Кошельков провожал Сергея Владимировича до самой станции. В их распоряжении оставалось еще около часа. Решили выпить по чашке кофе.

— Не очень нас ругаете? — открывая дверь буфета и пропуская Никитина вперед, спросил Кошельков.

— Помилуйте, за что, Николай Иванович? Все было на высшем уровне.

— Да какой там высший уровень. Неудачно приехали. Поохотиться нельзя. У нас здесь глухари токуют так, что трудно удержаться дома. А уж о рыбалке я не говорю, на лесных озерах рыбы столько, что не успеваешь вытаскивать удочку.

— Но все-таки я рад, что главное удалось сделать. Вы знаете, скажу вам откровенно, ехал сюда, думал…

— Думали, что не задержитесь?

— Откровенно говоря, да.

— Я-то уже давно иллюзии насчет простоты наших дел оставил. Вообще, честно скажу, вы нам очень помогли.

— Что вы, Николай Иванович, это я вам должен быть благодарен.

— Кстати, как я слышал, операция у Натальи Сергеевны прошла успешно?

— Благополучно. Вчера говорил с Москвой. Судя по голосу тещи — все в порядке.

Молоденькая черноволосая буфетчица поставила перед ними две чашки кофе.

— Бутерброды будете?

— Если можно, с ветчиной, — попросил Никитин и неожиданно спросил: — Ну, как вы работаете здесь?

— Да ничего, — улыбнувшись, ответила буфетчица.

— Справляетесь?

— Иногда тяжеловато приходится. Уж больно тут привыкли со своим приходить.

Кошельков засмеялся:

— Конечно, от дурных привычек трудно отучиться. Тем более, почва для этих привычек была здесь благодатная.

Никитин понимающе кивнул.

Дело, которое когда-то казалось ординарным, особенного интереса для него, как уже опытного работника уголовного розыска, не представлявшим, неожиданно обернулось совсем иной стороной. Он стал свидетелем подвига, стал свидетелем того особого момента в жизни, когда с наибольшей полнотой раскрывается человеческий характер. Именно так произошло со Степановым. И это соприкосновение с лучшими чертами человеческого характера еще раз убедило Никитина в том, что в его работе не может быть чего-то второстепенного. Ибо сама природа этой работы, сама ее сущность связана с риском, опасностью, а главное — с минутой принятия человеком, быть может, единственного в данной ситуации решения. Но подготовка к такому мгновению длится всю жизнь, и он это особенно зримо увидел однажды, встретив Степанова в очень необычной позе в беседке перед штабом батальона. Солдат сидел, низко склонившись над толстой объемистой тетрадкой.

Никитин стал неслышно обходить беседку, как вдруг за своей спиной услышал:

Никитин улыбнулся.

— Что, Саша, готовитесь к экзаменам?

Степанов, как показалось Никитину, смутился:

— Да нет, товарищ капитан, вот тут записал кое-какие мысли.

— Мысли — это хорошо.

— Да ничего хорошего. Все нескладно как-то выходит. Хочу сказать одно, а получается черт-те что.

Никитин почти машинально взглянул на исписанную мелким почерком страницу и тут же, словно устыдившись чего-то недозволенного, поднял голову.

— А для чего вообще вы пишете?

Степанов замялся, видимо, не зная, с чего начать. Никитин молчал, не торопил, предчувствуя, что парень хочет поделиться с ним чем-то сокровенным, и не ошибся. Действительно, после паузы Степанов заговорил:

— Понимаете, штука какая. Остались у меня фронтовые письма отца. Перед армией я их снова перечитал. И мыслишка такая у меня появилась. Как бы вам это лучше объяснить. Увольняюсь я скоро. Чтоб память о войсках, о службе осталась. И потом интересно взглянуть на себя как бы со стороны.

Этот разговор сблизил капитана и солдата. И вот тогда-то, беседуя со Степановым, читая его дневник, Никитин невольно подумал о совсем непростом и отнюдь не быстром формировании человеческого характера. Было в этом, молодом, симпатичном парне что-то запоминающееся.

А спустя две недели, уже в Москве, развернув «Красную звезду», Никитин прочел следующие строки:

«В полдень рядовой Александр Степанов заступил на пост. Часовой пристально наблюдал за подступами к объекту. Вот невдалеке послышался шум мотора автокрана. Его длинная стрела раскачивалась в воздухе из стороны в сторону. Кабину автокрана часовой не видел, она скрывалась за домами.

И в это время произошло непредвиденное. Три преступника напали на водителя и завладели машиной. Набрав скорость, автокран устремился к посту, где нес службу Степанов. Бандиты задумали сбить краном постовую вышку и обезоружить часового.

События развивались с молниеносной быстротой. Заскрипел, падая, забор. Лихорадочно затряслась крыша. Часовой ощутил тяжелый удар по голове и полетел вниз, под косогор. На какое-то мгновение солдат потерял сознание. Очнувшись, он увидел приближающегося преступника…

«Где же автомат?» — обожгла часового мысль. Степанов осмотрелся и увидел оружие в нескольких метрах от себя. Напрягая силы, он потянулся к автомату.

— Стой, стрелять буду! — крикнул часовой. Потом выстрелил вверх. Но и это не остановило нападающего, в руке которого блеснул нож. С озверелым лицом бандит ринулся на солдата. И Степанову ничего не оставалось, как применить оружие.

В тот же миг Александр увидел, как из-за автокрана выскочил второй преступник и побежал вниз, к реке. Его надо было задержать во что бы то ни стало. Ведь на левом берегу густой кустарник, в котором можно скрыться. Решительными действиями часовой заставил остановиться бандита.

Схватка длилась лишь несколько минут. Победили мужество, отвага советского воина, чувство высокой ответственности за выполнение долга.

Обком комсомола, отмечая подвиг на службе воина-комсомольца, наградил его именными наручными часами и решил занести рядового Степанова Александра в Книгу почета областной комсомольской организации».

* * *

Сержант придирчив и строг. Мамонов побаивается его и в то же время нет-нет да и залюбуется его стройной, всегда подтянутой фигурой. Сейчас сержант хмурит брови, педантично осматривая внешний вид каждого из них.

— Мамонов, когда вы в последний раз чистили сапоги?

— Сегодня перед построением, товарищ сержант!

— Не верится, рядовой Мамонов, не верится, — сержант Степанов смотрит на часы:

— Через две минуты чтоб блестели как зеркало.

Вот так всегда, что-то да обязательно найдет, к чему-нибудь да обязательно придерется. Ни дня без замечания. А ведь сегодня ему так хотелось, чтобы все прошло гладко. Вчера вечером в казарме Пальчиков доверительно сообщил ему, что сержант собирается на дальнюю точку. Да-да, на ту самую… У него, рядового Мамонова, не было ни малейших надежд отправиться на объект, о котором он столько слышал. Он не считал себя хуже других, но слишком много было тех, кто был лучше его.

И все-таки вместе с сержантом поехал именно он.

Степанов вновь переживал сегодня то первое ощущение, которое испытал он в тот день, когда вместе с Эргашевым и Арбековым ехал по этой же дороге на дальнюю точку. Но к этому знакомому чувству примешивалось нечто новое. Впервые он был назначен начальником караула. И, может, как раз потому, что ехал он не рядовым караульным, не новичком, острее воспринимал переживания молодых солдат, которые сидели сейчас за его спиной, притихшие, как-то особенно сосредоточенные. Наверное, полтора года тому назад он выглядел в глазах многоопытного Арбекова таким, каким казались ему нынче и Мамонов, и друг его Пальчиков, и только что прибывший в роту рядовой Сидоренко. Было что-то глубоко символическое в этой еще незнакомой им дороге, бегущей навстречу риску, опасностям, в этой преемственности не только традиций, опыта, знаний, но и чувств.

Вспомнилось прощание с Остряковым:

— Ты смотри, Саша, — впервые он назвал Степанова с такой теплотой, — держи отделение в руках.

— Постараюсь, Виктор, постараюсь. А тебе на гражданке — ни пуха ни пера, — Сашка пожал другу руку и поспешил оставить Острякова наедине с Ниной. Теперь от твердо был уверен, что чувства Виктора к дочке комбата куда сильнее его увлечения. И в то же время Сашка с радостной грустью думал о краткосрочном отпуске, проведенном в родном селе, о встречах с Валей. Только теперь он осознал, что именно Вали ему не хватало в жизни, и разлука лишь помогла каждому из них по-настоящему разобраться в своих чувствах.

К действительности Степанова вернул вопрос водителя:

— Товарищ сержант, как поедем, напрямую или в объезд?

«Арбеков бы никогда не спросил. Только бы надвинул на затылок пилотку и небрежно бы поинтересовался у Острякова: «Как вас, товарищ сержант, с ветерком?».

Ничего, пройдет год, полтора — и этот белобрысый паренек будет развозить наряды, обгоняя ветер. И так же, как когда-то и Арбеков, будет рассказывать молодым солдатам были и небылицы про дальнюю точку. И, может быть, со временем среди рассказов, с годами превратившихся в легенду, найдет свое скромное место и история с тараном.