Вот уже год, как Сашка перестал быть Сашкой. Теперь он — рядовой Степанов. И будто не было у него прически «а ля гаврош», остроносых туфель производства сапожника Матвеевича, расклешенных брюк и черном «бабочки» вместо галстука.
Странно… Иронически, а иногда строго смотрит на Сашку в зеркале перед утренним осмотром статный парень в ладно подогнанной форме. Конечно, Сашка знает, о чем тот хочет спросить его. Ну, а что можно рассказать о себе?..
В службе по-прежнему все еще не везет. Промелькнет жар-птицей где-то совсем рядом удача, озарит своим светом вереницу солдатских будем, взбудоражит, обнадежит, позовет за собой, а птица-то чужая, и счастье чужое.
Опасность, риск, может быть, даже подвиг — все это тем, кто рядом, кто близко, а не ему.
Вот Эргашев — дело другое.
Дня три назад это было. А может, четыре. На посту тот стоял. Часу во втором ночи услышал Эргашев, кто-то к запретной зоне идет… А наутро перед строем за задержание нарушителя благодарность получил.
За Эргашева он рад. Но как остро ощущение собственной неудачи в свете чужой славы. Были ведь с Эргашевым совсем рядом, и ночь вроде была одна на двоих. А вот фортуна улыбнулась только Эргашеву.
На западе еще алела полоска заката, а с востока уже спешили вестовые ночи. В преддверье сумерек затихала земля.
Минута, другая… Гаснет полоска заката, и вот уже все небо усеяно звездами. Сашке кажется, что каждый небесный светлячок — это чья-то судьба, чья-то радость, чья-то печаль.
Беззвучно плывут освещенные луной облака. Беззвучен хоровод звезд. Беззвучно дуновенье ветра.
Тишина хрупкая, ломкая.
Сашка до рези в глазах всматривается в низкорослый кустарник, подкравшийся к запретной полосе, потом переводит взгляд на расплывшиеся тени от телеграфных столбов, уходящих в темноту. И ему начинает казаться, что он слышит дробь приближающихся барабанов и твердую поступь солдат. Громче барабанный бой, четче солдатский шаг.
Сашка вздрагивает. Минутное забытье проходит. Ему хочется пить. «Набрать бы сейчас флягу родниковой воды», — мечтает он, глядя на кусты ракитника, под которыми течет ручей, но сразу же гонит прочь навязчивую мысль. Крепче сжимает автомат и продолжает пристально всматриваться в ночь.
Гирлянда бегущих от вышки к вышке огней разрезает темноту. В их лучах отчетливо видна контрольно-следовая полоса, взрыхленная днем солдатами, свободными от службы. Стоит лишь коснуться ее поверхности — и четкий след визитной карточкой останется на мягкой земле.
Утро разбудит спящий неподалеку поселок, и тот проснется, начнет новый трудовой день.
Еще полчаса до первых петухов.
И двадцать минут до смены поста.
Двадцать минут тишины и тревоги.
Вот внутри зоны послышались шаги. Прошли дежурные, проверяя контрольно-следовую полосу. Где-то раздался крик ночной птицы — предвестник зари. И снова все стихло.
Может быть, ему показалось?..
Он глядит на боярышник. Нет, куст действительно шелохнулся. Но ведь ветер стих. Сашка не отрывает взгляд от куста. И снова шелест. Легонько качнулись ветви. Кусты пришли в движение.
Холодок пробежал по Сашкиной спине: «А что, если…»
Руки впиваются в цевье автомата.
Шорох… Теперь Сашка уверен, что это не ветер. Глаза, привыкшие к темноте, отчетливо различают средь листвы пятно. Сомненья нет: кто-то осторожно продирается сквозь заросли. «Нарушитель?»
«Надо действовать, и действовать немедленно», — скорее повинуясь подсознательному чувству, чем ясно осознанной мысли, он машинально снял предохранитель автомата. И тут же пришло твердое решение: действовать, действовать немедленно… Пятно между тем качнулось и как-то довольно странно стало перемещаться по забору, приближаясь к вышке.
Тогда он вскинул автомат и прочертил небо огненной строчкой.
Александр громко крикнул:
— Стой! Ни с места!
Серая тень двигалась прямо на него.
Услышав выстрелы, Эргашев вздрогнул и посмотрел туда, откуда только что прозвучала автоматная очередь. Стреляли где-то в секторе четвертого поста. Это было прямо на противоположном конце объекта.
«Кто сейчас на четвертом? — сняв с плеча автомат, силился вспомнить Эргашев. — Кажется, Степанов…»
Пост этот был самым тихим. Пожалуй, за весь срок службы Эргашев не помнил, чтобы там что-нибудь произошло. Обычно на четвертый, находящийся почти у самого контрольно-пропускного пункта, назначали новичков… Но тревога есть тревога. И даже Степанов зря стрелять не будет.
Эргашев сорвал с рычага телефонную трубку. Тут же послышалось:
— На четвертый высланы караульные…
— Стой! Ни с места! — повторил Александр.
Взревели ревуны. Дополнительные прожекторы вспороли ночную тьму.
«Тревога!» — засветилось табло в казарме.
Совсем рядом — тяжелый топот бегущих караульных.
А у постовой вышки спокойно чесала рога черная, с белыми яблоками на боках коза…
Человек осторожно раздвинул кусты, оглянулся, убедившись, что никого поблизости нет, выхватил из внутреннего кармана пиджака сверток и стал тихо пробираться к забору.
Эргашев заметил человека в ту минуту, когда тот, видимо, в поисках удобного для переброса места, сам того не желая, оказался около постовой вышки…
А на четвертом ребята продолжали весело подшучивать над Степановым.
— Ай да нарушитель!
— Сашка, ты что, с ней один справиться не мог?
— Куда ж тут справишься, не видишь, что ли, она недоенная, — съязвил рядовой Пальчиков.
— Привязать ее тут надо до рассвета, а там хозяин найдется, — посоветовал кто-то.
Начальник караула тяжело вздохнул и даже в сердцах сплюнул:
— Черт-те что, комедия какая-то получается. А ну, стройся!
Остряков подошел к розетке и включился в связь с караульным помещением. Он хотел было предупредить часового на пульте управления о ложной тревоге. Но, прежде чем сержант успел произнести что-то, он услышал:
— Товарищ сержант, рядовой Эргашев вас срочно вызывает на пост.
Первой мыслью Эргашева было окликнуть незнакомца, заставить его лечь на землю и задержать до прихода караульных. Но, боясь, что человек все-таки сможет уйти, Эргашев принял другое решение.
— Васильев, я четвертый, включи левый верхний!
— Что там у тебя? Включаю, — раздался в трубке голос часового.
Резкий луч прожектора упал вдоль забора и выхватил из темноты фигуру заметавшегося человека.
— Стой, ни с места! — раздалось с вышки.
Незнакомец метнулся к кустам. Но его остановил требовательный голос:
— Стой, стрелять буду!
Эргашев приложил автомат к плечу. Но стрелять ему не пришлось. Незнакомец упал на землю.
В «молнии», вывешенной на следующее утро в казарме, говорилось, что рядовой Эргашев проявил высокую бдительность и задержал нарушителя.
В свертке, отобранном у незнакомца, обнаружены документы на имя Данилова Николая Алексеевича, 1924 года рождения, русского, работника местной автобазы.
Кому они адресовались, оставалось неизвестным.
Степанов не находил себе места. Случай на втором посту оживленно комментировался в подразделении. Пальчиков не мог отказать себе в удовольствии проехаться на Сашкин счет. Чуть ли не каждый вечер перед отбоем Пальчиков подсаживался к Степанову на кровать и спрашивал:
— Сашка, а не зря ли мы козочку отпустили? Может, допросить бы ее надо было?
И подмигнув Эргашеву, ехидно добавлял!
— Вон Салават говорит, что козочка была связной задержанного.
— Хватит зубоскалить, — мрачно цедил сквозь зубы Сашка, желая в эту минуту только одного: чтобы случай с козой побыстрее забылся.
Что и говорить, эта нелепая история доставила Сашке немало неприятных минут.
Но не случись того, что он пережил, было бы тогда сегодняшнее увольнение в город или нет — это еще вопрос. И, весело кивая заступающему в очередной наряд Эргашеву, Сашка в последний раз поправляет фуражку.
Салават хорошо знает, что скрывается за этой улыбкой. Через несколько минут Сашка минует КПП и по извилистой тропинке, срезающей все углы и обходы, заспешит к комбатовскому домику; в нерешительности остановится в нескольких шагах от крыльца, и раздастся свист, а на этот свист выбежит на крыльцо она.
— Ну, давай, Сашка, — жмет Эргашев руку Степанову. А в глазах его — грустинка.
Увидев подходившего прапорщика, дежурный по роте одернул китель, поправил ремень и скомандовал:
— Равняйсь! Смирн-о-о! Равнение напра-о-о! Товарищ прапорщик, увольняемые построены.
— Здравствуйте, товарищи солдаты!
— Здрав-я-я-я желаем, товарищ прапорщик!
Степанов заметил, что обычно невозмутимое лицо старшины роты на этот раз было озабочено.
«Наверняка что-то случилось, — подумал Сашка. — Неужто и сегодня, как и в прошлое воскресенье, отменят увольнение?»
— Рядовой Степанов! Выйти из строя на три шага!
— Есть! — От неожиданности Сашка вздрогнул и сделал три шага вперед, четко повернулся кругом и стал лицом к строю.
— Командир роты приказал вам срочно явиться в штаб колонии к капитану Кошелькову. Вопросы есть?
— Никак нет, товарищ прапорщик.
Вопросы, конечно, были не только у Степанова, но и у других солдат, кто стоял в эту минуту на плацу.
Обычно, если что случалось, то увольнение отменялось для всех. Теперь же пострадавшим оказался лишь Сашка.
В кабинете заместителя начальника колонии Степанов был впервые. Кошельков о чем-то беседовал с находящимися здесь комбатом майором Костровым и командиром роты капитаном Гудзенко. Как только Сашка появился на пороге, разговор оборвался.
— Заходите, заходите, молодой человек, — приветливо встретил солдата заместитель начальника колонии Кошельков и улыбнулся:
— Так это он у вас мастер стрелять по козам?
Сашка готов был, провалиться сквозь землю. «Начинается, — подумал он, рассматривая носки сапог. — Теперь до конца жизни не забудут».
Кошельков поднялся и почти вплотную подошел к Сашке. Лицо его было сосредоточенным:
— Скажите, вы могли бы с достаточной точностью восстановить обстановку на четвертом посту в ночь на двадцать пятое?
Сашка, ничего не понимая, переводил взгляд с комбата на командира роты и снова на комбата.
— Мы имеем в виду всю эту историю с козой, — пояснил комбат.
Степанов окончательно растерялся. Он никак не мог понять, почему заместителя начальника колонии заинтересовали подробности этой злополучной ночи, тем более, что все происшедшее на посту у Эргашева было в деталях доложено комбату.
Он начал было сбивчиво рассказывать, но Кошельков вдруг перебил его:
— А вот в районе того боярышника никого больше не было?
— Никак нет, товарищ капитан.
Кошельков остановился у окна и, не поворачивая головы, вдруг обескуражил Степанова неожиданным вопросом:
— Вам доводилось слышать, как поет дрозд? — и, подражая птице, тихо просвистел мелодию.
Кошельков обернулся и внимательно посмотрел на Сашку.
— Певчий дрозд! Товарищ капитан, я вспомнил: кричал певчий дрозд.
Капитан изучающе посмотрел на него, переглянулся с комбатом и командиром роты и только после этого сказал:
— Хорошо, спасибо, вы свободны.
Сашка повернулся, чтобы уйти, но тут его остановил голос Кострова:
— Надеюсь, вы понимаете, что этот разговор должен остаться между нами?..
Как ни крути, как ни верти, а в службе мне не везет. Сержант попался до чертиков въедливый. Остряков словно создан для того, чтобы с утра до ночи вдалбливать нам одно и то же.
Скажем, сегодня семь потов с меня сошло на полевых занятиях. Вгрызались малыми саперными в землю, потом, штурмуя опорный пункт, что есть мочи выдыхали из себя «ура!» Снова окапывались и опять поднимались в атаку.
Словом, с полной выкладкой на спине намахались мы основательно. Но назад в казарму возвращались с песней, под барабан. Как бы ни устал, а с песней, что ни говори, все же легче. В казарме сбросил с себя амуницию. Тело гудит от напряжения. К рукам словно гири привязаны. Умыться бы… Куда там, Остряков за свое (и не надоест же человеку!):
— Приготовиться к чистке оружия!
Ну, понимаю, что за автоматом глаз нужен. Но зачем так сразу? Да что ему, автомату, сделается? Ровным счетом ничего.
А тут — в руки взял и обязательно — чистка. Не просто тряпкой протереть и смазать, а ветошью продраить канал ствола, затем показать его сержанту, и только если он с первого захода пошлет на смазку — считай, что тебе крупно повезло. Кое-кому это и удается, только не мне.
Вчера были ночные стрельбы. Взводный спросил:
— Кто хочет стрелять первым?
Вызвались Остряков и Эргашев. Вот так всегда…
— Что, больше смелых нет?
Не знаю, как и вышло. Меня будто кто за язык потянул:
— Разрешите, товарищ лейтенант! — И как посмел, сам удивляюсь.
Но, Леонов, видно, удивился еще больше:
— Степанов? Хорошо. Стреляйте в первой смене.
Оранжевыми светлячками появились цепи-мигалки.
«Только бы не опростоволоситься», — промелькнула мысль. И сам себе сказал: «Спокойно… Не торопиться». И все же первая очередь пошла за «молоком». У меня аж дух захватило: «А вдруг опять промажу?»
Услышал голос Леонова:
— Чуть-чуть повыше возьмите!
На какую-то долю сантиметра приподнял мушку. Отдачи не почувствовал, но… мишень упала.
— Первая готова! — произнес Леонов.
Я и сам видел, что попал. И вторую накрыл. Подошел командир роты.
— Кто стреляет?
— Рядовой Степанов, — ответил лейтенант.
— Довольно кучно, — заметил капитан Гудзенко, мельком взглянул на меня. — Лейтенант, а эти чем заняты?
Сашка Арбеков, Сережка Пальчиков, Костя Панкратов и двое ребят из соседнего отделения, видно, не заметили капитана и метрах в пятидесяти от меня травили баланду.
Я заметил, как Леонов стушевался, хотел что-то ответить, но не успел.
— Немедленно отправьте их на гранатометание! Позвольте вам напомнить, лейтенант, что вы на стрельбище…
Мы с ребятами заметили уже — что-то неладное у нашего взводного с капитаном Гудзенко. Будто кошка между ними пробежала. Впрочем, как говорится, это не нашего ума дело. Важно для меня другое — отстрелялся я на «отлично»…
Снимаю ствольную коробку, затворную раму, и вдруг магазин падает на землю. Наклоняюсь, чтобы поднять, и вижу рядом с ним два боевых патрона. Иду к Острякову. Но ко мне подкатывается Пальчиков.
— Слушай, Сашка, не сдавай!
Я оторопел:
— Как «не сдавай»? Ты что, обалдел?
— Чудак-человек! Скоро моя очередь. Сам знаешь, в темноте можно и промахнуться, а пара лишних не повредит. Уразумел?
Понятно. Стрелок он не ахти, да особенно и не старается.
— Нет, — говорю ему, — нельзя.
— Брось, никто об этом не узнает.
— Ну, а если не узнает, так что?
Пальчиков в сердцах машет рукой:
— Выслуживаешься!
Странно, такие, как Пальчиков, почему-то считают, что долг — это синоним слова «выслуживаешься».
И все-таки два наряда вне очереди я схлопотал. Засек меня Остряков с расстегнутым воротничком.
— Снова вы? — остановил он меня.
Ну что на это скажешь?
— Так точно, я!
А он прищурился:
— И когда вы, Степанов, с расхлябанностью покончите?
Взгляд осуждающий, ежиться заставляет.
— Сколько раз я вам говорил, что солдат начинается с опрятного внешнего вида! — гнет свое сержант начальственным голосом.
Вот и возьми его в толк — опять обобщение. По Острякову выходит, что солдату без строевого шага дня не прожить, без песни в столовую идти — аппетит пропадет, на физзарядке сачканешь — весь день как мешок с отрубями будешь. Эх, сержант, сержант. Ходил же я до армии вразвалочку. И ничего, еще как жил! Первый парень на деревне. Повкалываешь денек на «Беларуси» — аппетит волчий созреет, в один присест две миски галушек уплетал. Что там утренняя зарядка! Если вдохновит на порцию борща — и то спасибо.
Сказать бы Острякову что-нибудь эдакое… Придумать ничего не могу. Сержант сам выручил. Привычка у него поразительная: начинать очередную нотацию с вопроса:
— Так о чем мы с вами говорили?
Вопрос как раз под мое настроение. Я и ляпнул:
— О портянках, товарищ сержант!
Как его ошарашило!
— Это еще о каких портянках? — уставился на меня. А когда дошло, я и схлопотал те самые два наряда. А наряд, как известно, грустная штука.
Для солдата сержант — генерал. И все-таки, сказать по правде, я не очень-то боюсь своего «генерала». Нарядом больше, нарядом меньше — не в этом суть. Другое дело, когда сержант поперек личной жизни становится.
Дня два тому назад пошли с ребятами в увольнение. У Дома культуры, на асфальтированном пятачке, кружились пары. И вдруг, надо же, по противоположной стороне улицы идет Нина. Меня узнала сразу. Улыбнулась.
— Что, решили потанцевать?
— Так точно… Только смотрю, не очень ваши девушки с нами танцуют.
Не успел я договорить, как она (ну и дивчина!) меня за руку — и на середину площадки. Но вдруг между нами, откуда ни возьмись. Остряков:
— Нина, разрешите?
— Виктор, следующий танец ваш, — ответила она и взглянула на меня. — А вы что, не танцуете?
— Только с разрешения сержанта, — съехидничал я.
Остряков в этот момент будто ложку касторки проглотил. Но все-таки с улыбкой, больше похожей на гримасу, выдавил:
— Разрешаю. Только вам, Нина, ноги свои советую поберечь.
— А вы что, Виктор, танцевали с Сашей? — и смотрит на сержанта невинными глазами.
Я опять не удержался:
— Мы с сержантом на строевом плацу каждый день кадриль репетируем.
Остряков бросил на меня взгляд, не оставлявший сомнения, что третий наряд будет обеспечен мне в ближайшем будущем.
Но что значит наряд по сравнению с этим вальсом!
Смотрю на Нину и не могу без смеха вспомнить наше знакомство.
В тот вечер я торчал у телевизора. Вдруг Пальчиков:
— Тебя на КПП спрашивают. — И шепотом: — Из прекрасного пола. Красотка — закачаешься.
— Хватит скалиться, кто пришел?
— Да говорят же тебе — королева Шантеклера.
Я отмахнулся. Знаю Пальчикова — известный трепач. Пристал как банный лист:
— Так что ей передать-то?
— В это же время после дождичка в четверг…
А тут дневальный:
— Рядовой Степанов, на выход!
Запыхавшийся прибежал на КПП. Смотрю, в самом деле королева Шантеклера, да еще какая! Кто она — понятия не имею. Поправил ремень — и к ней.
— Меня тут кто-то спрашивал?
— Это я тебя, родненький, звала, — вдруг слышу за спиной.
Маленькая старушенция в сером платке дергает меня сзади за гимнастерку.
— Тебе что, мамаша? — спрашиваю с досадой.
— У-у, какой ты ладный! Ну, спасибо тебе за Зойку!
— Зойку? — я поглядел на девушку.
— Ну да, за кормилицу мою. Мне тут дружок твой все без утайки рассказал… И как ты ее от волков спас.
— Кого? — я снова недоуменно взглянул на девушку, которая все еще стояла у окна и, как мне показалось, с любопытством прислушивалась к нашему разговору.
— Милок, забыл, что ли? Черная вся она из себя и рога такие узорчатые, острые…
— Какие рога?
— Бабушка, — рассмеялась девушка, — да он Зойку-то вашу не знает. Вы ему толком скажите, о чем речь.
— Ты, милая, не встревай в наш разговор. Уж Зойку-то мою он знает лучше, чем ты. Правда, хлопчики? — обратилась она к солдатам, которые покатывались со смеху.
— Точно, бабуся. Из-за вашей Зойки он весь гарнизон на ноги поднял, такую пальбу затеял, словно рота на него напала, — хохотал Веревкин.
Ну, этот бы помолчал. У самого со службой не очень-то… Но старуха тут же отрезала:
— А ты чего зубоскалишь?
Вдруг бабка сбрасывает с корзинки полотенце и сует мне в руки крынку с молоком.
— Это тебе за труды. Ты их не слушай. Зойка у меня с виду хоть и неказистая, а за раз крынку дает. Утрешник и принесла тебе. Испей домашнего, из погребца.
Веревкин протянул мне кружку. Ишь, сливок захотел! Ну уж первую-то ты не получишь.
— Угощайтесь, — предложил я девушке.
— Попробуем, — охотно согласилась она. — И стоило ли из-за нее рисковать жизнью?
Улыбка у нее была искренняя, и было в этой улыбке что-то чистое, почти детское.
— А вы знаете, стоило, — еще раз лукаво взглянув на меня, проговорила она, возвращая пустую кружку.
«Стоило!» — говорю я себе в эту минуту, танцуя с Ниной. Странно, почему девушки, о которых я мечтал, все, как одна, похожи на нее?
Сегодня Остряков отчитал. Видите ли, я в строй опоздал. Странный парень. Кто-то раньше всех занял свое место по ранжиру, но должен же кто-то стать в строй последним. Простой истины понять не может…
И вот такие люди командуют.
Он, конечно, за Нину на меня бочку катит. «Ничего, товарищ сержант, — успокоил я себя, — мы еще скрестим копья. Поглядим, чья возьмет».
Правда, шансов у меня меньше. Все-таки — командир, сержант, последний год службы, а я… Но думать о том, что я не выдержу соперничества с Остряковым, не хочется…
— Слушай, что за девушка приходила на КПП? — спросил я тогда Веревкина, делая вид, что ничего не знаю.
Веревкин на лету читает мои мысли:
— Дочка майора Кострова.
— Нашего комбата?
— Точно так.
— Вот те на!
— Что, понравилась?
— Симпатичная, — вздохнул я для приличия. — С ней что. Остряков встречается?
— А ты не знаешь? Хотя откуда тебе знать — служишь без году неделя…
Дурак я все-таки. Станцевал с Ниной вальс и возомнил черт знает что. А она тоже хороша. Зачем ей надо было подходить ко мне в тот вечер?