Никитин появился на вокзале за десять минут до отправления скорого поезда «Москва — Лениногорск». Билетов уже не было. Тогда Никитин просунул в окошко кассы свое удостоверение. Это он делал редко и неохотно. Однако другого выхода не было.
— Девушка, мне крайне необходимо уехать этим поездом. Любое место, согласен даже на крышу.
— Одно место на крышу, раз вы так просите, я вам найду. Не упадете? — улыбнувшись, спросила кассирша, заполняя билетный бланк.
Вопрос о командировке решился буквально в последнюю минуту. Начальник райотдела, вызвав к себе Никитина, сказал:
— Придется, Сергей Владимирович, вам срочно выезжать. Вашим делом заинтересовалась городская прокуратура. Очень просят форсировать.
«Все-таки Воронцов настоял. Уже и по инстанции доложили. Нет бы самому поехать. Это же его прямая обязанность…»
Полковник встал, обошел письменный стол и сел в кресло напротив Никитина.
— Ругаете Воронцова, что он не едет?
— Ругаю, товарищ полковник.
— И напрасно.
— Собственно, это дело ведет прежде всего следователь прокуратуры. Значит, ему, Воронцову, и надо бы ехать.
— Знаю, Сергей Владимирович, и вот следователь прокуратуры, на которого вы без основания сердитесь, как раз выехать не может.
«Мало ли, выехать не может. Как будто у меня своих дел нет. Уж кто-кто, а вы, товарищ полковник, знаете это прекрасно».
Полковник между тем продолжал:
— Воронцову поручено новое дело. Оно на контроле у Генерального прокурора. А кроме того, — начальник отдела как-то странно посмотрел на Никитина, — а кроме того, Воронцов считает убийство в Дачном совсем не таким уж простым делом. Как вам известно, и я разделяю это мнение. Но я не об этом. Я хотел вам сказать, Сергей Владимирович, что Воронцов очень верит в вас.
Полковник улыбнулся:
— И это мнение я тоже разделяю. Так что поезжайте. Путь вам предстоит не близкий, и работа действительно сложная. Кстати, как чувствует себя Наталья Сергеевна?
— Без изменений, — сухо ответил Никитин.
— М-да, — задумчиво произнес полковник. — Я, конечно, понимаю ваше состояние, Сергей Владимирович, но сделаю все возможное, чтобы помочь вам устроить Наталью Сергеевну в клинику профессора Василенко.
Конечно, можно было бы выехать и ночным поездом, но тогда при пересадке на местную узкоколейку он потерял бы целые сутки.
Сидя в вагоне, Никитин не переставал думать о Наташе. Правда, его успокаивало то, что операция отменялась, по крайней мере, на ближайшее время.
Никитин улыбнулся про себя. Вспомнил, как дверь ему открыл низенький, суетливый, белый как лунь старикашка, бородка клинышком, точь-в-точь такой, каким представлял себе профессора Сергей. Почтительно поздоровавшись, Никитин торопливо произнес:
— Профессор, я за вами.
— Во-первых, молодой человек, вытрите ноги и проходите в комнату. Согласитесь, порог — не самое удобное место для разговоров. Во-вторых, я не профессор. И поэтому вы, как я предполагаю, приехали не ко мне.
Сейчас Никитин едва не расхохотался, представив себе, какое глупое выражение лица, наверное, было у него в ту минуту.
Между тем старикашка, приказав ему сесть, крикнул куда-то в комнаты:
— Матвей, товарищ, наверное, к тебе!
Старичок обернулся.
— Ученые степени, молодые люди, — заговорил он добродушно, — это удел ваш. Мы же — практики. Я, дорогой мой, пятьдесят лет практикую. Представляете себе — полста лет в белом халате…
— Ну что? — вдруг услышал Никитин. — Отец вас совсем заговорил?
По коридору шел гигант двухметрового роста, косая сажень в плечах. Он был приблизительно одних лет с Никитиным и скорее походил на токаря-профессионала, но уж совсем ничем не напоминал крупного ученого.
— Матвей Абрамович, — сказал он, протягивая Никитину огромную ладонь…
Всю дорогу от профессорской квартиры домой Андрея не покидало какое-то чувство недоверия к этому жизнерадостному здоровяку, с которым ассоциировалось скорее веселое молодечество, чем данная совсем не многим способность проникать в тайну самых сложных недугов и выдвигать смелые, нестандартные способы борьбы с ними.
Наташа рядом с ним казалась совсем крохотной. Он почувствовал, как она растерялась, и читал в ее глазах вопрос: «Ты кого мне привез?»
Но уже через несколько минут и он, и Наташа поняли, что не зря так долго добивались встречи с профессором Красновским.
В памяти Сергея остались не только слова, но и интонация, с которой они были сказаны:
— Оперировать… И чем скорее, тем лучше. Завтра же известите меня о своем решении.
Теперь он досадовал и на Наташу, и на тещу за то, что жена так и не позвонила профессору, поддавшись уговорам матери. Вообще его отношения с тещей в последнее время резко ухудшились. Возможно, причиной тому была Наташина болезнь. Впрочем, он знал — Вера Николаевна всегда была против их брака, считая, что Наташа могла бы сделать более удачную партию.
Дорожные хлопоты на время отвлекли его от треволнений последних дней, и только теперь, сидя в купе, устало смежив веки, Никитин снова ощутил, как постепенно откуда-то издалека пододвигается к нему все то, что каждодневно беспокоило его.
Пройдет день, два — и вновь он будет с головой погружен в решение задачи, которая окажется значительно сложнее, чем он мог предполагать. А еще позже, уже заканчивая дело № 213, он отнесет его к одним из самых интересных дел в своей практике. Но это будет потом, позже. А сейчас он достал папку. Взгляд его побежал по коротким, почти телеграфным строчкам.
«Попытки опознать труп оказались безуспешными…» «Возраст убитой — двадцать лет… Приметы. Волосы русые. На шее — родинка. Длинные музыкальные пальцы…» «Смерть наступила в результате многочисленных ранений в область головы, грудной клетки…» «Лицо женщины было обезображено до неузнаваемости».
Никитин оторвал взгляд от папки. За окном все тот же нескончаемый лес с молодым зеленым пушком только что пробившихся листьев. Мимо проплыла будка стрелочника, стог старого сена. Между стволами берез блеснула тихая гладь озерца. Вдруг так потянуло в эти перелески, такие спокойные, далекие от мирской суеты и переживаний, Но он знал, что все это только мечты, по крайней мере, на ближайший отрезок времени. А пока была Наташина болезнь, семейные неурядицы и работа, работа, не отпускавшая его ни на час. Он понимал, что следователь прокуратуры Воронцов оказался в весьма сложном положении. Данные судебно-медицинской экспертизы мало что приоткрывали следствию. Правда, довольно четко определились временные рамки преступления. По заключению криминалистов, убийство совершено в первых числах января минувшего года. Этого было мало, но это уже было что-то.
Перелистывая страницу за страницей, он постепенно увлекся. Воссоздавая в памяти начало расследования, он как бы заново переживал дни, каждый из которых представлял новую загадку.
Вся штука была в том, что район, где произошло убийство, за год изменился до неузнаваемости. На месте пустырей выросли многоэтажные дома, тысячи новоселов обживали эту бывшую окраину города.
Почти неделя потребовалась Никитину и Воронцову, чтобы разыскать старожилов, опросить их. Но ничего определенного узнать так и не удалось.
Сейчас он вспоминал, как в те первые дни приходил к неутешительному выводу: в доме уже никто не жил, когда совершилось преступление. Эту точку зрения разделял и Воронцов.
Но все-таки Сергей нашел бывших хозяев, которые предстали перед ним очень милыми старичками. Они показали, что дом к моменту убийства уже полгода пустовал.
Ему стало ясно — никакого отношения к происшедшему старики, конечно, не имели. Барак, видимо, потому и привлек внимание преступников, что долгое время был необитаем. «Скорее всего, — рассуждал Никитин, — о заброшенном доме мог знать кто-то из старожилов».
И снова начались многодневные неутомимые поиски. О доме знали буквально все, кто когда-то населял эти места.
…Он заинтересовался тремя бывшими жильцами. Один из них под следствием никогда не находился, двое других уже имели судимости. Правда, дела их были закончены и оба успели понести наказание: первый — за хулиганство, второй — за мелкие кражи.
Как это часто бывает в ходе следствия, наступал тот критический момент, когда выход из создавшегося тупика, казалось, найти было невозможно. Взвешивая каждый из немногочисленных фактов, Никитин сравнивал их, пытаясь установить между ними причинно-следственную связь, строил новые версии и тут же, все отметая, вновь ставил перед собой вопрос: «Где произошло убийство? Кто и как доставил сюда труп?»
Просматривая ориентировки прошлого года, он обратил внимание на ту, в которой говорилось об исчезновении двадцатилетней девушки Зинаиды Волковой, косметички парикмахерской № 14. Хотя данные судебно-медицинской экспертизы были очень скудными, ему удалось установить общие приметы убитой и Зинаиды Волковой.
И все-таки та самая случайность, в которую он не верил и не хотел верить, сыграла, пожалуй, решающую роль в его поисках.
Как-то в конце рабочего дня ему позвонили из бюро пропусков. Никитин сразу же узнал голос Алексея Кожуха, того бульдозериста, что первым обнаружил труп.
— Товарищ капитан, разрешите подняться к вам? — слова торопливы и сбивчивы.
— Товарищ капитан, я тут вот вещичку одну принес, может, заинтересуетесь? — и бульдозерист положил на стол пожелтевший, изрядно помятый клочок газеты.
Никитин посмотрел на Алексея:
— Где вы это нашли?
— Понимаете, товарищ капитан… Мы работаем все там же, и я нет-нет, да и забегаю к тому месту. Все мне эта история покоя не дает.
«Интересно, — подумал Никитин, — мы же все перерыли там. Где он мог найти этот клочок, и имеет ли это отношение к делу?»
— Пару дней назад экскаваторщики начали подготовку котлована. Рыли как раз у колодца. Ну, бумажка эта к плите прилипла. Я хорошо помню — плита колодец прикрывала.
Перед Никитиным лежал обрывок районной газеты. Выходила она в соседнем городе Задонске. В том самом, где полтора года назад исчезла девушка.
Тогда командировка в город помогла ему установить весьма существенную деталь: в день исчезновения Волковой в городе была ограблена сберегательная касса. Капитан решил проверить свою последнюю версию. Действительно ли ограбление сберегательной кассы и убийство девушки — звенья одного и того же преступления?
Никитин прекрасно понимал, что все это зыбко, что все это пока лишь предположение, что в любую минуту версия может рассыпаться в прах и придется искать другие нити к разгадке преступления.
Его коллега по уголовному розыску в Задонске оказался довольно общительным и приятным человеком. Он охотно ознакомил капитана с материалами об ограблении сберкассы. По делу проходили трое. Теперь они отбывают срок наказания. Никитин обратил внимание на следующее обстоятельство. Один преступник задержан милицейским патрулем при преследовании, а двум, с деньгами, удалось скрыться. Преступники были арестованы только через несколько дней.
— Хотите чаю? — предложил Митрохин. — Я его завариваю особым образом.
— Борис Сергеевич, взгляните-ка вот сюда, — Никитин разгладил сгиб довольно объемистого дела.
— Что-нибудь любопытное? — наливая чай, спросил Митрохин.
— Что за слово здесь зачеркнуто?
— Где? Сейчас разберемся, — Митрохин надел очки и близоруко наклонился к самой странице. — Дачи… Постойте-постойте, Дачное… Это ошибка при допросе. Чаю хотите?
— Спасибо, не откажусь. Значит, говорите, Дачное?
«Но на сто восемнадцатой странице дела было зачеркнуто то же слово «Дачное». Что это, совпадение? Почему именно Дачное и какое Дачное имеется в виду?»
— Борис Сергеевич, вы вели допрос?
— Я, голубчик, я. Ну, как мой чаек?
— Он что, часто ошибался?
— Да, нет, не сказал бы. Пару раз оговорился. А что такое? — Митрохин отодвинул стакан. — Разрешите? — он перелистал несколько страниц и раздумчиво произнес. — Да-а… Помнится, я обратил внимание на это и спросил подследственного.
— И что же он ответил? — полюбопытствовал Никитин, прочно связывая в своем сознании оговорку преступника с целью своего посещения Митрохина.
— Хоть убейте, не помню… Постойте-постойте. Вот тут смотрите. Преступник пытался выдвинуть алиби… Был в Дачном. Проверкой установлено, что в Дачном он действительно был около восемнадцати часов вечера. Касса же ограблена в пять.
«Так я и предполагал. При скорости восемьдесят километров в час преступники могли добраться до пустыря приблизительно минут за тридцать пять», — подумал Никитин.
— Вы помните дело, которое вел один из ваших сотрудников об исчезновении девушки?
— Ну, как же, помню… Понимаю-понимаю…
Чувствовалось по всему, что милейший Митрохин был окончательно смущен тем оборотом, которое принимало дело об исчезновении девушки. Вот оно все как обернулось. А они-то были уверены, что косметичка уехала искать счастья в дальние края. Тем более, соседи в один голос уверяли инспектора уголовного розыска, что Волкова всегда была не прочь отправиться за длинным рублем. К тому же тогда она из-за чего-то поссорилась с матерью…
Карандаш Никитина, бежавший по бумаге, внезапно замер.
— Вы не знаете, из-за чего поссорилась?
— Да пустяк. Женские дела. Зина принесла кофточку, показала матери. Ну, а мать говорит, слишком дорого. А знаете же современных девушек, не хотят от моды отстать, что им там: дорого, дешево, лишь бы было красиво.
— А вы не знаете, у кого она купила?
— Ну, батенька, вы уж меня извините, — развел руками Митрохин, — барахольными делами у нас занимается отдел напротив.
— Борис Сергеевич, вы обратили внимание на показания свидетелей относительно женщины?
— Что вы имеете в виду?
— Многие из них утверждают, что среди грабителей была женщина.
Митрохин рассмеялся.
— Прямо как во французской поговорке: «Шерше ля фам — ищите женщину».
Выражение лица Никитина заставило хозяина кабинета перестроиться на серьезный лад:
— Все это бабьи сказки. Я сам занимался сберкассой. Проверил все операции, вызвал вкладчиков, побывавших там в этот день. Среди них, действительно, женщин было немало. Но никто не вызывает ни малейшего подозрения.
Уже тогда, в первые дни расследования, Никитин чувствовал разрыв причинно-следственной связи, разрыв логической цепи во всем, с чем приходилось ему сталкиваться. А может быть, это было субъективное ощущение, идущее от того, что он пытался, вопреки данным, связать воедино два внешне не связанных между собой происшествия.
И только теперь, сидя в поезде, по прошествии многих дней с начала следствия, он, возможно, впервые почувствовал, что дело, переданное ему Воронцовым, совсем не такое простое, каким казалось вначале.
За окном вагона мелькали какие-то станции, разъезды. Странное чувство первооткрывателя испытывал Никитин, читая названия. В каждом из них словно отражался ритм жизни огромной, необъятной страны. Светлозерск, Дивнореченск… Города, созданные руками юных. Они, должно быть, очень счастливы, эти молодые люди, приехавшие сюда, чтобы вдохнуть жизнь в когда-то глухие степи.
В соседнем купе зазвенела гитара и дружные голоса подхватили песню: «Люди едут за деньгами, люди едут за делами, убегая от забот и от тоски…»
И это было для Никитина чем-то похожим на освобождение от тех бесконечно трудных, не очень радостных, но в общем-то нужных и важных, забот, которые стали смыслом его жизни. Необходимость вживаться в роль своих подследственных для раскрытия внутренних психологических пружин преступления порой вырывала его из русла обычного существования, но тем радостнее было «возвращение» к миру светлому, открытому…
В купе постучали. Вошла проводница.
— Сосновка. Кто сходит? Вы? Стоим одну минуту.
Сойдя с поезда, Никитин увидел высокого лейтенанта и двух солдат в форме внутренних войск. Спросил, как ему добраться до Леснянки.
Офицер, взглянув на протянутое удостоверение, представился:
— Лейтенант Леонов. Вам не повезло, товарищ капитан. «Кукушка» уже ушла. А следующая будет… — он посмотрел на часы, — словом, до утра ждать. Но мы вас можем подбросить на автомашине до Михайловки. Это километров за сорок, а там новая ветка. Может, и успеем к поезду. Так что нам по пути. Степанов, скажите Арбекову, пусть разворачивается, — обратился Леонов к стройному, среднего роста солдату.
— Что же, едем, — согласился Никитин. Видя, что солдаты с оружием, поинтересовался: — Вы, наверное, в розыске?
— Так точно, товарищ капитан.
— Побег из колонии?
Лейтенант Леонов кивнул.
— Как фамилия?
— Серов, — и офицер показал фотографию бежавшего. — Не встречали?
— Нет, не доводилось, — ответил Никитин. В эту минуту он вспомнил о другом человеке, с которым ему надлежало встретиться. «Интересно, слышали они о Винниченко?» — подумал капитан.
Далась Ковалеву эта история с патронами. Я уж начал было забывать о ней. Конечно, Пальчиков о ней долго не забудет. Все-таки «двойку» он схлопотал по стрельбе. В «молнии» его так разукрасили! Не думаю, чтобы его выручили те два патрона, которые он у меня выклянчивал. Но в общем-то я этому особого значения не придал. Зато секретарь наш Ковалев теперь мне покоя не дает: «Выступи да выступи на комсомольском собрании». Дескать, лучшего примера для темы собрания не придумаешь.
Ему, видишь ли, тема важна. Для «галочки», что ли? А может, я с детства к ораторству не приспособлен. Нет, серьезно, не люблю я этих речей с трибуны.
Но надо знать нашего комсорга. Это я насчет «галочки» зря, конечно. Вот что я думаю. Некоторые у нас как-то косо смотрят на наших общественных «деятелей». Даже словечки такие вроде «выслуживаются, мол» бросают. А вот я почему-то Мишку Крылова вспомнил… Когда его у нас в колхозе избирали секретарем, я первым руку против поднимал. Елки-палки. Вместе, на одной улице росли. Я ему нос не раз разбивал. А тут вдруг секретарем его. Ну, я и забузил.
После собрания Никитич, парторг наш колхозный, меня подзывает. Что-де, ты, Санька, против Мишки воду мутишь? А мне, честно говоря, и крыть нечем. Затылок чешу:
— Ну, ладно, если вы, Никитич, «за» — другое дело.
А он — вот тоже мужик:
— Ты мне одолжение не делай. Если против, так против. Только встань и прямо скажи…
И что вышло на поверку? Первый же случай показал, что Мишка отличный малый. Три дня шли дожди. Зерно на току загорелось. Ну, а как пойдешь — дождь проливной. А Крылов — к девчатам. И где у него слова такие нашлись? Только поднялись все как одна и за ним на ток. Ну, понятное дело, и мы — за лопаты.
И вот о чем я еще думаю… Ковалев — совсем другой парень, другой характер. А жилка в нем, вроде Мишкиной. Часто боимся мы таких слов: «сознательность», «ответственность», «долг». Может, оттого, боимся, что крикуны затаскали эти слова? Ну, а если начистоту — что движет делом в трудную минуту? Может, как раз то, чего у нас не всегда хватает, но у таких, как Ковалев, оно, как говорится, в крови. Понятное дело, о подобных вещах писать я здесь могу, а почему своим товарищам об этом не скажешь? Боимся мы, вернее, стесняемся. Дескать, назовут выскочкой, подхалимом. Вот так и отходишь порой от принципов. В угоду чему, сам не знаешь.
Взять хотя бы вот этот поступок. Ну почему я отказывался выступать? Если по совести, вранье все насчет ораторского искусства, никто от меня речи Цицерона и не ожидал, а просто неудобно как-то лезть на трибуну.
Когда я Сережке про трибуну сказал, он, молодец, не растерялся, хорошо осадил:
— Так все дело в трибуне, значит? Тогда прикажи — унесем. Может, и лозунги убрать?
Ну, выступил я. Чего говорил — не помню. А ведь весь вечер строчил. И ночью не спалось.
А потом, когда выступил, глазам не поверил: Пальчиков между рядами к сцене идет. Понял, видно, что на стрельбище он сделал не то. Неужели мои слова подействовали?
Ко мне наклонился Сережа:
— Видишь, что ты для Пальчикова сделал?
Снова все зааплодировали, и на трибуну поднялся комбат… Вот когда я понял, как надо выступать!
Все-таки загадочная штука — человек. Комбат молчалив, сдержан. С таким можно прослужить весь срок и не узнать его до конца. Ну, поступок, конечно, могучая вещь. Но ведь человек раскрывается не только в поступках. Как здорово майор говорил сегодня о нашей службе! Я даже кое-что наспех успел записать.
«Кто из вас не видел в своей жизни могучей плотины, которая сдерживает водную стихию. За плотиной могут быть сады, города, люди. Во имя их сдерживает она своим телом, казалось, необузданные воды, организовывая и устремляя их в единый рабочий поток».
Потом комбат вспомнил о том, как когда-то, будучи еще мальчишкой, видел он разрушенную паводком небольшую деревенскую плотину. Мутные воды, неся с собой поднятую со дна грязь, подхваченный из оврагов мусор, вырванные с корнем кусты, неслись, оставляя после себя хаос и беспорядок.
Мы слушали, не совсем понимая, к чему рассказывал обо всем этом майор. Правда, говорил он здорово. И вдруг неожиданно к нам:
— Кто вы в этой могучей высокой плотине? — И после недолгой паузы ответил сам:
— Каждый из вас должен быть стальным стержнем арматуры самой качественной марки. И чем выше эта марка, чем прочнее сталь, из которой сплетена арматура, тем прочнее и надежнее тело самой плотины. Но и этого мало. Надо, чтобы арматура была тесно и прочно переплетена между собой. Я говорю о чувстве товарищества, без которого нет коллектива.
И вдруг обо мне:
— Только что выступал тут Степанов. Рассказывал о случае на стрельбище. Вот где проверяется по-настоящему высокое чувство товарищества, высокая требовательность к себе и своему другу…
Я даже разволновался. Полречи пропустил. Все-таки могучее оружие — слово!