваюсь до рези в глазах, но так ничего и не вижу.
— Почудилось, наверное…
— Да шаги, говорю тебе.
Снова вслушиваюсь в тишину ночи. Ребят уже не слыхать. Ушли куда-то далеко вперед.
Юрка тоже напряженно глядит в чернеющий кустарник.
— Правда, как будто ничего.
Над нами — яркие звезды. Но уже отчетливее виден гребешок леса. Восток светлеет. Еще какой-нибудь час-другой и займется рассвет.
Неужели ночь — впустую?
С дальней стороны оврага — шаги. Это наши. Может быть, у них что-нибудь?
Ждем. Вот различаю Пальчикова, Абашидзе.
— Где вы тут? — слышу голос Абашидзе.
Высовываюсь из кустов. Абашидзе спрыгивает в овраг.
— Ну что, у вас тоже ничего?
Пожимаю плечами. Что, сами не видят, что ли?
— Снимаемся? — спрашиваю ребят.
— Ты что, обрадовался, что в часть возвращаемся? Как бы не так!
— А куда?
— Сие известно только лейтенанту.
— А что, есть новости?
— Есть.
Героем дня сегодня был наш замкомвзвода. Еще толком неизвестно, кого именно он задержал, но яснее ясного одно: задержанный не тот, за кого себя выдает. Паспорт завхоза к нему в руки не мог попасть случайно. Мне кажется, как пить дать, он связан с ограблением. Но это не Серов.
Я полностью согласен с Леоновым. Наверняка этот знает Фиксатого. Интересно; за чем он охотился: за деньгами — все-таки завхоз получку учителям вез — или за документами?
Но Кошельков разберется.
Вот о чем подумал. Бежит осужденный, а за ним так и тянется ниточка новых преступлений. Но искать-то надо, как говорит Гудзенко, не по следам преступлений, а найти до того, как он успеет их совершить. Наверное, отсюда ощущение этого нетерпения у каждого из нас.
А вдруг, пока я пишу эти строчки, что-то случилось? Но пока мы снова в резерве. Значит, кто-то в поиске…