В Михайловку ехали в насквозь пропыленном «газике». Разбитая лесовозами и тяжелыми самосвалами дорога петляла между стволами огромных, в три обхвата, сибирских сосен.
— На дальнюю точку будем заезжать, товарищ лейтенант? — слегка растягивая слова, спросил сидевший рядом с Никитиным русоволосый, круглолицый солдат. В голосе его слышался волжский говорок.
— Нет, Степанов, сегодня, видно, не придется. Нам надо еще успеть на лесной кордон.
— Скажите, дальняя точка — это не та, что в ста километрах от Светлозерска? — вмешался Никитин. — Я был там в прошлом году.
— Нет, товарищ капитан, это совсем в других краях, — ответил солдат.
— Доставляет нам эта дальняя точка много неприятностей, — произнес Леонов и, кивнув на солдат, добавил: — А вот они другого мнения. Им она нравится. Интересно, говорят, службу там нести. Не так ли, ребята?
— Да… Там некогда ворон ловить, — засмеялись солдаты.
Паренек с волжским говорком оказался оживленнее всех.
— Он у нас там недавно крещение принимал, — посмотрел в его сторону лейтенант.
— Ну и как? — спросил Никитин солдата.
— Ничего, нормально.
— Это он так говорит «нормально», а ведь признайся, волновался, когда впервые отправлялся на точку?
…Он, Степанов, отлично помнил свою первую поездку на дальнюю точку.
Старшина смотрит на Сашку испытующе:
— Запоминайте, Степанов. Первым делом вы ищете водителя Арбекова и присылаете его ко мне. А потом в столовой получите термосы с пищей. Отвезете обед на дальнюю точку.
— Есть отвезти обед на дальнюю точку! — образованно произнес Степанов.
Дальняя точка — объект, который охранял снаряженный от их роты караул. В него отбирали наиболее подготовленных солдат, чаще всего второго года службы. Возвратившись из наряда, они делились новостями. Слушать «старичков» было интересно, и после этих разговоров появлялось желание самому побывать там. Кое-кому из первогодков это уже удалось. Скажем, все тому же Эргашеву.
И вот сейчас, когда старшина приказал Степанову готовиться к поездке на объект, Сашка заволновался. Но свои чувства попытался скрыть. Козырнул и побежал разыскивать Арбекова.
Арбекова он нашел на волейбольной площадке.
Узнав, что его вызывает старшина роты, тот, желая перед Сашкой подчеркнуть свою независимость, небрежно бросил:
— Опять на дальнюю точку. А с кем поеду? Не с тобой ли, паря?
— С Эргашевым и со мной, — ответил Степанов, давая понять Арбекову, что это задание он воспринимает как самое обыденное. — Жаль, билеты в кино пропадают.
— Хохмач, ты, Степанов. Ладно, — махнул рукой Арбеков, — двигай, товарищ, пока на инструктаж к Борисюку…
— Уже получил инструктаж.
— Тогда ищи Эргашева, не то, боюсь, мы на дальнюю точку опоздаем.
Назначив Эргашева старшим, прапорщик Борисюк разрешил выезд…
— Ну, как вас прокатить: с ветерком, в утруску или чтобы после обеда не растрясло? — спросил Арбеков. И, не дожидаясь ответа, включил стартер, выжал муфту сцепления, и грузовик рванулся, поднимая за собой клубы сизой пыли.
— Ты не очень-то гони, — видя, что Арбеков хочет блеснуть перед ними своей виртуозностью, произнес Эргашев.
Арбеков разогнал автомобиль и, не переключая передачи, пошел на подъем.
— Не проскочишь, — сказал Сашка.
— Это я-то?!
— А кто же еще?
— Ну, гляди и мотай на ус: Арбеков слов на ветер не бросает. Уж я тебе точно говорю.
Глаза шофера загорелись азартом. Он будто слился с баранкой, стал одним целым с натруженно ревущим двигателем. И только когда выскочил на бугор, обнажил в улыбке свои ослепительно белые зубы:
— А ты, Степанов, из молодых да ранний, — уже дружелюбно заключил он. — Понимаешь толк в вождении, верно заметил, что без переключения передачи тут не пройдешь. Это только я такой.
— Оно и видно, что ты, — проворчал Эргашев.
Но не обращая внимания на слова Эргашева, Арбеков, явно довольный собой, снисходительно поинтересовался у Сашки:
— Шоферил?
— Почти.
— А-а, мотористом, наверное, работал?
— Было время — и мотористом, и прицепщиком, и трактористом.
— Ну, последнее уже нам ближе. А ты, паря, ничего. Эт точно. Коль Арбеков сказал, так оно и на самом деле есть.
— Ты, видать, дорогу эту здорово изучил? — сказал Сашка.
— Эт точно. Не каждый столько ездил, сколько я. Чтобы побывать на дальней точке, нужно тридцать бачков каши съесть, двести восемьдесят килограммов хлебушка слопать.
Отчужденность прошла. Арбеков, будучи человеком разговорчивым, любил, чтоб его слушали. А Сашка, хоть и сам за словом в карман не полезет, слушать умел.
— До чего преступный мир к транспорту охоч! — покрутил головой водитель. — Как мухи на мед… Знал я одного парня. «Старичком» уже был. Так вот, оставил он машину без присмотра. А субъект один нырь в кабину, запустил двигатель и дал тягу. Хорошо, что его вовремя солдат заметил. Михнев по фамилии. Выбежал на дорогу, а преступник на него прет. Бандюге-то терять нечего… После мне Михнев рассказывал: такая, говорит, злость меня взяла, аж зубами заскрежетал. Ведь уйдет, сволочь! И видит вдруг конягу под седлом…
— Как, обыкновенного коня? — перебил Сашка.
— Конечно, обыкновенного. Четвероногого. Один работник колонии на нем приехал.
— Не знаю, чего уж там задумал Михнев — то ли догнать машину на лошади, то ли перерезать ей путь…
Эргашев засмеялся:
— Одной лошадиной силой пятьдесят сил хотел взять?
Арбеков не обратил внимания на эти слова.
— Михневу, правда, повезло — дорога ухабистая. Никак грузовику не разогнаться. Зато обочиной можно — аллюр два креста!.. Но чувствует Михнев, не догнать…
Арбеков резко затормозил. Впереди, заняв почти всю дорогу, плелась телега, запряженная пегой лошадью. Объезжая старика, шофер не удержался, чтобы не высунуться из кабины и не крикнуть возчику:
— Отец, может, помочь?
Старик сердито погрозил кнутом, что-то прокричал в ответ. Но Арбеков уже не слышал. Грузовик вновь набирал скорость.
Степанов с нетерпением ждал, когда Арбеков продолжит свой рассказ. Он и сам не знал почему, но случай с Михневым крепко впечатался в его мозг. Как только Арбеков вновь свободно откинулся на сиденье, Степанов тут же спросил его:
— А дальше?
— Дальше? Так про что это я?
— Михнев обочиной гнался за машиной, — напомнил Сашка.
— Так вот, — продолжил Арбеков, — тут Михневу мысль пришла: обхитрить бандюгу. И рванул напрямик к мосту. Только туда подскочил, а грузовик тут как тут. Прет на бешеной скорости! Михнев поравнялся с бортом и перекинулся в кузов. Сейчас бы, наверное, и не смог такой трюк отчебучить, непременно бы гробанулся. А тогда ловко это у него вышло.
Арбеков часто отрывал руку от баранки, жестикулировал, и Эргашеву начинало казаться, что это добром не кончится. Но Арбеков был водителем что надо. За разговором незаметно доехали до места назначения.
И хотя Арбеков в дороге много другого рассказывал, Михнева Сашка забыть не мог. Стоило ему только закрыть глаза, как он видел бешено несущийся грузовик, перекошенное яростью лицо и цепкие руки, словно приваренные к рулю. Он мысленно ставил себя на место Михнева и спрашивал самого себя: «Смог бы он, Сашка, устоять перед мчавшейся на него машиной, выдержал бы взгляд маленьких, злобных глаз, сумел бы на полной скорости совершить подобный прыжок?..»
Дальняя точка впечатления на Степанова не произвела. Маленькие светленькие домики, где жили работники колонии, вплотную подбегали к забору с колючей проволокой, по его периметру на вышках несли службу часовые. Все было буднично, как и на других точках, где Степанов уже побывал.
Начальник караула, сержант из соседнего взвода, встретил Эргашева радушно. И вдруг:
— С новеньким приехал? — взглянув на Сашку, почему-то недовольно спросил сержант и, уже обращаясь к Степанову: — Служба у нас трудна тем, что здесь, — кивнул он в сторону зоны, — не совсем обычные осужденные. По нескольку судимостей у каждого. Тут всякое может произойти. А посему сами понимаете, новичков сюда не назначают без тщательной подготовки.
А потом настал час, когда Степанов получил право заступить здесь на пост. Только теперь дошел до него весь смысл слов начальника караула: «Тут всякое может произойти». Действительно, всякое…
В тот же день начальником караула был сержант Вострецов. Он придирчиво проверил, как Степанов знает свои обязанности. Но, кажется, остался доволен ответами, потому что приказал зарядить оружие и повел на пост.
Сменил Сашка рядового Абашидзе, невысокого молчаливого паренька. Лицо у него золотистое, будто Абашидзе только что переболел желтухой. Он служит со Степановым в одном взводе. Тихий, застенчивый, придет со службы и скорее за свою записную книжку. Стихи сочиняет. Их даже дивизионка печатала. Ребята зовут его «поэтом».
Сейчас Сашка на Абашидзе смотрел с ухмылочкой. Лицо солдата непроницаемое, будто бы это не человек, а робот. Ни одного лишнего слова не произносит. Все строго, точно по Уставу.
— Ты за мастерской присматривай получше, — все-таки добавил Абашидзе, уходя на обед.
Высокий забор с карнизом из колючей проволоки. Аккуратные таблички: «Стой, запретная зона!» Вправо сто пятьдесят и влево семьдесят метров — Сашкин сектор. Сейчас Степанов здесь хозяин. «Часовой — живой труп, завернутый в тулуп», — любит острить Пальчиков. Но Сашка знает, что это пустое зубоскальство. Когда возьмешь в руки автомат, примешь под охрану пост, сразу начинаешь понимать, какая мера ответственности на тебя возложена.
Часовой — лицо неприкосновенное. Права у него большие. А обязанностей не перечтешь. Разговаривать, курить, читать, сидеть — все запрещено часовому. И остается — быть начеку, ничего не упустить, все слышать, все видеть, а потребует обстановка — не робеть.
Когда Сашка пришел служить в войска, ему казалось, что его служба, как в детективных фильмах, будет настолько насыщена острыми ситуациями, непрекращающимися схватками с преступниками, что и часа без них не проживешь. Однако шли недели и даже месяцы, а лично ему так и не довелось участвовать в настоящем деле. Напротив, все показалось однообразным, обыденным. И люди, которых он конвоировал, не внушали опасения. И если от сослуживцев слышал — вон тот долговязый замешан о воровстве, а щупленький старичок — бородка острая, как у козла, — особо опасный преступник, то в это не хотелось верить: уж больно они обычно выглядели и своим видом не внушали тех чувств, какие должны были соответствовать их делам. И порой даже их становилось жалко. Обыкновенные люди. Тем более, что многие в один голос заявляли:
— По ошибке я тут. Не повинен ни в чем. Меня зря сюда засадили…
Прапорщик Борисюк частенько говорил:
— Вы всяким этим присказкам не верьте. Тот, кто действительно осознал свою вину, никогда не станет валить всю грязь на другого.
Но лично Сашке не приходилось сталкиваться с подобными людьми. Может быть, потому, что если что-то серьезное и случалось, то случалось это, как правило, здесь, на дальней точке, где Сашке до сих пор еще не доводилось бывать.
Хоровод аккуратных домиков окружал залитую солнцем площадь, по которой сновали, куда-то спеша, фигурки людей, казавшиеся с вышки какими-то маленькими. Неужели это о них рассказывал рядовой Виктор Кочура:
— Вместе с дежурным контролером мы осматривали территорию объекта. Остановились возле бани. Не работала она в тот день. Зашли, значит, мы проверить подвальное помещение. Я вниз пошел, а старший сержант Пеникасов наверху остался. Темнотища. Сырость. Холод. Фонариком вожу, подвал осматриваю. Вдруг вижу комок свежей земли. Вот это да! Кричу наверх контролеру, чтобы зашел. Мы решили, что из подполья ведется подкоп. Долго искали и, наконец, нашли лаз за большим плесневелым столбом…
Степанов перевел взгляд с мастерской, за которой посоветовал наблюдать Абашидзе, на раскинувшуюся рядом рощицу.
Солнце было в зените. Тени деревьев стали совсем короткими. Сашка с детства очень любил лес, его запахи, многоголосье птиц. Сейчас же лес тихий, и вовсе не верится, что он может быть иным, способен таить в себе опасность.
Внимание Степанова привлекла группа осужденных. Сбившись в кучу, они кричали, размахивали руками. Но в чем дело, Степанов никак не мог понять. Единственное, что ему удалось расслышать, была фраза, брошенная дежурным контролером:
— Опять бузит Винниченко.
К вышке Степанова спешил Абашидзе.
Я будто другими глазами, откуда-то со стороны гляжу на самого себя. Чувствую, что-то во мне изменилось. Точно стал я другим. Наверное, все-таки служба сказывается. Несерьезный я какой-то был. Костя Онищенко из армии пришел, ну, понятное дело, девчонки сразу же на него свои стрелы направили. Смотрю, и Валька моя по вечерам на танцы зачастила. Девка она, честно скажу, симпатичная, нравилась мне тогда. И не только мне.
Костя тоже парень не промах. В первый же вечер к ней подкатился. А я, как бы невзначай, Валю за талию и в щечку ее. От удивления Костя даже рот раскрыл, а потом эдак с усмешечкой:
— Саньк, я вижу, ты время здесь зря не терял…
Ответить я не успел. Валька, ну и характерец, мне с размаху по щеке — хлобысь, и бегом через веранду. Тогда, что и говорить, дурака свалял. По-детски все вышло. Теперь бы сделал, как надо… А как надо? Черт его знает.
Смотрю на Острякова. Вот он как-то умеет. Есть в нем что-то мужское, настоящее. И ровность какая-то. Наверное, таких, как он, девушки должны любить.
А я? Помню проводы в армию. Почти до утра проговорили с Валей. Ведь все, что я сказал, от сердца шло. Верил я в это. Лучше Вали для меня никого не было. А теперь, что же? Стопка писем на тумбочке все растет и растет, а я давно не пишу. От того, конечно, что рядом появилась Нина.
Нина… И сразу же — Остряков. Хотя, если вот так разобраться, ну и что из этого, что он на нее виды имеет? Подумаешь, сержант!! Здесь — слово за Ниной.
…«Будете в увольнении, заходите». Это вложено в томик стихов Недогонова. Надо же, книгу передал мне сам Остряков!
И я решил: в первое же воскресенье буду у Нины… Правда, как-то немного неловко. Все-таки она — дочь комбата. Удобно ли всякому рядовому соваться к нему а дом?.. Ладно, доживем до воскресенья!..
Все же рискнул:
— Товарищ сержант, разрешите уволиться!
А у самого сердце екнуло: вдруг откажет. Что ему стоит — как-никак командир отделения.
Нет, разрешил… За что его уважаю, не мелочный он.
Увидев меня, Пальчиков даже присвистнул:
— Интересно, куда это ты, Степанов? Слушай, не влюбился ли ты?
— Сгинь и не каркай! — цыкнул я на него.
— Исчезаю, исчезаю. Но лично я желал бы…
Мне совсем не хотелось слушать Пальчикова — знать, чего он лично желает и чего не желает.
Вот и домик, обнесенный штакетником.
Я только в калитку, а навстречу — комбат. Перетянутый ремнем. Значит, на проверку службы.
Увидев майора, я отскочил в сторону, уступая ему дорогу. Тот на минуту приостановился и вдруг протянул руку:
— Проходите, вас ждут.
Нина и в самом деле ждала:
— Мне Виктор говорил, что вы должны прийти.
Я хотел спросить, какой Виктор, но повернулся и остолбенел. В углу, возле журнального столика, углубившись в «Огонек», сидел Остряков…
В подразделение мы возвращались вместе. Шли молча. И когда были почти у ворот военного городка, Остряков негромко спросил:
— Она тебе нравится?
— Вы, как я понял, тоже к ней не равнодушны?
Сержант не ответил. Да я и не горел желанием продолжать этот разговор. Теперь я твердо уверовал, что Остряков крепко стал у меня на дороге…