Серов бежал в половине седьмого. Бежал через канализационную систему, заранее подпилив решетки. Ему везло, как никогда. На вахту заступил контролер из новеньких.
…Привычным движением Фиксатый закрепил болванку, еще раз подтянул болты резцедержателя и включил станок. Резец мягко вошел в металл, несколько секунд бежала золотистая стружка, и вот показались первые витки будущей резьбы. Он выключает станок, вынимает еще теплый болт и бросает в ящик, где уже лежат несколько десятков готовых деталей. До обеда можно было бы наточить еще пяток, но куда торопиться… Покурить бы! Интересно, сколько еще папирос выкурит он за два года?.. Это сколько же будет, когда он выйдет? Ох, много! И вроде бы невелик срок, но как надоело…
— Ну, ты долго еще курить будешь? — послышался рядом голос мастера.
— А куда спешить? Насчет плана не волнуйся — выработка будет.
Мастер вынимает из ящика болт, придирчиво смотрит на него и, бросив деталь обратно, вздыхает:
— Эх, Серов, Серов, с такими руками, как у тебя, не болты точить, а что-нибудь посложнее.
— А меня здесь и болты устраивают. Премиальных все равно не дадите. — Фиксатый сплевывает окурок, растирает его ногой и подходит к станку. Еще пара деталей, и можно оттаскивать ящик Косому на склад готовой продукции.
Косой, как всегда, возится в полутемном помещении склада, переставляет ящики, отодвигает тяжелые детали в сторону, освобождая место для новых, ругается с нормировщиком.
Увидев Фиксатого, Косой спешит ему навстречу, помогает снять с тележки тяжелый металлический ящик, потом воровато оглядывается вокруг и, убедившись, что никого поблизости нет, шепчет на ухо Фиксатому:
— Задержись на минутку, кое-что покажу.
Он ведет его за собой в дальний угол склада.
— А ну-ка помоги, — говорит он, пытаясь сдвинуть с места ящик с редукторами.
В тусклом свет шестидесятиваттной лампочки трудно что-либо разглядеть. Но в этот момент Косой быстро наклоняется и легким, почти неуловимым движением приподнимает доску.
Внизу — черная яма.
Никитину было не по себе. Он словно чувствовал себя лишним в четко отлаженном механизме, каким представлялась ему в эти дни исправительно-трудовая колония.
В кабинете Кошелькова почти беспрерывно звонил телефон.
— Говорит Гудзенко. Жду фотографии Серова.
— Николай Иванович, из Забелина розыскная группа доложила…
— Алло, это вы, товарищ капитан? Начальник районного отдела внутренних дел с вами разговаривает. Сообщаем, по данному адресу Панкратов Василий, по кличке Шпингалет, проживал с пятнадцатого января по тридцатое мая. В настоящее время переехал в Отрадное.
— Костров говорит. Вот что, Николай Иванович, как будто дело проясняется. Я выезжаю в Отрадное, может быть, ты со мной?
— Непременно, — Кошельков опустил на рычаг трубку, торопливо собрал разложенные на столе бумаги, сунул их в сейф. На ходу бросил Никитину:
— Извините, Сергей Владимирович…
— К вечеру вернетесь?
Кошельков развел руками:
— Сие никому неведомо. Сами понимаете…
В те несколько дней, которые Никитин пробыл в колонии, слово «побег» обрело для него особый смысл. Ломался, перестраивался на ходу привычный ритм жизни, время убыстряло свой бег, и то, что каждый успевал прожить за обычный «мирный» день, теперь пролетело в считанные часы и минуты. Телефонные звонки, отрывистые команды, одна за другой направляющиеся все в новые и новые районы розыска поисковые группы, а главное не столько внешняя, сколько внутренняя мобилизация солдат и сержантов, офицеров и прапорщиков как-то сразу породили в Никитине двойственное чувство. С одной стороны, взглянув на себя глазами озабоченного Кошелькова, он почувствовал неловкость от своего присутствия здесь. С другой, он уже был не властен над захватившим его целиком ощущением своей причастности ко всему, что происходит.
И лишь несколько позже он понял, что это ощущение идет не только от напряженного ритма, но и от того, что догадка, тогда появившаяся у него как подозрение, постепенно переходила в уверенность. «Значит, они знакомы. И знакомы давно. Винниченко организует ограбление сберкассы. Так… Это было, когда Серов уже сидел в колонии… Но поддерживали ли они все это время связь?»
Никитин понимал, что к ответу на этот вопрос его ведет лишь одна тоненькая нить: возможная встреча двух преступников в колонии перед побегом.
В половине двенадцатого ночи запыленный до самой крыши «газик» резко затормозил у домика, где в единственном окне золотым осколком светился треугольник настольной лампы. Из кабины выбрался высокий человек. Он что-то бросил шоферу и устало поднялся на крыльцо.
— Что, не спится? — Кошельков расстегнул ремень, снял с плеча полевую сумку и, присев к столу, стал стягивать сапоги.
Никитин, видя, насколько устал Николай Иванович, не торопился с расспросами, хотя все это время с нетерпением ждал возвращения Кошелькова. Тот, словно угадав это, произнес:
— Ну и денек! Исколесили с Костровым чуть ли не весь район. Молодцы ребята у Кострова. Четкость, дисциплинированность, доложу вам, исключительная.
В глазах Никитина нетрудно было прочесть вопрос, и Кошельков угадал его:
— Будьте уверены, Сергей Владимирович, найдем.
— Я вот о чем хотел вас попросить, Николай Иванович. Конечно, не сегодня. Сегодня вы устали.
— Да что за церемонии?
— Мне многое уже известно. Серов бежал через подкоп. Ясно, что готовился он к побегу не один.
…План созрел мгновенно. Косой утверждал, что здесь где-то недалеко проходит канализационная система. Метрах в тридцати, не больше. Бежать можно через подкоп, а затем — через канализационный коллектор за зону.
Барак спал. Фиксатый прислушивался к монотонному посапыванию Косого, но сам уснуть не мог. Мысль о побеге не давала покоя.
— Слушай, Фиксатый, дело верное. Будем последними дураками, если не воспользуемся, — вспомнились слова Косого.
Спит… А чего не спать? Срок схватил впервые. Бежать ему не приходилось, и что такое отсидка за побег, Косой не знал. А он, Фиксатый, всякого повидал.
В колонию Серов попал семнадцатилетним мальчишкой, когда связался с компанией Черного. Поначалу все выглядело безобидно. Вечерами собирались в заброшенном сарае и старались перещеголять друг друга по части водки и картежной игры. Тогда Серов еще не был Фиксатым. Он имел нормальное имя, нормальную фамилию. Не знал, что такое «фиксы». И что уютная квартира, в которой он жил с матерью и сестрой, могла называться «хавирой», а ботинки, которые с таким трудом купила мать на сэкономленные деньги — время было после войны — именовались «колесами». Все началось с пустяка. Приятель Жора, которого мать почему-то всегда недолюбливала, пригласил на скачки. Колька Серов тогда понятия не имел, что такое ипподром, и воспринимал все происходящее как захватывающее зрелище. Пришел в себя у вестибюля метро «Динамо», когда Жора весьма прозрачно намекнул ему на то, что лошадки, которых они только что видели, отнюдь не игрушечные, а тотализатор — вещь весьма серьезная. Короче, Колька должен был двести рублей. Сумма астрономическая…
На «дело» пошли втроем. Кончилось все благополучно, и он не только рассчитался с Жорой, но смог купить подарок матери и сестре. Когда мать спросила, на какие деньги приобрел платок, Колька ответил:
— С ребятами вагон разгружали.
Потом был сарай. Неделями непрекращающиеся пьянки. Новые, незнакомые ему лица. Кто-то уходил, исчезал навсегда, кто-то появлялся на его место, но все это были люди одного и того же мира, одного пошиба. Здесь он не звался больше Колей, а когда скорее для форса, чем по необходимости, поставил на передний зуб стальную коронку, Серов стал Фиксатым.
Он был исполнителен. Выполнял все, что от него требовалось. Умел молчать. В совершенстве овладел своим «делом». И все же какая-то горечь, какая-то досада постоянно преследовали ею. И только потом, в тюрьме, после того, как они попались, он понял, откуда шло это горькое чувство. Он все время был «шнурком», всегда испытывал на себе чужую волю, всегда над ним довлел чей-то характер: Фиксатый, пойди туда-то, сделай то-то. Унеси. Принеси. Подай…
Преступный мир знает, быть может, самую жесткую иерархию, и если на этой иерархической лестнице ты занимаешь нижнее место, то трудно подняться вверх. Особенно он почувствовал это, когда в их компании появился развязный великовозрастный тип в модном костюме и с неизменной сигарой в зубах, которого почему-то все называли Черным. Он бесцеремонно столкнул с верхней ступеньки авторитета Жору и занял его место. А после одной стычки, происшедшей почти сразу же, как появился Черный, между «новичком» и Фиксатым прочно и надолго установились отношения взаимной неприязни и даже ненависти.
При всех сложных, путаных, противоречивых взглядах на жизнь у Кольки Серова оставался в душе маленький святой островок. Колька любил свою мать, любил сестру Риту.
Шло это, быть может, от того, что после гибели отца на фронте Колька чувствовал какую-то мужскую ответственность за этих двух женщин, одна из которых была слишком стара, а другая — слишком молода, чтобы взять на себя бремя семьи. И, может, как раз в силу этой любви к ним Колька так тщательно скрывал от них свое второе «я». Вот на этот-то единственный, небольшой и светлый островок в его жизни и покусился однажды новоявленный главарь.
…Черный увидел их около кинотеатра «Динамо». Расталкивая широкими плечами очередь, он лез к кассе. В это мгновенье и заметил Фиксатого, а рядом с ним симпатичную девчонку.
Взяв билеты, он подошел к ним:
— Бонжур, мадам, — произнес Черный, пожирая глазами Риту. Приподняв «малый козырь» и не обращая ни малейшего внимания на спутника девушки, продолжил:
— Разрешите пригласить вас на сногсшибательный фильм о высокой любви и высоких страстях? — и, смерив Кольку с ног до головы презрительным взглядом, добавил:
— Надеюсь, этот молодой человек найдет способ утешиться?
И Черный дохнул в Колькино лицо водочным перегаром:
— А ну пошел отсюда!
Подбородок Черного был совсем рядом. Промахнуться Колька не мог…
На очередную встречу с компанией Черного Колька шел, не будучи уверенным, что вернется обратно. Он слишком хорошо знал главаря.
На этот раз играли на квартире у Жоры. Метал Рыжий. Колька опоздал к началу игры. Но как только он появился на пороге, Черный коротким ударом сбросил со стула Рыжего:
— Дорогу рыцарю.
Колька, как всегда, занял свое место за столом. Карта не шла. И это окончательно выбило Серова из колеи.
— Мальчики, как вы думаете, кто расписал вчера мою физиономию?
«Начинается», — подумал Колька.
— Кто бы это ни был, — провякал Рыжий, — он будет иметь бледный вид.
— Молчи, дурак, — оборвал Рыжего главарь и плеснул в Колькин стакан водку.
Все с любопытством уставились на Черного.
— Итак, мальчики, я спрашиваю, кто же расписал мою физиономию? — и Черный, остановив на Кольке тяжелый мрачный взгляд, почти по слогам произнес: — Бил Фиксатый.
Рыжий хихикнул, поднялся со стула и, пританцовывая, направился к Кольке:
— Мне кажется, мальчик в последнее время начинает зазнаваться.
Колька крепко сжимал в руках горлышко бутылки.
— Рыжий, а ну-ка сядь на место! И не имей дурацкой привычки перебивать! — негромко сказал Черный.
Колька увидел, как мгновенно взгляд Черного изменился. Главарь презрительно посмотрел на Рыжего.
— Многие ли из вас способны на проявление таких глубоких родственных чувств? — с пафосом произнес Черный и снова налил водку.
— Он, — Черный ткнул указательным пальцем в Колькину грудь, — считает, что его непорочная сестра недостойна нашего общества, и правильно считает.
И вдруг обратился к Рыжему:
— Вот ты смог бы меня ударить из-за своей сестры?
Рыжий униженно молчал.
— А он смог!
Черный встал и, обойдя стол, со стаканом в руке, подошел к Кольке.
«Сейчас ударит», — подумал Серов, поднимаясь со стула.
Но неожиданно Черный, положив ему руку на плечо, заставил сесть.
— Завтра будешь брать кассу, — приказал он. — Рыжий останется дома. На дело пойдут Серега, ты и Авоха…
И только потом, в тюрьме, много дней теряясь в догадках, кто их выдал в ту ночь, Серов неожиданно понял: ограбление кассы было прикрытием другого преступления, за которое Черный заставил расплачиваться Кольку. Избиение главаря у кинотеатра «Динамо» не прошло Серову даром. Пять лет колонии усиленного режима — таков был приговор суда. Вот тогда-то Серов совершил свой первый в жизни побег…
Сейчас, прислушиваясь к храпу Косого, Фиксатый с тоской вспомнил, как был задержан, когда пытался сесть в попутную машину и оторваться от преследовавшего его войскового наряда…
— Так ты в самом деле отказываешься? — спросил тогда на складе Косой.
— Сам посуди — у тебя восемь, а у меня два.
— Ну, может, ты из-за этих двух и трепанешься, глядишь, и того меньше останется? — процедил Косой.
— Ты, сука, мне не грози!
— Ну, мое дело было тебя предупредить, а там как знаешь.
Косой с грохотом надвинул металлический ящик на крышку лаза, давая понять, что разговор окончен, и Фиксатому следует так же плотно запереть рот, как крепко закрыт тайник.
В хорошем расположении духа, гладко выбритый, Фиксатый этим утром шел на работу. Только что узнал; на его имя пришла посылка. От сестры. Вечером можно будет получить. Сейчас он включит свой станок и, к удивлению мастера, даст полторы, нет, две нормы! Ведь ему осталось два года. А к выходу нужно подкопить деньжонок…
— Какая встреча! — вдруг услышал он за спиной. — А вы ничуть не изменились, молодой человек.
Фиксатый резко обернулся. Перед ним стоял Черный…
Этим же вечером Фиксатый был на складе. Он теперь знал, где у Косого подкоп. Прокравшись между ящиками с готовыми деталями, Серов достиг дальнего угла. Попробовал сдвинуть ящики с редукторами, но это ему не удалось, и он стал лихорадочно вынимать редукторы, бросать их на пол, и только потом сдвинул металлический короб с места.
«Пусть Черный ждет. Ему не удастся в этот раз отомстить. Меня голыми руками не возьмешь, — бежали лихорадочно мысли. — Я понимаю тебя, давно ты искал этой встречи. С тех пор, как в Магадане я накрыл твою кассу и тебе грозила смерть. Но, видно, ты вывернулся, гад…» Он отодвинул доску и спрыгнул вниз, туда, где начинался лаз…
— Знаете, что мне бросилось в глаза, Николай Иванович?
— То, что побегу предшествовало прибытие Винниченко? — опередил Никитина с ответом Кошельков. Откинувшись на спинку кресла, Николай Иванович сидел с полузакрытыми глазами. Казалось, что заместитель начальника колонии сейчас думает о чем-то другом, совсем далеком от той темы разговора, которую затеял инспектор уголовного розыска. Почувствовав это, Никитин замолчал. Тотчас же Кошельков открыл глаза и повторил предположение:
— Значит, вам бросилось в глаза, что побегу предшествовало прибытие в колонию Винниченко. Так?
— Совершенно верно, Николай Иванович. И я думаю… Больше того, я уверен, что они встретились здесь, в колонии, и…
Сквозь усталость на лице Николая Ивановича пробилась улыбка:
— Если бы смелые версии всегда были еще и верны.
Но Никитин пропустил мимо ушей реплику Кошелькова и продолжал развивать свою мысль:
— И эта встреча могла быть как-то связана с побегом.
— Конечно, отрицать этого нельзя, но и утверждать тоже.
— Я слышал, Николай Иванович, что Серов был у вас на хорошем счету?
— Представьте себе, что да, — ответил Кошельков.
Мы все еще в резерве. Жизнь течет по-прежнему. Решаем дела все больше личные.
Как я и ожидал, Остряков воспользовался первой же моей оплошностью. Дал мне понять: «Не суйся, дескать, не в свой огород».
Но и я свалял дурака. Надо же — в тумбочке дневник оставил. И Остряков тут как тут.
— Что у вас в тумбочке творится?
Не успел я рта открыть, как Пальчиков:
— Товарищ сержант, у него там целый пантеон разбитых сердец.
Остряков глаз от тумбочки не отрывает. Заметил томик Блока. И не без поддевочки мне:
— Из библиотеки?
Ну и жук, прекрасно же знает, чья книга.
— Так точно, товарищ сержант, из библиотеки. Из личной.
Ох, он и вскипел. Но виду не подал. Ну и характер! Чувствую, и на этот раз нарядом пахнет. А-а, да будь что будет!
— Из хорошей, товарищ сержант, библиотеки.
Остряков в долгу не остается:
— И частенько вы ее посещаете?
— Да как вам сказать, стараюсь книжки не задерживать. Вот как раз собрался менять.
Ребята молчат. Конечно, ничего из нашего разговора понять не могут. Зато Остряков меня отлично понимает. Стоит — страницы перелистывает. А в душе, наверное, океан клокочет.
— Товарищ сержант, отличные стихи, доложу вам. Вообще вкус у библиотекарши что надо! Записались бы?
Остряков пятнами пошел. И вдруг, на́ тебе — листок из книжки выпал. Прямо к его ногам. Сержант поднял. Я руку было протянул — он отклонился. Пробежал глазами записку.
Я силился вспомнить, что написала мне Нина. Ага, вот что:
«В тот вечер вы напрасно обиделись… Меня с известным человеком ничего не связывает…»
Остряков вернул мне записку со словами:
— Что ж вы такие вещи и так небрежно храните? — и, заглянув в тумбочку, уже своим остряковским тоном рубанул: — А ну-ка приведите все в порядок. Десять минуткам сроку.
Предчувствовал же я, что конфликта с сержантом мне не избежать… Все больше и больше начинаю понимать, что любить — это совсем непросто.
Любовь… А что это, собственно, такое? Ревность, бессонные ночи, желание встреч? Так ведь это все было и раньше. Но проходила бессонница, исчезало беспокойство и бесследно таяло то, что еще вчера казалось смыслом жизни. Неужели пройдет и это? И, может быть, по-настоящему люблю вовсе не я, а Остряков?
Вчера встретил Кошелькова:
— Как служба, Степанов?
Я даже удивился, что он запомнил мою фамилию. Впрочем, ничего удивительного нет. Память у него на лица — особенная. Раз посмотрит — точно сфотографирует.
Меня всегда интересовали личности, подобные Кошелькову, комбату, Гудзенко. Не потому, что я хотел им подражать, быть такими, как они. А скорее оттого, что считаю себя человеком самым обыкновенным.
Сильная личность… Как она формируется? Обстоятельствами? Но ведь мы все в той или иной степени окружены обстоятельствами. И только некоторые, совсем немногие, становятся выше этих самых обстоятельств и даже управляют ими.
Мне кажется, что Кошельков как раз из тех, кто «умеет властвовать собой» и быть сильнее самых сложных обстоятельств.
Интересно, тот, кто бежал, тоже относится к сильным? Конечно, надо иметь характер и волю, чтобы решиться на такое. Но мне почему-то кажется, что побег — это всегда признак слабости, трусости. Бежит. Спрашивается, куда? Я помню слова Гудзенко:
— Из-под земли достанем. Задержим.
Сейчас наши в розыске. Неужели мы и завтра проторчим здесь?..