О том, что Серов задержан и находится в больнице колонии, Черный узнал поздно вечером. С этой минуты он не находил себе места.
А на другой день утром Черному стало известно, что тот другой, с которым бежал Серов, был Шпингалет.
«Выдаст, гад! Все расскажет!..»
Винниченко вздрагивал от каждого шороха, раздававшегося за дверью. Ему казалось, что сейчас, сию минуту, откроется дверь и на пороге вырастет высокая, крепко сбитая фигура Кошелькова.
Последние две ночи Черный не спал. Он бежал от воспоминаний, но воспоминания настигали, цепко впивались в него, ослабляя тело.
До сих пор перед глазами стоит тот вечер, когда они брали сберкассу. Надо же ей было, подлюге, перебежать им дорожку. Видно, искала приключений на свою голову, ну и нашла. Смекнула, что их привело сюда, и сразу к автомату. Он чуть не поломал ей руки, отдирая от двери будки. Так палец ему прокусила, что до сих пор след остался. Но в общем они ее тогда кое-как затолкали в машину.
Шпингалет вовремя хлопнул ее по башке. Она мгновенно отключилась. У него тогда в мыслях ничего такого не было. Хотел просто где-нибудь выбросить по дороге. Ну, а девчонке явно не везло в тот вечер. Надо же такому случиться; Рыжий ее узнал. Сейчас он не помнил толком: не то соседкой его была, не то учились вместе. Но то, что знали они друг друга, — это факт.
А он, Черный, свидетелей не любил.
Между тем девчонка очухалась, но Рыжий ее быстро успокоил.
Он как сейчас помнит взгляд Рыжего и его шепот:
— Что с ней будем делать?
В принципе, конечно, он был против «мокрых» дел и шел на них с явной неохотой. Но, к сожалению, обстоятельства…
На окраине Дачного они остановились. Он помнит, как вышел из машины. Во всю лил дождь. На пустыре возле заброшенного дома никого не было. С девкой что-то надо было делать. Шпингалет, гад, струсил. Тогда он передал нож Рыжему:
— Прикончи ее!
Руки у Рыжего задрожали.
— Ну-у!!
— Я-я не могу… Что хочешь делай, не могу, — пролепетал Рыжий.
— Не можешь! В белых перчатках хочешь добывать денежки. Нет, не выйдет. Бей, или!..
Рыжий затрясся. Но подгоняемый его окриком, закрыл глаза и дважды неловко ударил…
— Дай нож, — потребовал Черный.
Выхватив финку из рук Рыжего, он прикончил жертву. А Шпингалету бросил:
— Займись фотокарточкой, чтоб не узнали.
Шпингалет, сволочь, знал свое дело, сработал так, что лицо девчонки мать родная не узнала бы, А теперь, подлец, ведь на него все свалит. Расколется, мразь, непременно расколется.
Вообще в последние годы фортуна стала поворачиваться к нему не тем местом. Ему перестало везти еще на Колыме, когда Фиксатый выкрал у него кассу и он, Черный, чуть было не попал на ножи. Спасся чудом…
Но вот теперь, когда совершенно случайно встретил Фиксатого, сразу понял, что это было дурное предзнаменование. И хотя Фиксатый бежал, предчувствие не исчезало.
Наконец-то Степанов увидел Винниченко вблизи и смог рассмотреть его. Фотография, которую при инструктаже показывал солдатам Леонов, чем-то была похожа на оригинал, но только чем-то. В жизни Черный выглядел значительно старше своих лет. С того времени, когда была сделана фотография, жизнь, видимо, здорово потрепала Винниченко.
Кошельков, присутствовавший в тот день на инструктаже, добавил, что у Винниченко где-то на дальней точке тайник, которым он непременно воспользуется при возможном побеге. Относительно склонности Винниченко к побегу их предупредила особо.
И вот эта встреча.
А было так. Степанов в паре с Мамоновым конвоировал бригаду. Дело знакомое, путь недалекий — километр до лесобиржи, где работали осужденные. Как обычно, вместе с бригадой находился контролер, прапорщик Устриков. Но когда Устриков отлучился на обед, Винниченко приблизился к Мамонову. Надо же, сразу определил, что новичок:
— У знакомой день рождения. Открытку написал. Опусти, пожалуйста, в почтовый ящик. Сам понимаешь, пока установленным порядком попадет на почту — поздно будет. Дорого яблочко к обеду.
Текст был самый безобидный.
«Нюра. Поздравляю с двадцатипятилетием. Пятьдесят два не двадцать пять. Винниченко».
Хорошо, что Мамонов показал открытку Степанову, а то беду можно было на себя накликать.
— Мне кажется, надо опустить в почтовый ящик. Чего тут особенного? Обыкновенное поздравление, — сказал Юрий.
— Обыкновенное, говоришь? — внимательно прочитав, ответил Сашка. — Даже если бы самое обыкновенное, и этого нам не положено делать. А тут? Сколько лет Винниченко?
— Под сорок, наверное, — неуверенно произнес Мамонов.
— Не под сорок, а сорок семь. А тут что? — и медленно, нараспев, прочитал: — Пятьдесят два не двадцать пять. Почему пятьдесят два, когда ему сорок семь? Уяснил?
— Кажется, начинаю соображать.
— Вот и хорошо, что хоть сейчас начинаешь…
На объекте появился Кошельков. Он прочитал открытку. Перевернул ее другой стороной. Внимательно посмотрел адрес: «Отрадное, улица Степная, 13. Прониной». Нахмурился. Что-то прикинул в уме.
— Значит, на двадцать седьмое замышляет. Что ж, постараемся предупредить. А вы, ребята, о том, что мне сообщили, — никому ни слова. Винниченко поинтересуется, скажите — отослали.
Стоял жаркий августовский день. Длинные стволы деревьев проложили через дорогу косые тени. В обеденный перерыв привезли почту.
— Тебе телеграмма! — сообщил Абашидзе, который вместе с начальником караула пришел на пост, чтобы подменить его на обед.
— Спасибо, — шепнул Степанов и, сдав пост, направился к месту разряжания оружия.
А Остряков будто не чувствовал нетерпеливого взгляда солдата. Как всегда, тщательно проверил оружие, проследил, чтобы Степанов застегнул подсумок, и после этого, как бы между прочим, заметил:
— Не переживайте. Никуда ваша телеграмма не денется.
Как и ожидал, телеграмма была от Вали. В последнем письме она сообщала, что сдает экзамены в техникум, оставался один предмет.
В телеграфном бланке была одна лишь фраза: «Зачислена».
Наскоро пообедав, Сашка все же успел черкнуть несколько слов, вложил в конверт и попросил помощника начальника караула передать его Абашидзе, когда тот будет возвращаться в подразделение.
После обеда зной усилился.
Вместе с начальником караула по периметру охраняемого объекта прошел Кошельков.
«А чего это он второй день кряду приходит сюда? Видно, неспроста. А Винниченко?»
Вспомнилась фраза, брошенная Кошельковым:
«Значит, на двадцать седьмое замышляет…»
А сегодня двадцать шестое. И нет оснований для беспокойства.
«Может быть, новые данные получены?» — думал Степанов.
Пост, на котором Степанов нес службу, был угловой. Отсюда хорошо просматривалась чуть ли не вся территория объекта. Вот к контрольно-пропускному пункту подошел автокран. Контролер проверил пропуск и впустил машину. Предстояли погрузочные работы.
А Винниченко? Где он сейчас? На работе? Нет, Кошельков распорядился несколько дней его не выводить. Значит, где-то здесь. Может быть, и на погрузке?
Винниченко недоумевал: почему его не послали на лесобиржу? Бригада ушла, а он остался.
Почему именно их бригаду решили тщательнейшим образом проверить на КПП? И дежурный контролер придрался именно к нему.
— Винниченко, остаетесь здесь!
— Это почему же, гражданин начальник? Сегодня хорошо заработать можно, а вы меня не пускаете. По какому это праву?
Но прапорщика Сапрыкина не проймешь. Такой уж он по складу характера — ничто от него не укроется. О нем говорят, что он иголку в сене отыщет. И хотя Винниченко сознавал, что в спор вступать ему нет никакого смысла, забузил он так, чтобы не сложилось кое у кого из осужденных мнение, что он перед начальством на задних лапках ходит.
— Говорят вам, не пойдете и точка. Форму одежды нарушаете.
В чем нарушение формы одежды, прапорщик так и не сказал. Но Винниченко стало ясно — тут что-то нечисто. Может быть, подвел тот молодой солдат из охраны? Хотя вряд ли — не догадается открытку начальству показать. А если он ее уже отправил, значит, будет нем как рыба, иначе ему припишут связь с осужденными.
Еще более насторожился Винниченко, когда увидел Кошелькова. Вчера он ходил по объекту, сегодня тоже здесь. Не много ли совпадений для одного дня?
Неужели случилось самое страшное из того, что он предполагал: Шпингалет раскололся? Если раскололся, то ему, Черному, грозит «вышка». Надо уходить.
Винниченко вернулся в барак с надеждой: а вдруг он сегодня будет предоставлен самому себе? Было бы неплохо. Но его ждало разочарование. Вскоре всех оставшихся в зоне собрал ДПНК и послал на погрузочные работы.
Пока подавали вагоны, осужденные, разбившись небольшими группами, курили. Винниченко интересовали «старички», и он окинул взглядом осужденных. Но кроме Чеснокова, Авоськина и Потехина, никого не увидел. Этих людей он знал хорошо.
Чесноков — высокий, тридцатилетний здоровяк по прозвищу Гусар (прозвали его осужденные так потому, что на плечах он выколол себе погоны). Сидел он за «мокрое» дело (во время ограбления магазина убил сторожа), числился склонным к побегу.
«На него при случае можно будет положиться», — почему-то решил Винниченко.
Напарник Чеснокова по сравнению с ним — мальчишка. Лет двадцати трех, не более — Авоськин. За что он попал? Кажется, морду кому-то раскрасил. Его фамилия, как и фамилия Чеснокова, не сходит с доски «Крокодила» колонии.
Третий был ничем не примечателен. Плюгавенький, невысокого роста. А фамилия под стать его личности — Потехин. Этот, по мнению Винниченко, был из тех, кто тихой сапой бьет на одну треть, думает, что скостят срок.
«Только не дождешься, — подумал про себя Черный. — А тебя-то, паря, мне лучше посторониться».
Чтобы завоевать расположение людей, с которыми ему сегодня работать, Винниченко угостил их сигаретами.
Чесноков обрадовался:
— Настоящий табак!
Затянулся. И только после этого кивнул Авоськину — возьми. Тот дрожащими руками схватил две сигареты: одну стиснул в зубах, другую сунул за ухо.
— Не паскудничай, — цыкнул на него Гусар.
Но Черный расщедрился.
— Пусть про запас останется.
А для себя решил: видать, Авоськин из карманников, Чеснокова побаивается, «шестерка». Значит, в случае чего — с Гусаром решать.
Кошельков поломал Черному все планы. Винниченко догадался, что капитан о чем-то пронюхал. В Кошелькове он сразу распознал опытного, дотошного опера, с которым нелегко тягаться.
Подошел автокран.
Началась погрузка больших деревянных ящиков. К обеду изрядно устали. Первым выдохся Потехин.
— Отдохни, — сказал Черный, а сам полез в вагон. Оттуда высунулся. — Давай, ребята, на помощь!
Но ребята — Чесноков и Авоськин — и ухом не повели. Тогда Черный поймал взгляд Гусара и позвал к себе. Вслед за ним послушно поднялся Авоськин.
— Контролера не видно. Часового можно сбить. Махнем, а-а?
Гусар сразу почувствовал в Винниченко человека дела. К тому же знал: недавно Черный был в бегах. Гулял чуть ли не месяц.
«Не глупый, видать, — подумал Чесноков. — Интересно, как он рассчитывает улизнуть? Спрятаться в ящиках — найдут. На рывок — тут не пройдешь».
— План такой… — зашептал Черный. — Только от суки нужно избавиться, — кивнул он на подходящего Потехина.
— Птаха, сочини чего-нибудь, — обратился Чесноков к Авоськину.
— Будет сделано, Гусар!
Авоськин выпрыгнул из вагона, вытащил из-за уха сигарету: — Потехин, закурим?
Дважды приглашать Потехина не пришлось.
Тем временем Черный с Чесноковым все обмозговали. Им главное — выбраться за зону. Авоськин им нужен как шофер. А дальше лучше без него.
Гусар с ним соглашался. В душе же материл Черного: «Ишь, хлюст, сейчас ему Авоськин: — помеха, а вырвемся в город — и без меня, гляди, обойдется. Авоськина я знаю поболе, чем тебя. Нам бы только уйти, а там и ты нам не нужен».
Авоськина Чесноков взялся подготовить сам. Видно, большого труда ему это не составляло.
Работа в их руках кипела. Даже Потехин поражался:
«Чего это они? На две нормы потянуть хотят? А ворчали. Непонятно!»
Подошел контролер. Постоял, понаблюдал и отошел к соседней бригаде, где работа не клеилась.
И час настал…
Около соседнего поста, где нес службу Мамонов, мощный автокран стал разворачивать стрелку. Она, словно вытянутая шея гигантского динозавра, стала медленно, а потом все быстрей надвигаться на Степанова. Кабины не было видно: скрывалась за бараком.
Сашка лишь позднее узнал, что там произошло. Машинист автокрана, оставив двигатель включенным, спустился попить воды, что он и раньше делал, а тем временем Черный, Чесноков и Авоськин метнулись к кабине.
Растерянный машинист бросился назад.
— Эй, вы, бросайте шутить! Вылезайте! — кричал он.
— Тебе что, жить надоело? Пошел вон! — огрызнулся из кабины Винниченко.
«Что делать? Они пытаются таранить забор и бежать», — холодный пот прошиб Мамонова. В караульное помещение пошел сигнал тревоги.
Автокран набирал скорость. Мамонов увидел, как машинист на ходу вскочил в кабину, видно, потянулся за ключом зажигания, но кто-то безжалостно швырнул машиниста на землю.
— Стой! Назад! — крикнул Мамонов и передернул затворную раму автомата.
Машина развернулась и, с каждым мгновеньем набирая скорость, устремилась на-пост Степанова.
Степанов теснее прижал приклад к плечу, готовый открыть огонь, но в ту же секунду за автокраном устремился какой-то человек. Кажется, машинист… Для Сашки сейчас было яснее ясного, что этот некто, так самоотверженно бросившийся за бандитами, в своем искреннем порыве помочь охране ничем не мог предотвратить беду.
Он понял — таран, и нажал на сигнальную кнопку.
— Стой! — пытался Сашка окриком остановить беглецов. Но голос его потонул в реве мотора. Стрела автокрана летела прямо на него. Затрещал, падая, забор.
Вышку, словно спичечную коробку, швырнуло на землю. Солдат инстинктивно ухватился за какую-то балку, подтянулся, чтобы выпрыгнуть, но сделать это не успел. Что-то тяжелое ударило по голове. Перед глазами поплыли круги.
Степанов не знал, сколько длилось его беспамятство: то ли секунды, то ли минуты, а может быть, целую вечность.
Веки стали тяжелыми. В голове — колокольный перезвон.
«Где я? Почему лежу?»
Сознание возвращалось. Мысль работала быстро:
«Так что же произошло? Почему я лежу? Отчего такая непослушная голова? Постой, так что же все-таки было?»
В ушах — страшный скрежет металла и треск сломанного забора.
«Побег!.. А чье же лицо видел в кабине? Так это же Черный!»
Часовой попробовал встать и вдруг к своему ужасу ощутил, что он не только не может подняться, но и пошевелить рукой — будто обручем стянуло тело.
Первое, что он увидел, — небо. Бездонная голубизна.
«Отчего тихо? Где автокран? А что, если они ушли?».
Большая расщепленная доска придавила грудь. Так вот что это за обруч. Надо перво-наперво освободиться от этого проклятого груза.
Сначала вытащил руки, потом уперся ими и до черноты в глазах надавил на доску.
Сознание помутилось, но доска подалась. Теперь надо подняться. Болью в суставах отдается каждое движение. Он уже стоит на корточках.
Метрах в тридцати уткнулся носом в дерево автокран. Двигатель его заглох. А преступники? Двое метнулись к лесополосе. А третий — это был Черный, его Сашка сразу узнал, бежал к привязанной у крайнего барака лошади.
«А где оружие? Где мой автомат?» — только тут до Степанова дошло, что он безоружен.
Сашка поднялся:
— Стой! Назад!
Черный услышал. Обернулся и вдруг бросился ему навстречу. Согнулся, выставил вперед свои костлявые длинные руки, как коршун, почуявший свою добычу и готовый камнем упасть на жертву, и от этого казался еще более хищным и злобным.
Неровной шаткой походкой Степанов шагнул, пытаясь поднять доску, чтобы ею защищаться — ведь в руках Черного был нож. И тут увидел свой автомат. Он лежал метрах в шести-семи. Его тоже заметил Винниченко.
«Только бы успеть! Я должен опередить…»
Вот и автомат. У самых Сашкиных ног… А сил нет, чтобы нагнуться и поднять.
Степанов чувствовал, что если он сейчас наклонится, то может не встать.
«Но тогда вооружится Черный!»
Сашка, как в полудреме, медленно, за ремень схватил автомат и неловким трудным движением, будто это пудовая тяжесть, оторвал его от земли.
Закусил губы от боли — как страшно ломит плечо! Он уже не помнил, как снял оружие с предохранителя и отвел затворную раму до отказа назад…
Искаженное злобой и страхом лицо Черного рядом.
— Стой!
Слышал ли его Черный? Быть может, нет, но по уверенным действиям часового понял, что его хотят предупредить о возможных последствиях. Кажется, еще бросок, и бандит вцепится в оружие.
Короткая очередь охладила Винниченко. Он прижался к земле…
К нему бежали караульные.
«Неужели все кончено? Почему такое непослушное тело?»
— Жив, Саша? — это спросил Остряков.
Степанов попробовал доложить:
— Пост сдал.
В голове — будто взвод барабанщиков. Где-то в последний раз перед глазами промелькнул автокран, озлобленное лицо Черного…
— Это я, Сергей, ты слышишь меня? Сашка, слышишь? — кричал Ковалев.
Но он уже не слышал. В угасающем сознании обозначилось овальное пятно в кружевах и точечках вместо глаз. Не то запели жаворонки, не то послышалась музыка. И Сашка больше ничего не помнил.
Трое суток Александр был без сознания. Когда пришел в себя, попросил воды.
Военный городок облетела весть: «Попросил пить!»
В роте намечался вечер отдыха. Собралось бюро ВЛКСМ. Вынесли решение: «Отменить до выздоровления Степанова. Не могут жить в одном доме радость и горе».
Степанов поправлялся медленно. Задет позвоночник. Но врачи делали все возможное. И Сашка встал на ноги.
В подразделении уже знали — сделал первый шаг.
С берегов Волги из Куйбышевской области пришла тревожная телеграмма отца — почему молчит сын?
В ответ застучало по проводам:
«Отец не волнуйся был длительной командировке тчк Через неделю встречайте тчк Поощрен краткосрочным отпуском тчк Саша тчк».
Провожал меня к поезду Мамонов. Накупили и надарили мне ребята в дорогу столько, что бедный Юрка Мамонов под тяжестью всех этих кульков, свертков согнулся в три погибели. Славный Юрка все-таки малый. Вообще теперь, когда пишу эти строчки в купе под стух колес, все дальше и дальше уносящих меня от ребят, словно как-то лучше и ярче видишь тех, кто изо дня в день был рядом с тобой: Ковалев, Абашидзе, Арбеков, Эргашев, Мамонов…
Не просто сослуживцы — друзья.
Год, как быстро он пролетел! Приеду из отпуска — Острякова уже не будет. Увольняется… Ходят слухи о переводе комбата. Значит, не будет спешить мимо нашей части на работу в свой детский сад Нина. И все-таки хорошо, что у нас с ней так закончилось. Ведь, если разобраться, я поперек дороги Острякова стоял… Старичок, с которым едем мы в одном купе, вдруг отрывается от газеты:
— Это где же мы?
Поезд замедляет ход. Стук колес все реже.
— Стоим десять минут, — слышится в коридоре голос проводника.
Десять минут, успею…
Сашка выскакивает на перрон. Почта тут же, в здании вокзала.
— Девушка, срочную!
В телеграмме было несколько слов:
«Валюша встречай буду сегодня московским Сашка»…