Они прибыли ночью. Дежурный помощник начальника колонии распорядился поселить осужденных в пятом бараке.
Дневальный ткнул пальцем в полутемное место на верхней койке в углу спального помещения: мол, располагайтесь тут.
Винниченко зверем глянул на дневального, но смолчал. В былые времена его встречали не так. Но ничего, о нем еще услышат.
— Ну, полезай наверх! — подбодрил дневальный.
Винниченко бросил жесткий взгляд на сухопарого старичка. Лицо дневального в желтом свете неяркой лампы казалось совсем пергаментным. Лишь небольшие, глубоко запавшие глазки суетливо бегали по сторонам. И, казалось, ничто не в состоянии ускользнуть от их острого прищура.
«Видать, еще тот!», — подумал Винниченко. Он спокойно, неторопливо, явно стараясь поиграть на нервах у старика, опустил на пол небольшой сидорок.
— Ну-ка ты, фраер, мотай наверх! — негромко, но властно бросил он парню в потертой кепке, нахлобученной на самые глаза.
Тот обернулся, хотел было сказануть что-то, но, увидев в холодных глазах Винниченко выражение, не предвещавшее ничего хорошего, сплюнул в сердцах и стал собирать в мешок разложенные на нижней койке пожитки.
Старик с пергаментным лицом вновь очутился возле Винниченко. Проследив за парнем, взбиравшимся наверх, зло проворчал:
— А ты что, боишься переломиться?
— Слушай, дед, не путайся под ногами, — огрызнулся Винниченко. — Страсть не люблю, когда в мои дела вмешиваются. Мы с Петухом люди свои, договоримся. Да, Петух?
Верхняя койка заскрипела под грузным телом, и оттуда послышалось глухое:
— Да мне что. Мне и здесь неплохо.
— Ну вот, видишь, старый. Я, может, людям добро делаю, — и как-то двусмысленно добавил. — И мне к двери удобнее.
— Ну, насчет дверей здесь ты, милок, забудь.
Винниченко расхохотался:
— Они что, на ночь запираются?
Вместо ответа старик вдруг быстро засеменил к двери — оттуда донеслось:
— А ну, размещайсь быстрее! Ишь, базар развели! Дневальный, почему не на месте?
В наступившей было тишине раздался смех Винниченко:
— Что, папаша, досталось на орехи?
Еще несколько минут в бараке слышалось покашливание, ворчание, тихое перешептывание, скрип кроватей. Но постепенно звуки смолкали, и вот уже послышался тяжелый храп.
Винниченко не спалось… «Откуда она появилась, эта старая стерва? А ведь так здорово все складывалось». Он вспомнил шорох гравия под колесами грузовика. Через несколько минут будет овраг, до самой реки заросший густым кустарником. Более удобного места для побега не найдешь. Винниченко отводит в сторону глаза, но искоса продолжает следить за конвоиром. А тот чем-то поглощен своим.
Поворот… Машину заносит влево, и в следующую секунду он давно рассчитанным движением перемахивает через борт. Бешено вертящимся клубком несется вниз по склону оврага…
Беглец не помнит, сколько, времени провел по всем этим оврагам, кустарникам, болотам.
Наконец, ему удалось подойти к станции. Он уже слышал грохот подходившего состава.
«Откуда она появилась, эта старая стерва?.. Надо же, увидела его у мостка, такой хипиж подняла!..»
Рванулся было бежать, но опер не промахнулся.
Ранение в ногу было легким. Через месяц он бежал из больницы колонии. Но не прошло и двух недель, как его вновь водворили на старое место. За это время Винниченко успел организовать ограбление сберкассы…
Старший лейтенант, начальник отряда, после возвращения Винниченко в колонию попытался усовестить его:
— И когда вы уйметесь? Ведь, считай, всю жизнь — по тюрьмам.
— Каждому свое, гражданин начальник. Мне — на отсидку, вам — воспитывать, — ответил он.
— Эх, Винниченко, Винниченко, ведь если сложить все ваши сроки, будет…
— Две ваших жизни, гражданин старший лейтенант.
— Вот видите, две жизни. А вы за сорок лет успели столько. Неужели вам не хочется жить, как все: без страха, что за вами придут, что вас арестуют?
— Как не хочется! Но не всегда оно получается, как задумаешь.
Винниченко немного помолчал, потом вдруг поднял взгляд и показал на стаю улетающих гусей:
— Смотри, начальник, птичка и та на юг полетела. Осенью птичку домой тянет. Ой, как тянет! — Он усмехнулся, хитро глядя прямо в глаза старшему лейтенанту.
— Готовьтесь в дорогу, — вдруг объявил начальник отряда.
— Что, в новую колонию? — голос Винниченко дрогнул. Не хотелось бы ему этого, хотя знал, что после задержания все равно переведут.
— А куда, гражданин начальник? — спросил он, понимая, что вопрос излишний.
— Прибудете — узнаете.
О том, что ему сидеть в «восьмерке», он догадался уже на вокзале. Выходя из вагона к поданной прямо на перрон спецмашине, он первым делом метнул взгляд, ища глазами название станции.
«Ага, есть»… Но прочитать не успел. Он вдруг заметил, что на прибывшую партию осужденных с каким-то особым интересом смотрит молодая женщина. Что-то в ее облике показалось знакомым. Маленькое симпатичное лицо с большими выразительными глазами. Одета в белый халат, руками придерживает коляску с водой и бутербродами.
«Где я ее видел?» — приостановился Винниченко. Взгляды их встретились. Брови женщины от удивления взметнулись вверх.
— Винниченко, идите! — строго сказал ему конвоир.
На коляску налетели пассажиры.
— Пивко есть?
— Бутерброды с чем?
Уже подойдя к машине, он услышал ее голос:
— Жигулевское, ребятки, жигулевское…
Теперь он точно знал, что это была Нюрка. И открытие обрадовало его: хорошо, что есть здесь свой человек.
«А вдруг она меня не узнала?» И он тут же пожалел, что во время последней встречи не назвал ей своего подлинного имени.
«А что, если Нюрка попытается выйти со мной на связь? Да, непременно будет меня искать. Значит, надо ждать…»
Всю жизнь он ждет. Ждет ареста, ждет суда, ждет приговора, ждет амнистии.
В конце каждого ожидания — свой рубеж. Рубеж обрывает надежду, чтобы породить новую, которая оборвется также, как оборвалась предыдущая… Нюрка — еще одна надежда. Еще одни рубеж.
«Так… Значит, он только что был в бегах. Посмотрим, что это вообще за птица и к кому он так торопился. Только ли сберкасса за ним?»
Вот уже сутки Никитин находился в колонии. Капитан Кошельков сразу предупредил его:
— Винниченко по-своему личность среди осужденных выдающаяся.
С этими словами Кошельков положил перед Никитиным три пухлых тома.
— Да, солидная литература, — без всякого энтузиазма заметил Никитин.
— Что же, не буду вас отвлекать. Да и дел много.
Кошельков ушел, а Никитин долго еще сидел, погруженный в мысли, очень далекие от красных картонных папок. Все получалось как-то нескладно. И даль страшная, а ведь Наташе сказал: «Совсем рядом…», и дело сложное, а обещал через неделю вернуться, говорил, что сразу же позвонит, но связи-то вторые сутки не добьешься!.. Он устало провел рукой по глазам и развязал черный шнурок на первой папке. Чем дальше он перелистывал страницы пухлого тома, тем с большим интересом вчитывался в строчки документов.
Он давно пришел к выводу, что в деловых бумагах, справках, характеристиках перед изучающим их встает нередко образ человека, не менее яркий, чем на страницах какой-нибудь повести. Он даже как-то сказал об этом Наташе. Она только рассмеялась в ответ, но, пожалуй, согласилась с ним. А сейчас он, перелистывая страницы дела Винниченко, лишний раз убеждался в своей правоте. Биография осужденного изобиловала такими фактами, которые свидетельствовали о его «вольнолюбивой» натуре, о его настроениях и характере вообще. Бумаги рассказывали и о том, что Винниченко твердо намерен остаток дней своих провести на свободе. Правда, путь честного труда к этой свободе его абсолютно не устраивал. Ибо такой путь требовал того, к чему Винниченко меньше всего был готов. Слово «труд» всю жизнь вызывало у него крайне отрицательные эмоции. Однако годы, проведенные в заключении, не прошли для него бесследно. Постоянная настороженность, страх со временем выработали в нем почти безошибочное чутье. Он неплохо разбирался в людях. Ловкий, жестокий, лишенный каких-либо общечеловеческих принципов, он умело пользовался неизвестно где и когда приобретенной начитанностью, ловко жонглировал фразами и даже умел быть обаятельным.
Будучи инициатором многих преступлений, он тем не менее ни по одному делу не проходил в качестве главного действующего лица. Так было и с Сусуманским делом.
После отбытия срока наказания в 1954 году Винниченко не поехал в Москву, а решил «подзаработать» в Магаданской области. Места знакомые. А главное — осело тут немало его дружков и «должников», как он их называл. К одному из них Винниченко и заявился в Сусумане:
— За должком пришел! — небрежно бросил он вместо приветствия.
Зиберман, уже пожилой, лысеющий человек, изменился в лице. Он не хотел больше тюремной жизни. И без того хватил ее сполна.
Винниченко хорошо знал жизненный «путь» Зибермана. В 1932 году за участие в грабеже тот получил десять лет. Вышел незадолго перед войной. В сорок первом снова дали три года. После отбытия срока недолго гулял на свободе. Судили его сразу по трем статьям — 107, 108 и 109 Уголовного кодекса. Схватил семь лет. Освободился и опять попался по статье «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества». Получил десять годков. В пятьдесят четвертом был амнистирован. Обзавелся семьей, родилась дочка.
И вот эта встреча.
— Не забыл моей щедрости, мальчик? — на лице нежданного пришельца обаятельная улыбка.
Ту ночь Зиберман хорошо помнил. Случилось это в начале пятидесятого. Винниченко среди воров был в авторитете. В своих цепких руках он прочно держал все нити воровской касты.
В подвале они до одурения резались в карты. Винниченко играл редко. Но ни одно сборище не проходило без него. Обычно он садился в старое, изрезанное бритвами кресло, которое когда-то стояло в кабинете начальника колонии, а позже было выброшено на свалку и затем кем-то притащено сюда. Дымя толстой «козьей ножкой», Винниченко наблюдал за игрой. Он чувствовал здесь себя полновластным хозяином. Все споры обрывались, едва он произносил свое слово.
Зиберману везло до тех пор, пока он не начал однажды игру с Зубром. Зубр — остроносый, плюгавый, с мутными осоловелыми глазами типчик, перемигнулся с Винниченко и предложил:
— По банку?
Зиберман удивился: Зубр плохо играл и чаще других оставался в проигрыше, отчего служил предметом общих насмешек. Но всякий раз при виде карт или водки весь начинал дрожать, зрачки глаз сверкали в лихорадочном блеске. Он готов был отдать себя в жертву и сам в любую минуту мог из жертвы стать палачом — только бы метнуть разок-другой!
— Девятка треф! — обрадованно взвизгнул Зубр. Ему подвезло, как никогда. В считанные минуты Зиберман остался без гроша, но уже не мог остановиться и заложил деньги своего соседа по бараку.
— Девятка треф! — торжествовал Зубр.
Зиберман не верил своим глазам. Глотнул из подставленной кем-то кружки. Не то от сильного волнения, не то от выпитого сознание его помутилось:
— Ставлю на все гро́ши бригады! — прохрипел он.
Даже на лице невозмутимого Винниченко, кажется, дрогнул мускул. Давно так лихо никто не ставил.
Перед рассветом Зиберман оказался в полнейшем проигрыше. Сладостное опьянение прошло. Голова раскалывалась, в сердце росла тревога: неужели сегодня расплачиваться?!
Но неожиданно Винниченко положил ему руку на плечо:
— Вот что, мальчик, нравишься ты мне… А тебе на такое дело идти — верная смерть… Я за тебя в этот раз плачу.
Зиберман благодарно посмотрел на главаря. А потом много дней мучился сомнениями, почему за него вступился Винниченко? Что задумал главарь?..
И вот теперь час расплаты настал. Винниченко пришел за долгом.
«Что он потребует от меня?» — терзался мыслями Зиберман.
Но Винниченко пока требовал немногого: усердно работать и любыми путями устроиться на приемку золота от старателей.
На сердце сразу полегчало. Выходит, Винниченко нужно золотишко. За это дело, пожалуй, взяться можно…
А потом все завертелось как во сне.
…Никитин держал в руках приговор по делу Зибермана. Капитану не раз приходилось читать такого рода бумаги, и всякий раз он испытывал одно и то же чувство, которое трудно было объяснить словами. Но оно не было чувством удовлетворения, мести, хотя именно ему, инспектору уголовного розыска, очень часто доводилось лицом к лицу сталкиваться с тяжкими преступлениями. В поисках провинившихся приходится рисковать жизнью, затрачивать бесконечное количество времени и сил. Приговор всегда заставлял его думать о чьем-то жизненном итоге, о логическом завершении поступков, влекущих за собой неотвратимость наказания. И сейчас, читая лежавшую перед ним бумагу, он испытывал подобное же чувство.
«В промывочный сезон 1957 года, в сентябре месяце начальник участка № 1 Галанов поручил Зиберману производить прием золота от старателей прииска. Принимать золото от лиц, не имеющих допуска к старательской добыче, и от заключенных Зиберман не имел права. Поскольку приемщики, в том числе и Зиберман, выплачивали деньги за сданное золото непосредственно при приеме, а количество сданного золота ничем не ограничивалось, все лица, не имеющие допуска, но хранящие у себя незаконно приобретенное золото, были заинтересованы сдавать его даже по цене ниже приемной. Этим воспользовался подсудимый Зиберман.
За период своей работы по приему золота с 7 сентября по 6 октября 1957 года Зиберман систематически скупал золото от заключенных, работающих в то время на прииске, и выплачивал им ниже приемной стоимости за каждый грамм. Разницу Зиберман присваивал.
Для того, чтобы скрыть свои незаконные действия, Зиберман ставил в ведомости не подлинное количество сданного старателями золота, а намного увеличенное. Соответственно возрастала в ведомости и якобы выплаченная сумма денег. В действительности старатели получали деньги за фактически сданное золото, а разница между количеством, принятым от старателей и записанным в ведомость, пополнялась Зиберманом за счет золота, купленного у заключенных.
Всего за время работы приемщиком подсудимый Зиберман присвоил из авансированных ему средств крупную сумму. Имея эти деньги, подсудимый Зиберман до конца промывочного сезона 1957 года скупал у неустановленных судом и следствием лиц драгоценный металл без занесения в ведомость и присваивал его.
25 августа 1958 года во время обыска у Зибермана было обнаружено и изъято золота на общую сумму 585549 рублей. Вина Зибермана подтверждена также фактом попытки, продать часть присвоенного золота неустановленному лицу».
Неустановленным лицом, чье имя тогда Зиберман скрыл от следствия, был Винниченко. За золотом всегда приходил только Зубр. А самого главаря Зиберман больше так и не встретил. Вскоре Винниченко и Зубр были арестованы по обвинению в какой-то мелкой краже и получили по три года. Зиберман — пятнадцать лет.
В одном из документов промелькнула фамилия, на которую Никитин сразу не обратил внимания. И только когда на глаза снова попалась все та же фамилия — Серов, Никитин вспомнил свою встречу на вокзале с Леоновым. Сейчас он старался представить себе лицо, изображенное на фотографии, которое Леонов показал ему на перроне.
«Интересно! Значит, они связаны? Постой! Винниченко только прибыл в колонию, а Серов здесь уже несколько лет?! Успели ли они встретиться?»
На работу Винниченко не вывели. Подтянутый рыжий прапорщик смерил его скептическим взглядом:
— Почему не подстрижены?
И дал знак рукой — в сторону.
Винниченко с трудом сдержался, чтобы не вскипеть. Он негодовал: ну и порядочки пошли! Не подстрижен — не разрешают вывод. И кто? Обыкновенный дежурный контролер! «Перевелись жиганы, — подумал он. — Перевелись!»
Из состояния задумчивости его вывел голос все того же прапорщика:
— Фамилия?
— Винниченко.
— Отвечайте по всей форме! — недовольно произнес контролер.
— Осужденный Винниченко Николай Иванович. Статья 109, часть первая.
— Вот что, Винниченко, идите в парикмахерскую. Если успеете привести себя в порядок, я разрешу вам выйти на работу.
— Уедут же, гражданин начальник!
Прапорщик уже раздраженно прикрикнул:
— Говорят вам, спешите!
Винниченко побежал в парикмахерскую… «Вот времена, я должен рваться на работу… Я, Николай Винниченко!»
Подходя к маленькому приземистому бараку, где располагалась парикмахерская, Винниченко вдруг остолбенел. Из барака вышел и направился к мастерской человек, который ему был давно и хорошо знаком.
Чудак, и чего он на меня обиделся? Сижу вчера с ребятами в караулке — только что сменился.
— Чаек будете? У меня к нему кое-что имеется, — Остряков достал из ящика, в котором нам приносят «дп», большой кусок шпига.
Есть не хотелось. Жарища на улице страшная. Кваску бы холодненького, а Остряков тут со своим чаем.
Смотрю, мой Мамонов глаз от шпига не отрывает. Но Острякова побаивается, да и при нас первым начинать неудобно. Вообще-то парень он хороший, Только еще совсем зеленый. Нет и трех месяцев, как он с нами. И нравится Юрка мне. Правда — застенчив. Прямо не парень, а красная девица. А я, как назло, ничего поделать с собой не могу, люблю подшучивать. Вот и вчера в караулке дернул же меня черт…
— Чего ты, не стесняйся. Нажимай, — и Остряков пододвинул сало Мамонову.
Я-то знаю, отчего аппетит у него волчий: от обеда Юрка отказался. Жара, наверное, подействовала, а может, устал. Ну, я и не выдержал:
— Юрк, как твоя фамилия? — подначиваю, хотя, конечно, отлично знаю, как его фамилия.
Мамонов непонимающе таращит на меня свои большие девичьи глаза.
— Ну, как фамилия? — спрашиваю.
— Мамонов, — растерянно произносит он. А я едва сдерживаюсь, чтоб не расхохотаться. Чувствую, что меня уже заносит:
— Мамонов, значит… Ма-мо-нов. Ну, проницательные были твои предки, если тебе такую фамилию дали.
— А что? — уже совсем растерянно спрашивает Юрка, но не перестает бойко двигать челюстями — шпиг все-таки Борисюк выдал что надо!
Я неторопливо приподнимаю подушку и достаю небольшую зеленую книжицу. В караулке становится тихо. Ловлю на себе любопытные взгляды Острякова. Где-то проносится мысль, что не миновать мне четвертого наряда. Ну и черт с ним!
— Так вот слушай, друг Мамонов, что о тебе пишут: «Мамонов, Мамон — древнерусское нецерковное имя. Его производят от тюркского «мамон», или «мамун», — «скромный», «кроткий». В некоторых диалектах (например, владимирских) «мамон» означает «брюхо, желудок»… Были поговорки: «Мамон набивать», «Мамон гнетет, так и сон неймет».
Мамонов перестал жевать. «Не поперхнулся бы», — подумалось мне. Смотрю, у сержанта облачко по лицу пробежало.
— Мамоном могли прозвать толстого, ненасытного человека, — продолжаю читать.
Ребята хохочут:
— Ну-ка, найди там про меня!
— А про мою фамилию есть что?
Но всех перекрыл бас Махотина:
— А ну-к, давай про мою фамилию, чего там?
К общему удовольствию всех собравшихся отчеканиваю:
— Махотин, Махоткин, Махота, Махотка — малютка, значит.
Хохот такой, что стены караулки трясутся. Здоровый Махотин подходит ко мне.
— Дай-ка сюда.
Берет в свои лапищи книжечку «Русские фамилии» и причмокивает языком:
— Ишь ты. Это же надо!
— Ты чего это там ищешь? — спросил я. — Сразу предупреждаю, моей фамилии там не найдешь.
— Далась мне твоя фамилия… Та-ак.
— Вы знаете, кого он ищет? — вдруг произнес Пальчиков. — Не иначе, как девичью фамилию тещи.
Махотин даже засиял от удовольствия:
— И в кого ты такой сообразительный?
Он принялся что-то было читать про себя, но все в один голос закричали:
— Давай вслух.
— Щурова. Щур — небольшая певчая птица из семейства вьюрковых, — громко прочитал Махотин.
— Птичка, значит! — не унимался Пальчиков.
— Чего это с тобой? — вдруг спросил меня Абашидзе.
А мне уже было не до смешков: «певчая птица…»
Как у него все ладно получается. Письмо придет — всему взводу читает. А уж о фотографии я не говорю. Нет ни одного в роте, кто бы не видел его Ларисы. Вроде и девчонка какая-то обычная, рядом с ним совсем пигалицей кажется. И хоть бы кто улыбнулся, хоть бы кто пошутил. Не-е, не потому, что Махотин пятак в пальцах сгибает, просто понимают все, что это у него настоящее.
Остряков, ну и черт же, прямо мысли читает:
— Балагур ты, Степанов. Ты когда-нибудь серьезный бываешь?
Бываю, товарищ сержант. И чаще, чем вы думаете. Например, к вашим прогулочкам в дом комбата я очень серьезно отношусь.
А серьезно ли?..
С Мамоновым на посты выходим в одну смену. Впереди Остряков, за ним Юрка, за Юркой — я. Замыкающий Махотин. Чувствую, Юрка дуется на меня.
На первый пост он идет впервые. Надо сказать, чтобы оружие проверил, иначе врежет ему Остряков. Вообще хочется для Юрки сделать что-то приятное. Нет, не потому, что меня сегодня в караулке «занесло». Я уже давно заметил, что первые месяцы по-разному переносят ребята. Труднее всего таким, как Юрка. Особенно под началом Острякова. Может, ему по форме полагается «втыки» нам делать. Но ведь к этому надо привыкнуть…
Полосатый грибок. Граница сектора.
— Юрк, — шепчу, — на КСП хорошенько смотри. Иначе вернет Остряков, по новой осматривать будешь.
Вижу, он не отрывает глаз от полосы. Значит, понял… Юра украдкой бросает на меня потеплевший взгляд.