События этой ночи комбат мог восстановить по минутам.
Телефонный звонок раздался в половине девятого.
Через десять минут к дому комбата подошла машина. На ходу надевая портупею и затягивая ремень, майор коротко бросил шоферу:
— На дальнюю, да побыстрее!
Еще через полчаса комбат был на КПП объекта. Командир роты капитан Гудзенко докладывал:
— Товарищ майор, по-моему, у бежавшего две возможности: или уйти в горы, или добраться до Отрадного автобусом.
— Почему именно в Отрадное? — переспросил майор.
— Установлено, что у осужденного Серова, по кличке Фиксатый, имеются в Отрадном связи, — уточнил Гудзенко.
Комбат посмотрел на фотографию беглеца, прочитал заготовленный текст донесения в штаб полка.
— Москвич, значит… Бежал, говорите, через канализационную систему?
— Так точно, товарищ майор, — ответил Гудзенко.
— А сколько ему оставалось?
— Год и восемь месяцев.
— Странно, весьма странно.
— Ничего странного, товарищ майор, — вставил Гудзенко. — Раньше Серов…
— Ну, что было, то было, — перебил его комбат, — а ты скажи, Серов числился склонным к побегу?
— Последний год нет, товарищ майор. И к работе относился старательно.
— А ты говоришь, ничего странного, Аркадий Васильевич. Вот как раз в этом и странность: почему все-таки он бежал? Ну, ладно, сейчас не нам об этих причинах вести речь. Думаю, что Кошельков не хуже нас это сделает. А нам теперь задержать. Во что бы то ни стало нужно задержать.
Комбат посмотрел на план розыска.
— Докладывай, какие меры приняты? — потребовал он.
Гудзенко откашлялся и, торопясь, сбивчиво стал рассказывать, как организован розыск силами личного состава подразделения.
— Ты мне вот что скажи, — неожиданно спросил Костров. — Собаку применяли?
Гудзенко тяжело вздохнул.
— Что, безрезультатно? — не дождавшись ответа, догадался комбат.
— След привел к автобусной остановке.
— Где пост выставлен?
— Согласно плану: на путях вероятного появления бежавшего, — Гудзенко острием тонко отточенного карандаша показал пункты, куда направлены войсковые наряды.
Капитан посмотрел на майора, то ли собираясь с мыслями, то ли ожидая нового вопроса комбата. Но Костров сидел задумавшись и, кажется, совсем не слушал, о чем говорит командир роты. Но стоило Гудзенко замолчать, как Костров поднял глаза:
— Продолжай, Аркадий Васильевич, продолжай.
— В горы он не уйдет, — говорил Гудзенко. Карандаш остановился на карте возле нарисованных красных флажков. — Дорога у перевала перекрыта. Значит, в Отрадное он мог добраться попутным транспортом… Впрочем, это исключено. Точно исключено. Воскресенье нынче. С производственной базы, я уже созванивался, ни одна машина не выходила. Остается одно…
Рука с карандашом повисла в воздухе.
— Остается, значит… Серов до Отрадного доберется на рейсовом автобусе.
— В районный отдел внутренних дел звонил?
— Звонил, товарищ майор. В случае чего, встретит милицейский наряд.
— Хотя навряд ли Серов выедет в Отрадное автобусом, — высказал сомнение майор.
— Я тоже так думаю. Фиксатый, то есть Серов, — поправился Гудзенко, — стреляный воробей.
— Самые стреляные как раз на мякине и попадаются, — улыбнулся Костров. — Однако ты предусмотрительно поступил. Надо предвидеть и открытую наглость Серова — может рискнуть и автобусом, если, конечно, уверен, что его не скоро спохватятся.
— И я об этом подумал, — капитан отвернул рукав кителя, взглянул на часы. — Автобус прибудет в Отрадное через сорок минут.
— Почему через сорок?
Гудзенко стал объяснять:
— Значит, он выехал в девятнадцать тридцать. Прибывает…
В двадцать два часа — это комбат знал точно. Два раза в неделю Нина этим автобусом уезжала на ночь к Матвеевне, больной тетке. Костров вдруг представил, что его дочь едет в Отрадное вместе с бежавшим преступником.
Рука майора нервно нащупала в кармане коробку сигарет. Вспомнил, что забыл дома зажигалку.
— Спички, — сказал комбат.
Костров присел за стол, заставленный телефонами и аппаратурой. Несколько секунд что-то обдумывал и вдруг резким движением снял трубку.
— Кажется, этот у вас внутренний? — спросил он и, не ожидая ответа, произнес в микрофон:
— Кошелькова мне… Что, занят? Говорит майор Костров, срочно соедините.
На какое-то мгновенье в трубке воцарилось молчание, потом на противоположном конце провода послышался глуховатый басок заместителя начальника колонии:
— Алло, я слушаю.
— Ты, Николай Иванович? Как будто дело проясняется. Серов, по всей вероятности, выехал вечерним рейсом в Отрадное. Я выезжаю. Может быть, ты со мной?
Гладко накатанная грунтовая дорога вынырнула из балки и стрелой метнулась вперед.
Автобус слегка покачивало. Многих пассажиров клонило ко сну. Лишь устроившаяся рядом с выходом старуха была не в меру разговорчива. Она разложила в проходе, на свободных сиденьях многочисленные свертки, авоську, пару бидонов из-под молока Старуха с трудом втиснулась со своим скарбом в машину, но уже минут через десять чувствовала себя здесь совсем по-свойски. Видно, подобные поездки для нее были привычным делом.
Бабка, поправила погромыхивавший у ног алюминиевый бидон, привязала к заднему сиденью авоську с какими-то бутылками и устало откинулась на спинку кресла.
— Что ни говори, а грибков нынче не будет. — громко, нараспев произнесла она, обращаясь не то к сидевшему рядом мрачноватому мужчине, не то ко всем сразу. — Целый день по лесу ходила и ведерко посолить не удастся.
Старуха наклонилась над вновь загремевшим бидоном.
— Ну-ка подвинься, мил человек. Расселся, как барон!
Мужчина нервно дернул плечами, но ничего не ответил и прижался к окну.
— Вот времена настали. Садилась в автобус — срамота одна. Разгалделись. Не то чтоб кто помог. «Чего-де, толкаешься…» Нынче все мастера укорять: «Чего-де…» А на рынке кто из вас не прочь солененьких грибков отхватить?
— Неужто солить будете? — неожиданно вступает в разговор кареглазая молодуха, по-деревенски низко повязанная косынкой. — Ведь рановато еще.
— Э-э, милая, ты меня еще поучать будешь… Ну и времена: яйца курицу учат. Без моих грибков ни в одном доме, поди, стола не накроют. А ты мне — рано?
В разговорчивой общительной старухе Нина сразу же узнала свою недавнюю знакомую:
— Все-то у тебя, бабуся, самое лучшее: и молоко, и коза Зойка, и грибочки!
Старуха оборачивается, прищурившись, минуту-другую смотрит на Нину, кудахчет:
— Ах, это ты, милая. Ну, как там твой солдатик? Все по козам стреляет?
— Откуда вы взяли, бабушка, что он мой?
— Ну как же, ко мне на свидание пришел, а на тебя все глаза-то пялил, на тебя. Али позабыла? А что, может, и другим уже обзавелась? У вас же нынче быстро кавалеров меняют. Не то, что в мои годы, нецелованными замуж-то выходили.
Пассажиры смеются.
Последнее время Нина все чаще и чаще вспоминала случайную встречу на КПП. Она и сама не могла отдать себе отчета в том, почему так часто в эти дни думала о Сашке, чем нравился ей этот невысокий, темно-русый парень? Вроде бы ничего особенного, ничего выдающегося. Но когда она бывала с ним, все вокруг становилось простым и ясным. Ей почему-то казалось, что в Сашкином присутствии любая трудность, любой сложный вопрос разрешались как-то необыкновенно легко и просто. Она бы определила Сашку как человека легкого, не легковесного, а именно легкого. К нему не надо было подстраиваться, что-то изображать из себя, и единственное, что требовалось, это быть такой же естественной и простой, как и сам он.
Мрачный субъект — сосед старухи, не поворачивая головы, как-то исподлобья глядел на стекло, в котором на темном фоне бегущего назад леса подрагивало отражение тускло освещенного салона. Видны были фигуры задремавших на заднем сиденье пассажиров и девушка, оживленно болтавшая со старухой.
Автобус притормозил, выпуская выходящих на первой остановке у Отрадного пассажиров. Сосед старухи нетерпеливо заерзал и бросил какой-то странный взгляд назад, словно пытался убедиться, что девушка сошла. Увидев, что она все еще здесь, резко поднялся и, чуть не столкнул старуху с сиденья, стал протискиваться к выходу. Но автобус уже тронулся.
— Черт-те какие люди пошли, лезет напролом! — заворчала старуха.
— Эй, шеф, останови! — буркнул тип.
— Ты что, уснул, что ли? — недовольно отозвался водитель, полуобернувшись, посмотрел на пассажира. — Э-э, браток, так тебе на следующей? Садись, еще подремать можно.
Но пассажир не сел. Он продолжал нетерпеливо переминаться с ноги на ногу.
— Остановишь у Старого поселка.
Шофер нажал на акселератор, и автобус прибавил ходу.
— Ой, бабушка, и я, пожалуй, здесь тоже сойду, — заторопилась к выходу Нина, радуясь, что на этот раз ей не придется давать большой крюк.
Пассажир, всей своей фигурой загородивший выход, встревоженно обернулся.
— На следующей выходите?
Мужчина не ответил.
Незнакомцу предстояло пересечь дорогу от Старого поселка и добраться до крытого шифером дома. Слева со стороны поселка послышались веселые голоса, смех. Молодежь возвращалась из клуба.
Человек в сером пиджаке, еще минуту назад спешивший, приостановился, стремясь остаться незамеченным, вдруг легко и ловко перескочил изгородь и, прорываясь сквозь малинник, заспешил к дому напрямик. Поднявшись на крыльцо, он оглянулся и, убедившись, что поблизости никого нет, негромко постучал в окно.
Внутри дома скрипнула дверь, похоже, кто-то вышел в сени и прислушался. Человек еще раз постучал, уже более нервно и требовательно.
— Кто там? — наконец послышался полусонный женский голос.
— Это я, Анет, — отозвался человек с улицы.
За дверью раздался не то испуганный крик, не то возглас удивления. Зазвенела цепочка. В глаза человеку из распахнувшейся двери ударила яркая полоска света. Мужчина невольно отступил назад, прикрыл лицо рукой и зло бросил:
— Свет погаси.
Но женщина уже схватила его за рукав и потащила в комнату.
— Фикс, ты? Не думала и не гадала, — было не похоже, что хозяйка обрадовалась его приходу.
— Ты одна? — настороженно оглядывая квартиру, спросил он.
— А с кем же мне быть? — ответила женщина, продолжая с любопытством осматривать ночного пришельца.
Он дышал тяжело, прерывисто, время от времени смахивая со лба капли холодного пота.
— Пиджак бы снял.
Но Фиксатый, как был, в запыленных ботинках, помятом сером пиджачке, шагнул к столу, оставляя на коврике следы белой пыли. Плюхнулся на стул и тяжело опустил голову.
— Ты оттуда? — спросила хозяйка, распахивая створки белого кухонного буфета.
— Как видишь… Пришлось рвать когти.
Фиксатый, которого вынудила к внезапному побегу неожиданная встреча с Черным, понимал, что добраться до Москвы ему будет крайне трудно. Счастливая случайность заканчивалась для него подкопом Косого. Что делать дальше, Серов представлял себе весьма смутно. У него не было ни денег, ни документов. Озарение, подобно молнии, вспыхнуло на мгновенье, осветив миловидное личико женщины, с которой когда-то его познакомили в компании Черного. Серов вспомнил, что в Магадане Винниченко говорил ему, что после отсидки Нюрка осталась жить неподалеку от тех мест, где отбывала срок, и даже показал ему старый замусоленный конверт, на котором был обратный адрес. Серов почти не надеялся встретить Нюрку в Отрадном, но где-то в глубине души все же верил в почти невозможную встречу. Если ему повезет, то он сумеет, а в этом Фиксатый нисколько не сомневался, добыть и деньги, и документы.
— Голоден?
— Чертовски.
Наконец, он поднял голову:
— Горло промочить не найдется? Давно не пробовал.
— Для гостей у меня все есть, — с этими словами она поставила на стол початую поллитровку с водкой.
— Ты все пьешь? — почему-то спросил он.
— Да и ты, я гляжу, не святой. Все по колониям и тюрьмам? — вопросом на вопрос ответила хозяйка.
Фиксатый глухо проворчал:
— От этого никто из нас не застрахован. Понимаешь, никто! И даже по тебе, Анет, давно колония плачет, — и кисло улыбнулся.
— А я тонко, в белых перчатках работаю, — засмеялась она.
— Перчатки могут загрязниться, а приобрести новые просто не успеешь.
— Слушай, ты в «восьмерке» сидел?
— Да.
— Ты там одного человека не встречал?
Фиксатый насторожился:
— Кого?
— Черного.
Сердце Фиксатого учащенно забилось:
«Откуда она знает? Черный ведь только с этапа. Впрочем, что я удивляюсь? Она же с Черным путалась и, видно, ее успел кто-то предупредить. Все-таки здорово Черный работает. Только приехал, а уже…»
— Нет, не встречался, — соврал Фиксатый. — А что, он здесь?
— Болтают, что да, — ответила она.
«Ага, стерва, концы в воду прячешь. Что-то от меня скрыть хочешь. Только ложь твоя шита белыми нитками, и Кольку Серова ты не проведешь!».
— А когда ты его в последний раз видел?
«Вон оно что! Еще намереваешься узнать у меня о своем сожителе? Не тут-то было. А впрочем, чего я церемонюсь с ней?».
— Года три тому назад.
— Я перед самым арестом с ним встречалась.
— А за что он попал?
— Так, за подложный паспорт.
— Да, может парень работать.
— Не то, что вы, — хихикнула хозяйка. — Черный — парень думающий и способный…
«До чертиков способный. Особенно чужими руками жар загребать», — подумал он, с неприязнью вспоминая Черного.
Женщина кивнула на бутылку:
— Разлей.
Фиксатый налил сначала ей, потом себе и, не чокаясь, залпом осушил стопку.
— Хороша!
Расслабляющая теплота стала наполнять каждую клетку его тела.
Фиксатый почувствовал, что начинает хмелеть. Когда на столе появилась новая посудина, он вдруг поймал себя на мысли:
«А ведь здесь мне нельзя оставаться. Могут нащупать. Анет наверняка подозревается в связях…»
— Больше не буду, — сказал он. И, прикрыв стопку ладонью, вдруг угрожающе произнес: «Ну?»
Лицо ее в один миг наполнилось тревогой. В предчувствии чего-то недоброго она нервно теребила копчики скатерти.
— Деньги, говорю, на стол!
— Какие деньги?
— Деньги, что Черный оставил.
— Черный? Он не оставлял, — заикаясь, ответила она.
— Врешь! — Фиксатый поднялся так резко, что стул, на котором он только что сидел, опрокинулся. Хозяйка в испуге отступила назад.
— Врешь, говорю! — зло прохрипел он.
Женщина, видимо, поняла, что отпираться бесполезно. Недовольно ворча, подошла к висевшей на стене старой гитаре, просунула в ее корпус руку.
— Тут остатки.
На стол упал маленький сверток денежных купюр.
Фиксатый с недоверием посмотрел на хозяйку. Сначала хотел взять, потом, словно в испуге, отдернул руку:
— А ведь здесь не все!
— Все! — крикнула Нюрка.
— Анет, ты знаешь, что у меня крепкие нервы. Но если я выйду из себя, то не посмотрю на то, что ты женщина.
Фиксатый сел. И уже более спокойно, но все-таки зло спросил:
— Где остальная фанера?
Фиксатый нащупал в кармане финку. Это движение не ускользнуло от Нюрки. Она в испуге вскочила с места.
— Ты не посмеешь. Не посмеешь!
Глаза его продолжали сверлить распухшее от слез лицо молодой женщины.
— Да вот тебе крест святой, это все, что осталось от него.
— Ты мне мозги не полощи. Сколько он тогда тебе передал?
Рука хозяйки дрожала, расплескивая водку по белоснежной скатерти.
— Часы нынче, сам знаешь, не очень в ходу. Собиралась Фомичу в комиссионный сдать — не успела. Срок схватил.
— Знаю… Но не меньше трех кусков все равно должно остаться.
— Ты с ума сошел! Откуда три куска? Черный-то не с пустыми руками тогда смылся.
Резким ударом смахнув со стола пустой стакан, Фиксатый медленно поднялся и, не спуская с лица Нюрки тяжелого взгляда, почти по слогам произнес:
— Где фанера, падла, последний раз спрашиваю?
Фиксатый с размаха ударил Нюрку по лицу. Она вскрикнула и, пытаясь уклониться от следующей пощечины, прикрыла лицо рукой.
Но бить Фиксатый не стал. Схватив ее за запястье, он швырнул Нюрку на тахту. Не обращая внимания на всхлипыванье, кинулся к комоду и стал одну за другой вышвыривать вещи.
Всхлипыванье за его спиной мгновенно смолкло. Нюрка ни на секунду не спускала глаз с Фиксатого.
Рука скользнула по дну ящика и нащупала в самом углу под стопкой комбинаций что-то твердое. Но прежде чем Фиксатый успел вытащить этот предмет, он почувствовал острую боль. В немой ярости Нюрка вцепилась в его руку зубами и пыталась вырвать у него шкатулку.
— Пошла прочь! — прохрипел Фиксатый, стремясь освободить свою руку. Но женщина с остервенением стала бить его.
— Отдай, — визжала она. — Не смей трогать!
— Значит, нет фанеры, говоришь, — злорадствовал Фиксатый, пытаясь раскрыть шкатулку. Наконец, это ему удалось. Отбросив от себя женщину, он выхватил из шкатулки бумаги.
В ту же секунду лицо его побледнело:
— Письма?! — Потерянный, он стоял посредине комнаты, а вокруг валялись белые листы, исписанные крупным каллиграфическим почерком.
Перед глазами запрыгали строчки:
«Вчера был трудный рейс. Мы изрядно устали. Так хотелось оказаться рядом с тобой, в твоей уютной комнатке, согреться твоим чайком Но все это придется оставить до выходного. Целую тебя тысячу раз, твой Коля…»
Фиксатый отбросил письмо и, дыша водочным перегаром в лицо женщине, с ухмылкой произнес:
— Зачем же до воскресенья? Мы ждать не будем.
Удар обжег ее лицо. Фиксатый замахнулся еще раз, но в этот момент послышался негромкий стук в калитку. Фиксатый вздрогнул и затравленно обвел глазами комнату:
— Пронюхали?
Хозяйка метнулась было к двери. Но Фиксатый железной хваткой удержал ее:
— Куда?
— Мотай в сени, а там по черной лестнице наверх.
Фиксатый все еще продолжал держать ее за руку:
— Если слово — убью! Знаешь, мне терять нечего.
— Не пугай — пуганая. Думаешь, из-за тебя самой сидеть охота?
В этот момент с улицы раздался женский голос:
— Аня, ты дома?
— Вот не было печали, майорскую дочку черт принес, — шепнула она Фиксатому и, направляясь к двери, громко ответила:
— Дома, дома, Нин, ты, что ли?
— Анечка, у тебя спирту нет? У тети опять приступ, — спросила Нина, входя в комнату?
— Я бы с удовольствием, Нин, но — ни капельки, — развела руками хозяйка.
— Ой, извини, — смутилась Нина, — я не знала, что ты не одна.
Нюрка быстро оглянулась. На столе рядом с дымившейся пепельницей лежала серая мужская фуражка с огромным козырьком.
Нина хлопотала на кухне, возвращалась в комнату, подавала тете то примочку, то капли, то термометр, но что бы она ни делала, из головы все время не выходила серая фуражка с огромным козырьком в квартире Прониной. Нина все время мучительно вспоминала, где она совсем недавно видела эту фуражку, чувствуя, что фуражка ассоциируется с чем-то неприятным и тревожным.
Ребята из соседнего взвода в поиске. У нас же — строевая, стрелковый тренаж, чистка картошки. Одним словом, жизнь идет своим чередом.
Все бы ничего, если бы Веревкин не подпортил мне настроение.
— Тоскуешь? А впрочем, может, и не зря тоскуешь. Говорят, предчувствие — это великая вещь.
К чему клонит — я не понял.
— Чего тебя вдруг на философию потянуло? — спрашиваю его.
— Факт один заставил задуматься. А от факта, как известно, не уйдешь.
В общем, выложил он мне, что Остряков у комбата был.
— А может, и не у комбата, — с издевочкой добавил Веревкин.
Чувствую — вся рота знает о нашем «треугольнике».
…Надо же, что сегодня увидел. Остряков часы ремонтировал.
Мамонова я искал. В учебный класс сунулся, Юрки нет. Хлопнуть дверью хотел — Острякова заметил. Сидит себе в уголочке. Поза какая-то у него странная. Догадался — над часами колдует. К уху поднес, прислушался, разочарованно вздохнул и снова стал ковыряться в корпусе.
— Степанов, ты? — спрашивает. А сам головы не поднимает.
Что отвечать-то?
— Я, конечно, кто же еще.
— Саш, будь другом. В тумбочке футлярчик лежит. Пинцет мне нужен.
Пожалуй, за все время нашего знакомства он впервые назвал меня по имени. Подобные нежности были не в духе сержанта, особенно по отношению ко мне.
Я без труда нашел кожаный футляр Острякова. Мы все знали, что в нем сержант хранит свой хитроумный инструмент.
Взяв в руки футляр, я не удержался от искушения открыть коробку. Чего там только не было! Большинство инструментов я видел в своей жизни впервые. Остряков никому не разрешал пользоваться этими необычными отвертками, пилками, пинцетами, щипчиками. Говорят, что этот «шанцевый» инструмент Остряков сделал сам. А какие у него руки! Вышла как-то у нас из строя кинопередвижка. Советчиков оказалось больше чем достаточно. Судили, рядили ребята, что с ней делать.
— Напрасно голову морочим!
— На металлолом ее пора. Отжила свое старушка.
— Выкрасить да выбросить!
Заместитель командира роты по политчасти лейтенант Костицын вспомнил об Острякове. Сержант в наряде в тот день был.
Остряков долго колдовал над установкой. Брови сержанта то сдвигались на переносице, то на губах его мелькало подобие улыбки, то вновь лицо становилось озабоченным.
— Списать — дело нехитрое, — раздумчиво произнес Остряков.
— Ну разве что из кинопередвижки пульверизатор сделать, — съязвил Пальчиков.
— Вы лучше помогите мне ее до мастерской донести, а там видно будет.
А недели через две мы смотрели учебный фильм. И трудно было себе представить, что блестящую теперь свежей краской киноаппаратуру мы приговорили когда-то к списанию.
…Вот какую штуку я заметил в армии. Не любят здесь лишних слов. Но если руки у тебя золотые и парень ты в общем-то ничего, то будь уверен, уважаемым человеком непременно станешь. А что Острякова у нас уважают, об этом и говорить нечего.
Вообще я часто думаю, как мы мало знаем друг друга… Присмотришься к человеку — и вдруг открываешь в нем что-то для себя неожиданное, словно ты вновь с ним познакомился.
Вот и Остряков. Назвал меня Сашей. Первый раз заговорил по-человечески…
Что это? Искреннее или показное? Может, я к нему придирчив?
— Тебя за смертью посылать, — заметил Остряков, когда я вновь вошел в учебный класс.
Маленькие золотые часики показались мне знакомыми.
— Ты что уставился? Не узнаешь, что ли? — спросил Остряков.
— Нины?
— Да вот отстают что-то. Посмотреть просила.