Стена качнулась и стала медленно оседать. Еще минута, и она с грохотом рухнула на землю, подняв столб пыли. Лешка передернул рычаг, сдал бульдозер на несколько метров назад и с лихим азартом нанес новый, еще более сокрушительный удар.

Груда бревен, битого кирпича, щебня топорщилась там, где только что стоял одноэтажный барак. Лешка соскочил на землю и, вытирая ветошью руки, придирчиво оглядел свою «махину». Выпрямился, посмотрел по сторонам, заметив прораба, крикнул:

— Василий Иванович, не знаете, где можно попить?

— Тут недалеко что-то вроде родничка есть. Спроси у ребятишек, они покажут.

Склон оврага, куда бульдозерист недавно столкнул небольшую кучку хлама, начинался сразу же за разрушенным бараком, и Лешка подумал, не сбросить ли весь этот мусор вниз. Идея понравилась ему, и, напившись, он поспешил к, трактору. Включил сцепление, развернул бульдозер. Еще один, последний заход.

Вдруг он заметил большое квадратное отверстие, куда ссыпалась земля. Затормозил и выпрыгнул из кабины трактора.

Перед ним зияла черная дыра. «Что за черт? На погреб не похоже, и не подпол. Может, колодец? Точно!»

Лешка подошел к самому краю провала и присвистнул:

— Ого, метра четыре, не меньше. Надо завалить. А то пацанва кругом, до беды недалеко.

Он собрался было снова залезть в кабину, как внимание его привлекло что-то серое, видневшееся на дне ямы. «Кажись, мешок», — сообразил бульдозерист. Еще не рассмотрев «находки» как следует, Лешка почувствовал, что им овладевает странная тревога. На мешке проступали какие-то темные пятна. Чем дольше всматривался Лешка в предмет, брошенный в колодец, тем отчетливее угадывались в нем очертания человеческой фигуры.

* * *

Обе милицейские машины подъехали почти одновременно. Молоденький лейтенант, выскочив из голубого «газика», бойко крикнул рабочим:

— Разойдемся, товарищи! Разойдемся!

Строители нехотя расступились.

— Сидоренко, лестницу, быстро! Дмитрий Дмитриевич, фотографируйте.

И снова обратился к рабочим:

— Ничего не трогали? Так-с, хорошо… Кто из вас обнаружил труп?

— Алексей Кожух, — ответили из толпы.

Лейтенант что-то быстро записал в блокнот и, обращаясь к бульдозеристу, произнес:

— В котором часу, говорите, увидели? В одиннадцать?.. А могли бы вы точно показать, как располагался колодец по отношению к бараку?

Лешка сбивчиво стал было рассказывать, как начал сносить северную стену, где были окна на улицу, как стена не поддавалась, но лейтенант прервал его на полуслове:

— Яма эта находилась во дворе барака?

Бульдозерист почесал затылок:

— Во дворе, это я точно помню. Над ней стояло что-то вроде сараюшки, закутка такого.

— Сверху яма была завалена?

— Да.

— Не помните, что там было?

— Ну уж этого я никак не упомню. Мусора здесь везде хватает.

— А куда сбрасывали?

— Вот, чуть дальше, на дно оврага.

— Можете показать, где?

Лейтенант и Лешка подошли к самому краю оврага.

— Да-а, поработали вы на славу! — произнес лейтенант не то с ноткой одобрения, не то с ноткой осуждения в голосе.

— Да кто же знал, что тут такой «подарочек» обнаружится?

Когда они вернулись к месту происшествия, санитары укладывали труп в машину скорой помощи.

* * *

Агафоновна протиснулась, наконец, к самому прилавку и, сунув в квадратик оконца свое маленькое личико, запричитала на одной ноте:

— Любаша, дай-ка с полкило морковки. Кочанчик капустки небольшой. Нет, не этот, а вон тот, — показала она на большой белый кочан. — Ой, Любка, да какая ты непонятливая. Да вон тот, тебе говорю!

— Бабусь, я ж тебе его и даю. Подставляй сетку!

Бабка долго рылась в кошельке, ища мелочь. Наконец, расплатилась, но уходить не спешила.

Овощная палатка на углу Пролетарской и Лиственной была в поселке людным местом. Двадцать минут в очереди за свеклой и капустой — и ты в курсе всех последних событий в Заводском.

Обычно чего тут только не услышишь. Но сегодня все разговоры о Зинке. Жизнь в поселке в общем-то не богата чрезвычайными событиями, здесь даже семейная ссора сразу же становилась предметом всеобщего обсуждения. К тому же Зинку знали многие, росли-то друг у друга на глазах, и потому так ошарашила эта страшная весть.

— Слышала, Люб, что с Зинкой стряслось-то? — вновь заговорила старушка. — Господи, страсть-то какая. Нонешной ночью я глаз не сомкнула. Вот стоит она передо мной живая и все тут.

Любка, крепко сбитая бабенка, у которой все так и горело в руках, о случившемся узнала еще до того, как открыла свою палатку. Прослышать прослышала, а сначала не поверила. Но когда чуть ли не каждый встречный вместо «здравствуйте» говорит: «С Зинкой беда какая произошла!..», она поняла, что это не слухи.

— На мать ее, Марью, смотреть страшно. Почернела лицом, — продолжала между тем Агафоновна.

Может быть, впервые за все время Любкиной работы никто в очереди не торопил бабку, не возмущался: «Дескать, что разболталась, старая, бери и уходи».

Продавщица отложила в сторону счеты и, отодвинув небольшую стеклянную раму, наклонилась к окошку.

— Я-то думала, — произнесла она, — что Зинка завербовалась куда.

— Да мы с Марьей спервоначалу сами так полагали. Уж больно Марья была на нее в обиде: почему из дому тайком ушла? А вон оно как вышло! Недалеко, оказывается, девка убежала. Ой, беда, беда…

— По совести я тебе вот что скажу, Агафоновна, — вмешалась в разговор стоявшая за ней сухопарая пожилая женщина в круглых роговых очках, делавших ее похожей на сову. — Она сама во многом виновата. Ты посмотри, как она жила? Мать тянула в две смены. Во всем отказывала себе, все ей, все ей, «доченьке». А та полегче в жизни дорогу искала. С работы на работу скакала, как незнамо кто. На уме-то у девки, поди, одни танцульки были. Черт-те с кем по ночам шлялась. Вот и уплясали девчонку!

Старушка в сердцах махнула рукой:

— Шире себя жить — добра не нажить.

Стоящая рядом высокая полногрудая женщина с детской коляской вздохнула:

— Уплясали… Говорите-то как-то не по-людски. Не знаю, как можно так. Человек все-таки.

— Человек?! — возмутилась старуха в очках. — Да она имени-то такого недостойна. Глаза — бирюза, а душа — сажа. Для такого характера и сатана — не пугало. Если кого жалко, так это мать ее жалко. Всю жизнь с ней маялась, — и, обращаясь к Агафоновне, спросила:

— Ну-к, скажи, подруга, ты ведь с Марьей, поди, лет двадцать под одной крышей прожила, как она с Зинкой еще в школе мучилась.

Агафоновна, не оборачиваясь, ответила:

— Чего там. Нашла что вспоминать, Карповна. Твой Петька, что ли, хорошо учился?

Карповна вся задрожала, очки так и запрыгали на носу:

— Ты моего Петьку хоть раз пьяным видела? А Зинка, поди, каждый вечер.

Агафоновна аккуратно сложила овощи в плетенку. Но ушла не сразу. Остановившись возле соседки, опустила сетку на землю:

— Я тебе, Карповна, так скажу, будь у тебя какой-раскакой Петька, а случись с ним, как с Зинкой, ты б не больно-то болтала.

В очереди зашумели.

— Уж очень ты, Карповна, людей не любишь!

— Не старуха, а бутыль с желчью…

— А чего попрекать Карповну? Молодежь нынче, известное дело, какая.

Продавщица постучала в стекло:

— Эй, бабоньки, тише. Тебе что, Карповна?

Карповна приблизила очки к стеклянной раме прилавка и, прищурившись, долго всматривалась в лотки за спиной продавщицы.

— Чего это, Любка, свекла нынче у тебя такая крупная, ровно кормовая. А морковь-то! О-о… Да и взять-то у тебя нечего, смотрю.

— Карповна, а ты б свою сажала. Народу бы в очереди меньше было, — засмеялась Любка.

— Ну, ладно огрызаться-то, молодая еще… Дай-ка картошки пяток килограммов. А лук у тебя есть?

И уже пряча взвешенный лук в сумку, Карповна не выдержала:

— Все-таки, как вы ни судите, ни рядите, бабы, а по мне — Мария виновата. Упустила девку.

— Не знаю, кто там виноват, — проговорила продавщица, — а у меня нынче у самой из рук все валится.

И, набрасывая картофель в ведро, добавила:

— Ты говоришь — матери не помогала? Однако Мария редко ко мне за чем приходила, все больше Зинка. А вот Петьку твоего я что-то совсем не вижу. Разве что после опохмелки за огурцом придет.

— Да будет врать тебе. Нашла кого защищать! Зинку! У нее что ни вечер, то новый. Вот, видать, один из кавалеров ее и тюкнул.

Старичок, стоявший в очереди одним из последних, не выдержал:

— Слушай, Карповна, случаем, Петька твой не в берете ходит?

Карповна удивленно обернулась:

— Ну, в берете. А что?

Женщины притихли.

— Так и есть, — старичок ухмыльнулся. — Не иначе, как твоего в последний вечер с Зинкой видели.

Рука у Карповны как-то сама собой опустилась, хозяйственная сумка наклонилась, и на землю стала медленно падать картошка.

В очереди теперь воцарилась полная тишина.

Карповна подняла сумку, собрала с земли картошку, выпрямилась:

— Хоть и стар ты, Петрович, голова вон вся плешью покрылась, а дурак-дураком, — и, повернувшись, зашагала прочь.

— Ну что, уснули? — послышалось за прилавком. — Чья там очередь?..

* * *

— Карповна, тут тебя человек какой-то дожидается, — навстречу старушке шла соседка с третьего этажа.

— Какой еще человек? — не без тревоги спросила Карповна.

— Не знаю, я в его паспорт не глядела.

У подъезда действительно прохаживался среднего роста мужчина в бежевом костюме. Карповна обратила внимание, что он нетерпеливо посматривал на часы.

«Не этот ли меня дожидается», — близоруко сощурив глаза, подумала Карповна.

Человек обернулся И вдруг спросил:

— Вы Власова? Надежда Карповна, кажется?

— Да, — удивилась Карповна, недоумевая, откуда этот неизвестный ей человек знает не только ее фамилию, но имя и отчество.

Незнакомец отрекомендовался:

— Никитин, инспектор уголовного розыска.

«Никак, с Петькой?» — помертвела Карповна.

— Поговорить с вами хотел, — между тем произнес инспектор.

В ушах Карповны дребезжал голос старичка из очереди: «Не иначе, как твоего в последний вечер с Зинкой видели».

Старуха не помнила, как поднялась по лестнице, как открывала дверь…

Минут через сорок Никитин уже возвращался к автобусной остановке. От дома Карповны до остановки было довольно далеко.

Никитин миновал узкую зеленую улочку, вышел на небольшую площадь, асфальтированный прямоугольник, прошел мимо зеленой овощной палатки, возле которой толпился народ. Широкая Садовая улица круто спускалась с косогора. Остановка была сразу за углом направо. Если же повернуть влево, то метрах в тридцати можно было увидеть маленький аккуратный домик, весь утопавший в зелени. Никитин знал не только этот дом, расположение его комнат, но и каждую мелочь в нем. Мария с дочерью жила в комнате на втором этаже. Еще двое соседей: муж с женой — пенсионеры. И машинист из депо. С каждым из них Никитин виделся по многу раз, беседовал и постепенно убеждался, что к делу об убийстве девушки ни соседи, ни вообще кто-либо в доме никакого отношения не имели.

Он вспомнил только что закончившийся разговор с Власовой. Эта настороженная, нахохлившаяся старуха произвела на него неприятное впечатление. Сдержанная во всем, что касалось ее и сына Петьки, старуха не утруждала себя в выборе выражении, если речь заходила о соседях, с особенным удовольствием подчеркивая их недостатки и пороки. Правда, надо было отдать должное этой пожилой женщине. Показания она давала не сбивчиво, толково. А что касается ее эмоций, то Никитин просто старался не обращать на них внимания. По дороге к автобусной остановке он припоминал наиболее существенное из того, что говорила Власова о Зинаиде.

Встречи с сомнительными парнями. Гулянки чуть ли не до утра. И, видимо, не за свой счет. Перепродажа дефицитных вещей…

Собственно, его интересовала не столько сама Власова, сколько ее сын. В отличие от матери, Петька говорил о Зине только хорошее и даже пару раз огрызнулся, когда мать, не жалея черных красок, с особенным удовольствием, как показалось Никитину, стала наговаривать на Зину. Видимо, Петр хорошо знал не только Зину, но и тех, с кем она дружила.

«Кто они? Что из себя представляют? А впрочем, скорее всего такие же, как и она, любители легкой жизни».

Однако Никитин чувствовал, что поиски разгадок, поиски ответов на эти вопросы почему-то не доставляли ему на этот раз внутреннего удовлетворения. Слишком обычным, ординарным казалось ему происшедшее в Заводском. Ни особых хитросплетении, ни особых ходов и головоломок. Время и только время требовалось для разматывания этого, как ему представлялось, не слишком запутанного клубка.

А он, как назло, именно сейчас нуждался в такой работе, которая бы поглотила его целиком, не оставляя времени для тягостных дум, неотступно преследовавших его. В голове с утра до вечера билась одна и та же мысль: «Правильно ли поступил, уговорив наконец жену согласиться на операцию?». Она болела давно и серьезно. Даже те из врачей, кто долго и упорно отстаивал идею консервативного лечения, начали прозрачно намекать ему, что радикально помочь больной сможет только операция. Он поражался мужеству Наташи, которая еще находила в себе силы не только бороться с жесточайшими приступами, но делала все, чтобы не изменить привычного уклада их жизни.

Никитин взглянул на часы. Недовольно поморщился. В этом поселке еще автобусы ходят с пятое на десятое. Какой же он глупец, что не дождался машины и решил добираться до города электричкой! У профессора должен быть через два с половиной часа. Хоть шар земной тресни пополам, он должен быть у профессора.

Конечно же, он очень признателен Воронцову. Молодец все-таки Федор Степанович! Устроить консультацию у такого светила — это совсем не просто.

* * *

В электричке Никитин почувствовал, как он измотался за день. Мысли перескакивали с одного на другое. Но одна мысль назойливо сверлила мозг, ни на минуту не оставляла в покое: «Ну, состоится консультация… Ну, даже пойдет жена на операцию. Но кто может поручиться за благополучный исход?»

Прогнал мысль прочь. Постарался думать о другом.

«А может быть, Воронцов прав? Упрямый же, чертяка!» «Я полагаю, что жертва не связана с ограблением сберкассы». «Я полагаю», — иронически усмехнулся Никитин, вспоминая особую манеру Воронцова находить какие-то сухие, казенные слова. И вообще во всей его чопорной фигуре, в худощавом лице, на котором, казалось, раз и навсегда застыло одно и то же выражение невозмутимости, было что-то от сдержанности, граничившей с сухостью. Но Никитин знал, что эта педантичность носит лишь внешний характер. В душе же человек этот добр и отзывчив. И, может быть, как раз поэтому Никитину доставляло иногда удовольствие посмеяться над манерами своего коллеги. «Я полагаю…» Полагать легче всего. Особенно, когда фактов нет.

Правда, и у него, Никитина, доказательств в пользу своей версии не было. Но все-таки кое-чем он уже располагал. Например, показаниями дворничихи. Тут и сомневаться не в чем. Женщина, которую видели в сберкассе, и убитая — одно и то же лицо. Это факт.

Воронцов строит свои предположения на показаниях тех двоих, проходивших по делу об ограблении. Они начисто отвергают причастность к ним некой женщины.

Который час? Половина восьмого… Профессор принимает, кажется, до девяти.

Воронцов уверял, что профессор — чуть ли не единственная в стране величина по таким болезням. Ну что ж, послушаем еще одно мнение…

Стоп! Почему раньше об этом не подумал? Ведь мать Волковой утверждает, что накануне была получка. И вместе с тем Зина все-таки пришла в сберкассу. Зачем? Правда, в жизни все бывает. А через несколько минут ее же видят в обществе каких-то подозрительных субъектов недалеко от кассы. Да нет, тут все ясно. Пожалуй, Власова права. Как эта старуха любопытно выразилась? А-а, вспомнил: «Свои же и уплясали»… Сколько? Без четверти восемь. Теперь он успеет. Как имя, отчество профессора?

Никитин достал записную книжицу, быстро перелистал несколько страниц:

— Матвей Абрамович. Та-ак. Живет, на Ленинградском. Пожалуй, прямо на вокзале возьму машину а привезу старика на такси.

* * *

Он не знал, что все случится так быстро. Правда, где-то в глубине души чувствовал, что ехать все-таки придется, причем — далеко, в колонию. Как лучше все это объяснить Наташе?

Еще на лестничной клетке он почувствовал запах жареного мяса. Видно, на обед будет Наташино фирменное блюдо — медальоны из телятины.

«Сколько раз говорил ей, что буду обедать в столовой. Нет, все равно готовит. Еле движется. Боли такие, что где только берутся силы перенести их. И всегда чисто, всегда убрано, всегда готов обед…»

Звонить не стал. Открыл дверь ключом.

— Сергей, ты? Чего сегодня так рано? Придется подождать.

Он прошел на кухню. Поцеловав ее в щеку, спросил:

— Ну, как себя чувствуешь?

— Лучше.

Он поймал на себе ее встревоженный взгляд.

— Что-нибудь случилось?

— Абсолютно ничего. Откуда ты взяла?

Он помялся. Потом как бы нехотя прибавил:

— Просто надо будет ненадолго уехать. А мне бы так не хотелось.

Наташа вдруг как-то сникла, устало опустилась на стул. И что больше всего поразило его — перемена, происшедшая в ее лице. Оно побледнело, ее маленький аккуратненький носик заострился, и только теперь он заметил большие синие круги под глазами.

— Знаю твое «ненадолго», — потускневшим голосом тихо произнесла она.

Сергей сел рядом с ней, взял ее холодные руки в свои большие теплые ладони. Он искренне верил в то, о чем сбивчиво, торопливо говорил ей сейчас:

— Нет, я тебе серьезно говорю. Ерундовое дело. По идее, и ехать не следовало. Отказываться, сама понимаешь, было неудобно. Сегодня что у нас? Понедельник. Ну, через недельку буду.

— Недельку, — вздохнула Наташа, и какая-то горькая улыбка пробежала по ее губам. — Семь дней. Это же…

Он понял, что она хотела сказать. Для нее это была вечность…

Когда Никитин вышел из ванной, обычный его спутник по командировкам — небольшой кожаный чемоданчик — был собран. На столе лежали принесенные Сергеем бумаги.

— Не знала, куда положить. Ты портфель возьмешь с собой?

Он с неприязнью раскрыл папку «Дело № 213». Она еще совсем тоненькая. На первом листе всего одна запись. Это была копия донесения участкового инспектора:

«Сегодня в 13.00 в поселке Дачном обнаружен труп неизвестной…»

— Прости, о чем ты, Наташа?

— Портфель возьмешь с собой?