Нынешняя командировка была для Никитина особенной. Это был тот не частый случай, когда доследование, проводимое в местах лишения свободы, должно было дать не просто улики, а основные улики. А следовательно, и изменить характер приговора.

Вот почему Никитин с нетерпением ждал встречи с Черным, хотя не торопил ее. Какое-то чутье подсказывало ему, что такого человека, как Винниченко, нелегко вынудить на откровенное признание. С ним нужно быть особенно осторожным, чтобы, чего доброго, прежде времени не вспугнуть его.

Инспектор уголовного розыска Никитин очень быстро сошелся с Кошельковым. Заместитель начальника колонии по оперативно-режимной работе оказывал ему неоценимую помощь. Кроме того, Кошельков нравился Сергею Владимировичу своей сдержанностью, прямотой, логичностью и глубиной мышления.

— Да, орешек, Сергей Владимирович, вам достался не из легких, — говорил Кошельков.

Осмотрев зону, они направились к небольшому аккуратному домику, где жил Кошельков и поселившийся у него на время командировки Никитин.

— Винниченко ведь у вас недавно? — спросил инспектор.

— Да, недавно, но он из тех, кто успевает себя показать буквально с первых же дней.

Инспектор уголовного розыска с любопытством взглянул на собеседника.

— Активнейшая, доложу вам, личность, — продолжал Кошельков. — Вокруг себя успел сгруппировать самых отъявленных негодяев. Надо думать, Сергей Владимирович, что опыт у него предостаточный. Винниченко не откажешь в умении распознать человека и подчинить своей воле.

Кошельков рассказал о случае, происшедшем в колонии. Забузила группа осужденных. Отказалась выходить на работу. Кошельков великолепно знал эту бригаду, ее бригадира, человека с «богатым прошлым», державшего до прихода Винниченко бригаду в кулаке. Все попытки разжать этот железный кулак не увенчались успехом. Ни уговоры, ни строгое наказание не могли заставить бригаду выйти на работу. И вдруг… на работу вышли все, кроме бригадира. Кошельков терялся в догадках.

«Неужели Винниченко?»

Кошельков не ошибся. Бригаду заставил работать Черный. Еще не зная, в чем дело, Кошельков заподозрил что-то недоброе. Опыт старого оперативного работника подсказывал ему: Черный не из тех, кто быстро становится на путь здравомыслия.

— Любопытно, — подвинулся ближе к Кошелькову заинтересованный рассказом Никитин.

— Что заставило? Уж, конечно, не желание выполнить производственный план. Секрет простой. Понимаете, Сергей Владимирович, Винниченко не терпит двоевластия, тем более не любит покоряться. Ему надо было если не физически, то морально уничтожить старого бригадира, подчинить его себе.

— Скажите, Николай Иванович, случай с запиской на имя Данилова произошел до или после этой истории с выходом на работу?

Кошельков уловил ход мыслей Сергея Владимировича:

— Это было после того инцидента. Вы правильно предполагаете, что ко времени побега Серова Винниченко был в колонии уже личностью.

— И… подготовил почву, — продолжал мысль Кошелькова Никитин, — для уничтожения своего второго соперника. Главного.

— Серова?

— Конечно.

— А знаете, мы ведь с Винниченко — старые знакомые. И что смешнее всего, об этом мы с ним узнали недавно.

— Как так?

Кошельков закурил:

— Странная штука жизнь. Чего в ней только не бывает…

* * *

…Кольке сегодня не повезло. Ждать отца пришлось долго. Пока отец выстоял длинную очередь в шахтерском магазине, где по талонам давали муку, масло, хлеб и сахар, Колька успел надоесть тетке Даше, сумрачной, большеглазой женщине, состоящей при общежитии, в котором проживал отец, в роли вахтера и кастелянши.

— Тетка Даша, а вы в шахте бывали?

— Бывала, бывала…

— А папанька мой в том же забое, где ваш Митрич работал?

При воспоминании о дяде Митриче тетка почему-то затихала. Ее и без того строгое лицо становилось еще более озабоченным, и вся она, будто под тяжестью непосильного груза, горбатилась. Долго не мигая, в задумчивости смотрела она в одну точку, будто пыталась разглядеть что-то давно минувшее. В эту минуту Кольке становилось жаль женщину, которая вечно в работе, в каких-то непонятных ему хлопотах. Присядет на мгновенье, даже отвечает на его, Колькины, вопросы, а сама думает о другом, силится вспомнить, что же она еще не доделала.

— И какой ты, парень, говорливый. Только некогда мне с тобой калякать… Вон в боковой комнате ветер форточкой хлопает. Говоришь, говоришь им, чтоб закрывали — и все без толку. Ах, напасть какая!

И шла в боковую комнату.

Колька в который раз перелистывал замусоленный, весь в чертиках, «Крокодил», а когда журнал надоедал, разглядывал облупленные стены комнатки тетки Даши, скромную обстановку — старенькую на сетке кровать, круглый стол с белоснежной скатеркой и подтеки на потолке видать, давно этот ветхий барак ждет ремонта.

Тетка возвращалась. И снова уходила, вспомнив, что где-то нужно занавеску заштопать.

Тогда парнишка начинал думать об отце. Какой он у него добрый, сильный и геройский. С фронта весь в орденах пришел. И впервые за многие годы в этот вечер пятеро огольцов вдоволь ели хлеб, принесенный в солдатском «сидоре». А отец сидел рядом и то гладил всхлипывающую мать, то прижимал к себе ребятишек.

— Без тебя сыновья вон свихнулись, — жаловалась мать. — Колька вон меру картошки принес. Говорю: «Где взял?» Отвечает: «Заработал».

— И правда, маманя, — не выдержал Колька.

— Да какой из тебя работник, — не верила мать. — Украл небось из колхозного амбара, чай, гойдают возле него целыми днями.

— Говорю, мы помогали кладовщику амбар от мышей химичить, — обиделся Колька.

Отец положил ему руку на плечо:

— Погляди на меня, Николай, не химичишь ли ты сам-то?

Сахар застрял во рту Кольки. Его всего трясло!..

— Ну я ж только спросила, сынок, — попыталась притянуть Кольку к себе мать. Но он вырвался из ее объятий и схватил шапку, чтобы выбежать из избы.

— Видишь, какие они, слова нельзя сказать, — заголосила мать.

— Стой, Николай! — требовательно произнес отец, поймав за руку сына. — Садись. Не по-мужски так. Маманьку не надо обижать. Вот я тебе расскажу, как у нас на фронте…

Обида в миг прошла. Застыли с кусками хлеба во рту в молчаливом ожидании дети. На фронте… Как же там было?

На другой день отец ушел наниматься на работу в шахту, что в двадцати километрах от Дмитриевки. И каждый выходной по праву старшего Колька брал санки и ехал к отцу.

Олежка плакал оттого, что брат увозит санки и снова ему не покататься. Колька наклонялся к нему.

— Ты знаешь, вот такой кусище сахара тебе привезу.

Братишка разжимал ручонку и отдавал веревку от санок.

Кольку в общежитии все знали, полюбили. Наперебой угощали то сахаром, то конфетами.

— Не мучай ты хлопца, Ванюша. Вези скорее свою Валентину сюда, — часто говорила отцу тетка Даша.

Отец недовольно хмурился:

— Куда я их дену-то, Дарья? Не дело говоришь. Вот по весне барак отстроят — тогда и возьму.

…Сегодня отец не возвращался долго. Наконец дверь распахнулась.

— Отец! — радостно выдохнул Колька. Но вместе со снегом в комнату вошел незнакомый парень. Он сразу же понравился Кольке. Высокий, сильный. Из-под мохнатой рыжей шапки на Кольку смотрели большие темные глаза. Лицо его было рассечено едва заметным шрамом.

«Наверное, фронтовик, — подумал про себя Колька, приметив этот шрам. — Но почему на него с таким недоверием глядит тетка Даша?»

— Иди, иди, нету у меня мест, — незнакомым голосом произнесла она.

— Но я же тут жил, Дарья Агафоновна, — робко сказал вошедший. Он весь дрожал от холода.

— Когда работал, было место, как выгнали — нету.

— Откуда ты взяла — выгнали. По собственному желанию, — обиделся парень.

— Вот что, не морочь мне голову. Сказано — нету мест и точка. Иди в кадры. Напишут мне бумажку — найду уголок.

— Кадры? Скажешь же, Агафоновна. Не работаю ж я тут, чтобы в кадры обращаться.

— А я тебе, мил человек, про что битый час толкую, не наш ты, и весь тут сказ.

— Чей же еще? Турецкий, что ли? — засмеялся парень.

— Про то не знаю, чья сторона тебе сподручнее. Однако же в присутствии огольца скажу: лодырь ты и прогульщик. Пьяница к тому же. Потому и не наш. — И уже сердито бросила: — Выметайся, не то позвоню куда следует!

— Ну, Агафоновна, не дай бог нам встретиться! — пригрозил парень.

— Не дай бог, конечно же, не дай бог мне с тобой еще свидеться, — запричитала тетка Дарья.

Только ушел парень, заявился отец. Веселый, румяный не то от быстрой ходьбы, не то от мороза.

— Ну, сынку, нагружу я тебя! Премию мне дали, — радостно говорил отец.

— И не боишься ты его одного в такую даль?.. Разные тут по дорогам мотаются, — метнув на дверь встревоженный взгляд, заворчала тетка Дарья. — Снова этот приходил…

— Серега, что ли? — нахмурился отец.

— Выпустили, видать, — вздохнула тетка Дарья.

— Не волнуйся, Агафоновна, на свободе он долго не загуляет. Вот еще пару раз сходишь — и заберу я вас, — не то отвечая тетке Дарье, не то успокаивая сына, говорил отец. — Так и передай мамке…

…Лямки больно врезались в плечи. Колька оглянулся, фигура отца скрылась в метельной мгле. Отец спешил на работу.

Снежная пороша больно хлестала в лицо, забивалась за воротник. Руки совсем окоченели, Колька вытаскивал оледеневшие ладони из варежек, дыханием старался согреть их.

Сколько шел — может, час, а может, два — Колька не помнил. Тело его вдруг перестало ощущать холод, ему сделалось тепло, а глаза слипались. Ему страшно хотелось спать.

«Присяду на санки. Только на минутку…»

И сразу же на разные голоса закричали братишки.

Олежка:

— Где мой кусище сахара?

Вадим:

— А мне обещал пряник!

Мать, грустная, притихшая, стоит возле печки и спрашивает:

— Так что отец велел передать?

— Еще пару раз сходишь — и заберу.

Мать улыбается…

Из полузабытья Кольку вывел какой-то свист. Парнишка вздрогнул и проснулся. Его почти всего занесло снегом. А мороз, нещадно щипал нос и щеки, заиндевелые брови.

«Что же это я? Надо идти».

Веревка до рези впилась в тело.

«Не сбиться бы».

Вдруг послышался конский топот. Колька обрадовался — его нагоняли сани.

— Дяденька, подвези до Дмитриевки.

Кучер натянул вожжи.

— Садись, подвезу, хлопец, — послышалось с саней.

Голос показался Кольке знакомым.

«Может, почудилось?»

Лица человека Колька не видел. Оно было укутано воротником добротного полушубка.

— Но, поехали… Откуда будешь?

— От папаньки. За продуктами ездил, — ответил мальчик. — У меня братишки дома.

— До Дмитриевки, говоришь?.. Э-э-э, да это версты четыре, не меньше. Успеешь подремать.

Зарывшись в сено, Колька пригрелся, быстро уснул. Вдруг что-то толкнуло его в плечо, и, уже лежа в снегу, Колька широко раскрытыми глазами глядел на ездового.

— Дяденька, санки, отдайте санки.

Но руки человека уже развязывали его мешок.

Колька рванулся и что было силы побежал за санями.

Возчик обернулся… Колька обомлел. На него зло смотрели глаза незваного «гостя» тетки Дарьи.

— Пошел вон!

Удар кнутом ожег плечо Кольки.

— Хлеб отдайте! — захлебываясь от боли, от обиды в отчаянии закричал мальчик.

На лице парня промелькнуло не то презрение, не то ехидство.

— На, да помни: я добрый, — и бросил Кольке пол-буханки.

…Прошли годы. Избирая профессию оперативного работника. Николай. Иванович знал, что обрекает себя на беспокойную, не вмещающуюся ни в какие регламенты жизнь. И о своем выборе никогда не жалел.

Молодые сотрудники часто спрашивали, что привело его на работу в систему исправительно-трудовых учреждений. Николай Иванович всегда затруднялся с ответом. Он мечтал быть учителем. После семилетки закончил педучилище. Работал в школе. Потом военная служба. Попал во внутренние войска.

Как и многие его сверстники, Николай Кошельков очень смутно представлял себе назначение и роль внутренних войск. Загадочная аббревиатура МВД в его сознании скорее ассоциировалась со шпионами, таинственными поисками, микрофотографиями, и всем тем, о чем рассказывали детективные книжки и фильмы, к которым он с мальства, надо признаться, был крайне неравнодушен.

Но уже с первых дней службы, постигая нелегкие солдатские истины, а вместе с ними узнавая и подлинное значение рода войск, в которых ему довелось служить, он не разочаровывался, а в силу присущего ему сознания полезности нужного дела, какому теперь служил, старался вникнуть во все детали и мелочи тех задач и проблем, что ежедневно возникали перед солдатами.

Пожалуй, самым притягательным в этой службе было то, что слова «долг», «ответственность», «идейная убежденность» для солдат не носили, да и не могли носить какой-то отвлеченный характер, а были чем-то конкретным, действенным. В самом деле, здесь, во внутренних войсках, выполняющих задачи боевой службы на грани добра и зла, чувство высокой ответственности за порученный пост олицетворяло собой безупречное выполнение воинского долга.

Тут Кошельков впервые увидел людей, за совершенные преступления изолированных от общества. Он до сих пор помнит инструктаж, который проводил сержант, командир отделения. Фамилия давно стерлась в памяти, а слова сержанта о тех, кого предстояло конвоировать во время их первого караула, запомнились: «Каждый из нас всем своим нутром должен чувствовать, что не имеет права на малейшую слабость по отношению к себе потому, что она может обернуться большой бедой для ваших же братьев, сестер и матерей».

Отодвигались, уходили куда-то назад навеянные книгами честолюбивые мечты о разведчике, о сверхчеловеке, уступая место серьезным и глубоким размышлениям об истинной сущности будничной службы.

Необходима была внутренняя убежденность в правоте дела, которому ты служишь, твердость идейных позиций, глубокое чувство истинного гуманизма, всегда предполагающего любовь к людям и ненависть к врагу. Но и всего этого было недостаточно без физической подготовки, натренированности, глубоких специальных знаний, крепкого характера и сильной воли.

И вот тогда-то пришла мысль, истинную романтичность которой трудно было даже себе представить.

Человек и оружие…

Человек, имеющий право на его применение. По сути дела, обладающий неоспоримой властью подчинять своей воле других. Автомат ли в его руках, пистолет или нож.

Однако на стороне у того, кто владеет автоматом, одет в форму и регламентирован уставом, преимущество не только в силе оружия. На его стороне справедливость, на его стороне ответственность за судьбы тех, кого он охраняет, и, наконец, закон.

Вот почему у них, солдат внутренних войск, есть почти безраздельная, узаконенная уставами власть над теми, кто отравляет светлую жизнь людей в нашем обществе.

Он уже тогда, в первые годы службы, стал понимать, что одного права, пусть даже предоставленного законом, недостаточно для того, чтобы с честью выполнить возложенную на него миссию.

Уже позже, спустя много лет, на оперативной работе Кошельков будет с благодарностью вспоминать своих первых наставников и всю жизнь с большой теплотой и каким-то глубоким внутренним пониманием относиться к ребятам, бдительно несущим нелегкую караульную службу.

Быстро мчатся годы. Как будто вчера только был слушателем курсов высшей школы МВД, и вот уже столько лет позади. Сотни и сотни дней трудной, опасной, но и увлекательной работы…

— Да, Сергей Владимирович, многое за это время пришлось и пережить, и повидать. И представьте себе, его я запомнил. Надолго запомнил. И это лицо, и эти сани, и брошенный на снег пустой мешок, — после долгой паузы произнес Кошельков.

— А что тут, собственно, удивляться, Николай Иванович? Вы ведь сказали, что к тому времени Винниченко успел отсидеть, так что с волчьими законами своего окружения он был знаком. Что для него какой-то мальчишка, замерзающий в снегу?

— А вы знаете, как произошла наша последняя встреча? — вдруг спросил Кошельков.

…Как-то в восьмом часу вечера Кошелькову позвонил дежурный помощник начальника колонии:

— Товарищ капитан, в штрафном изоляторе осужденный отказывается принимать пищу.

— По каким мотивам? — поинтересовался Кошельков.

— Требует, чтобы ему предоставили свидание с приехавшей женой.

— Требует, говорите?

— Так точно. Грозится членовредительством.

— Сейчас зайду.

Дежурный контролер протянул Кошелькову постановление на содержание осужденного в штрафном изоляторе.

— Ну-ка, покажите мне его.

Контролер звякнул большой связкой ключей и пошел по длинному, освещенному бледноватым светом коридору. В конце его остановился, открыл глазок, посмотрел внутрь. В камере что-то громыхнуло, задвигалось:

— Не пройди мимо, начальник!

Щелкнул замок. Прапорщик отодвинул засов и распахнул камеру перед заместителем начальника колонии.

— Гражданин капитан, по какому праву меня лишают очередного свидания с женой? — пробасил осужденный, увидев перед собой Кошелькова.

Николай Иванович, не веря своим глазам, смотрел на осужденного. Правильное, почти красивое лицо с большими карими глазами напоминало Кошелькову что-то давно знакомое. Неглубокий шрам на правой щеке… Когда-то очень давно он видел этот шрам.

«Помни, я добрый…» — снова прозвучало в его ушах.

— По какому праву не даете свидание?! — бушевал осужденный.

«Интересно, он меня признал? Видно, нет».

— За что посажены в шизо?[1] — спросил Кошельков.

— За карты… Да я вовсе и не играл.

Стоявший за спиной Кошелькова прапорщик сказал:

— Да, товарищ капитан, делать-то он, может быть, сам ничего не делал, но спровоцировал такую драку, что, не появись контролер, неизвестно, чем бы все кончилось.

— Вы меня узнаете? — вдруг спросил Кошельков.

Осужденный мигающими глазами долго глядел на капитана… Нет, он его не признавал.

Кошельков что-то шепнул контролеру. Тот недоуменно пожал плечами, но ответил: «Одну минутку», — и поспешил в свою комнату. Вскоре прапорщик вернулся с буханкой хлеба.

— Спасибо, — поблагодарил Кошельков. — Но это ему много.

Осужденный недоуменно переводил взгляд с прапорщика на Кошелькова, с Кошелькова на протянутый ему кусок черного хлеба.

— Значит, не узнаете?

— Первый раз вас вижу, гражданин капитан.

— Значит, первый раз… А сорок шестой год? Под Дмитриевкой. Пурга тогда была лютая… А-а, припоминаете мальчонку, выброшенного вами из саней?

Лицо осужденного побледнело.

— Какого еще мальчонку?

— А вот того, что вез своим братьям хлеб с шахты.

Лицо осужденного вытянулось от изумления.

— Так вот, мальчик этот перед вами…

* * *

— Он узнал меня. И вот тогда, Сергей Владимирович, я прочитал в глазах этого человека животный страх. Он как-то съежился, вроде бы стал меньше ростом, запричитал: «Сука я… самая настоящая сука. Прости, начальник, прости», — и начал истерично биться головой о стенку.

Кошельков задумался. Помолчав, продолжал рассказ…

— Ну, теперь он будет есть, — сказал тогда Кошельков контролеру и приказал закрыть камеру. Он хорошо помнит, как вслед ему еще долго неслось:

— Прости, начальник!

…В дежурной комнате капитан тяжело сел на стул.

— Прапорщик, у вас сигареты не найдется?

— Пожалуйста, товарищ капитан, но вы же не курите?

Кошельков затянулся:

— Бывает, бывает.

Вдруг он распорядился:

— Позвоните ДПНК[2] и скажите, что я приказал Винниченко освободить из шизо досрочно. Разрешаю ему свидание.

Поднялся и усталой, тяжелой походкой пошел в штаб.

Знакомство с Кошельковым Никитин считал для себя большой удачей. И прежде всего потому, что Кошельков прекрасно знал колонию. Это во многом облегчало задачу инспектора. Благодаря Кошелькову в его руках всегда оказывались необходимые данные. Теперь, после рассказа Николая Ивановича о встрече с Черным, Никитин чувствовал, что он никогда не был так близок к цели, как сейчас. У него и раньше не оставалось сомнений в причастности Винниченко к убийству в Дачном. Такой, каким Винниченко вырисовывался из рассказов Кошелькова, был способен на все.

Чувствует ли он, как постепенно стягивается вокруг него петля?..

Вот уже неделю, как Серов лежал в больнице, и каждый визит к нему давал инспектору уголовного розыска все больше неопровержимых данных о виновности Черного. Вспомнились слова Серова:

— Я что? Я о прошлом Винниченко могу сказать. Да это вам мало интересно. Пощупайте Шпингалета. Он кое-что знает.

Чтобы не терять времени зря, Никитин решил съездить в Отрадное. Он уже давно собирался встретиться с прокурором. Версия о причастности Прониной к ограблению сберегательной кассы в Задонске переставала быть версией. Ответ на запрос Никитина пришел сегодня утром. Пронина на фотографии была опознана работниками сберегательной кассы, и нужно было принять срочные меры к ее задержанию…

Дорога выскочила из поселка, круто повернув налево, побежала по самому краю необъятного пшеничного поля. Желтые тугие колосья тяжело покачивались на высоких стеблях. Время косовицы. Только изредка, кое-где, были видны зеленые пятна еще не дозревшей пшеницы. И над всем этим висело бездонное, белесое от жары небо.

Мирная картина хлебного поля, рокот комбайнов на время отвлекли Никитина. Но вот дорога свернула в лощину, «газик» бойко запрыгал по ухабистой, давно ждущей ремонта дороге.

К большаку подбежали веселые елочки. За ними показались березки в своих белоснежных сарафанах. А внизу зеленым подолом шелестел уже начинающий желтеть кустарник…

Прав все-таки Воронцов:

— Завидую тебе, Сергей Владимирович. В таких местах побываешь, что там Швейцария!..

Сейчас Никитин, когда дело, ради которого он проделал такой путь, начало проясняться, с чувством, очень похожим на удивление, подумал о безошибочном чутье следователя прокуратуры. Ведь ничего тогда не было, а он предупреждал: «Не торопись с выводами. Убитая, на мой взгляд, скорее всего не имеет никакого отношения к ограблению».

— Но тогда кто же? — озадаченно произнес Никитин.

Воронцов улыбнулся и, разминая пальцами сигарету, сказал:

— Вот для этого тебя и посылают…

И теперь в этом «газике» на пути в Отрадное впервые и вполне законно Никитин переживал чувство удовлетворенности. Он, наконец, мог ответить Воронцову на свой же вопрос: «Продавщица станционного буфета Пронина».

* * *

— Значит, вы настаиваете на очной ставке со Шпингалетом. Ну что ж, устроим сегодня, — сказал Кошельков.

— Буду вам очень признателен, Николай Иванович, — ответил Никитин. — Прошу вас доставить Шпингалета в колонию. Сами понимаете, не исключена очная ставка его с Винниченко и Серовым.

— Сделаем, Сергей Владимирович. Сейчас позвоню Кострову, чтоб караул снарядил.

* * *

Пожалуй, за всю свою практику Никитин еще не встречался с таким подследственным. Перед ним сидел маленький, сморщенный, неопределенного возраста человек с плутоватым выражением глаз. Каждым своим движением, каждым своим словом он выражал полное угодничество. Его показания не носили характера искреннего признания, желания помочь следствию. Это было какое-то оголтелое желание топить всех тех, которые еще вчера считались его друзьями. Здесь Никитину было важно выяснить одно — истину. Но извлекать ее приходилось из потока грязи, которую вот уже около двух часов выливал Шпингалет.

— Он, подлец, обещал мне треть отдать, а отдал во-о, — и Шпингалет, скрючив грязные пальцы, показал фигу. — Сволочь он.

— Ну, а Винниченко?

— Какой Винниченко? Гражданин начальник, я ничего не знаю. Вы мне лишних дел не шейте.

— Что, своих хватает? — усмехнулся Никитин.

— Что было, то было… Завхоз — моя работа, а в остальном…

— Ну, а как насчет заграницы?

— А-а, Фикс наврал. Сволочь он… Вы знаете, сколько у него сроков? Больше, чем вам лет, гражданин начальник.

— Ближе к делу. Так, выходит, вы Винниченко не знаете?

Шпингалет отрицательно замотал головой.

Никитин взглянул на Кошелькова. Тот понял его и достал из папки сложенный вчетверо листок замусоленной бумаги.

— Это вы писали? — спросил Никитин, разглаживая листок.

Шпингалет опешил. Некоторое время непонимающими глазами смотрел то на Кошелькова, то на Никитина. Потом неуверенно пробормотал:

— Ну, я, — и оживившись: — Так это же я Данилову писал.

— Правильно, — вмешался в разговор Кошельков. — Но Данилов у нас не значится, Сергей Владимирович?

— Как же так, гражданин Панкратов? Пишем на деревню дедушке? — спросил Никитин.

— На какую деревню? Никакого дедушки не знаю.

— Вы должны хорошо помнить: за дачу ложных показаний свидетель несет уголовную ответственность… Так вы говорите, писали Данилову?

— Да.

— И вы же подали сигнал, прокричав дроздом?

— Да, — после некоторого молчания признался преступник.

— И, надо полагать, не без вашего участия на другом участке в запретном зоне оказалась коза?

Шпингалет как-то сник. Долго молчал. Попытался оправдаться:

— Я и Данилова толком не знаю. Нюрка просила… Я тут ни при чем, гражданин начальник.

— Вот теперь вы говорите правду. Данилова вы действительно не знаете и не можете знать потому, что его не существует. Постарайтесь вспомнить все подробности той ночи, когда вы принимали участие в ограблении сберкассы. — Никитин сделал паузу и потом произнес почти по слогам: — И в убийстве женщины.

— Я не убивал! — истерически закричал Шпингалет, в глазах его отразился ужас.

Никитин быстро встал и подошел вплотную к Шпингалету:

— Кто убивал? Ну, быстро!

Шпингалет опустил голову. Никитин обошел стол и вновь опустился в кресло.

— Он?

Перед Шпингалетом лежала фотография Винниченко.

Шпингалет молчал. Лицо его было мертвенно-бледным.

— Два дня вы пытались нас убедить в том, что не имели к ограблению сберкассы никакого отношения. Теперь мы установили, что вы принимали самое непосредственное участие. Мы же, со своей стороны, знаем, что в убийстве замешаны трое. Двое арестованы и отбывают срок наказания. Пронина тоже под следствием, а третий участник, — Никитин сделал паузу, достал сигарету, закурил и только потом закончил. — Третий сейчас сидит передо мной.

— Нет! Нет! — закричал Шпингалет.

— Экспертиза установила, что на сейфе были именно отпечатки ваших пальцев. Как видите, архив у нас сохранился. Вот снимки… Да и Пронина оказалась более благоразумна, чем вы. Так кто убивал?

Шпингалет невольно сжал пальцы в кулак. Молчание длилось долго.

— Убивал он, — наконец, выдавил Шпингалет.

— Кто он?

— Винниченко.

— А теперь все по порядку…

В комнату быстро вошел дежурный помощник начальника колонии. Наклонился к Кошелькову и что-то проговорил ему на ухо.

— Сергей Владимирович, придется прервать допрос, — вдруг сказал Кошельков, быстро поднимаясь со стула.

Никитин догнал Кошелькова уже в коридоре.

— Что случилось, Николай Иванович?

— Побег… И я думаю, Винниченко.

ИЗ ДНЕВНИКА СТЕПАНОВА

Я открываю глаза. По стенам скачут веселые зайчики. Они медленно подкрадываются к подушке моего соседа по кровати, делая его рыжинки еще более рыжими.

Спать не хочется. Осторожно спрыгиваю с кровати, распахиваю настежь большое двустворчатое окно. Утро дышит запахом отцветающей липы. Хорошо!

У нас на Волге вовсю буйствует лето. Тоже отцветает липа. Старая. Кора морщинистая, шершавая. Еще прадед мой сажал. Ветки прямо в окна норовят заглянуть, А хлеба́, наверное, уже в рост человека.

— Что, не спится?

Я вздрагиваю от неожиданности. Медсестра вошла в палату совсем неслышно.

— Ну-ка, быстро в кровать, рано еще разгуливать. Ишь какой шустрый, только очухался и сразу по палате шастать.

Сестра добрая. Если ворчит, то больше для порядка. Но побаиваемся мы ее почище прапорщика Борисюка.

Бежит по потолку тоненькой ниточкой трещина. За долгие госпитальные дни успел изучить каждую ее извилинку.

Закрыл глаза… Но чувствую, уснуть так и не удастся.

Сколько сейчас? Половина пятого. До подъема еще полтора часа. А кухонный наряд уже, наверное, поднялся. Он всегда вместе с поселковыми петухами просыпается.

А вот и дежурный по роте. Розовощекий, со вздернутыми, как у девчонки, бровями и карими глазами. Это младший сержант Николай Морозов, командир отличного отделения. Мне всегда нравится наблюдать, как он команды подает. Нахмурит эдак брови свои, а лицо строгости не выражает:

— По-о-дъе-е-м!

Спешу занять место в строю.

Остряков уже на ногах. Если имеются люди, о которых говорят, что у них военная жилка, — то это Остряков. Мне кажется, он и во сне только по-уставному разговаривает. Через несколько месяцев ему увольняться. В роте поговаривают, что сержант в школу прапорщиков пойдет. Не то в шутку, не то всерьез как-то сказал:

— Готовься, Степанов, тебе отделение сдам…

Кто-то тормошит меня за плечо. Открываю глаза: сестра. В руках у нее банка с термометрами. Протягивает мне градусник.

— Да нормальная у меня температура!

— Ставь, ставь, у всех у вас нормальная, только неизвестно, почему вы здесь лежите? — и уже серьезно добавляет. — Забыл, какая вечером была? А ведь тоже говорил — нормальная.

Я ставлю градусник. Перевожу взгляд на окно. В воздухе — тополиная метелица. У ребят сейчас физзарядка.

Как это сказал сержант Лешка Сукачев:

В другой роте служит Лешка, а словно про нас написал. Ведь и речка рядом с казармой. Захватив полотенце, мы бежим к берегу. Бросаемся в студеную воду. Разноцветные брызги летят, сверкают на солнце, переливаются всеми цветами радуги.

Старшина роты на часы поглядывает. Скоро утренний осмотр.

Плечо к плечу, локоть к локтю — замер строй. Глаз у Борисюка наметанный. Насквозь каждого из нас видит. Но мы не первогодки. Знаем, в чем дотошность его может проявиться.

Но этого мы не ожидали:

— Покажите военные билеты.

«У меня-то замечаний не будет. Документы в порядке», — но вдруг обжигаюсь на мысли. Вчера фото Валентины сунул в военный билет. «Быть нагоняю!..»

Краснея, ем глазами старшего и военный билет протягиваю. По моему смущенному виду Борисюк догадался, что у меня в чем-то прокол. Полистал.

— Гм-м, красивая, — некомандирским голосом говорит он.

Я еще больше краснею.

— Хорошая дивчина. Только не надо хранить здесь фотокарточки. Не положено.

Я и сам знаю, что не положено. Забыл просто. Но теперь — ша!

Внешний вид у нас — полный ажур. Не подкопаешься. И бляхи ремней — глаза слепят.

На завтрак мое любимое: гречка. А до службы — не признавал за еду. Сейчас лучшей каши не знаю, говорят, в ней калорий много…

Нас девять человек. Мы — войсковой наряд. Заступаем на службу.

В ружпарке по всей учетной строгости получаем автоматы. Новенькие. Поблескивают вороненой сталью. С виду и не подумаешь, что убойную силу на полтора километра имеют. Надежное оружие.

Сержант Остряков — начальник караула. Придирчиво инструктирует. Понимаю — без этого нельзя.

— Направ-о-о! Шагом — арш!..

Я часовой третьего поста первой смены. Иду вдоль забора вместе с сержантом. Вот и вышка — ключи от неба.

— Рядовой Степанов, заступить на пост!

— Есть заступить на пост!

В палате все приходит в движение. Конечно, настолько, насколько позволяет наш постельный режим. Поправляются койки. Все лишнее убирается с тумбочек. Через несколько минут обход.

Врач присаживается на табуретку возле моей постели.

— Ну, как наши дела?

— Хорошо, — отвечаю. — Теперь все зависит от вас, доктор, а не от меня.

Доктор — пожилой человек с теплыми близорукими глазами — смеется:

— А раньше, выходит, все зависело от вас? А мы, значит, здесь ни при чем?

Врач шутит, а все равно чувствую, что краснею.

— Да что вы, доктор, я в том смысле, что выписываться пора.

— Так вот что, молодой человек, и тогда, и сейчас все зависит от вас. Скрывать не стану, крепкий вы для нас оказались орешек. Позвоночник, мил человек, штука серьезная. И торопиться вам пока рано.

Доктор выходит из палаты. Я вновь остаюсь наедине с воспоминаниями.

…Вышка укрывает меня от прямых лучей солнца. Она на три метра ближе к космосу. В непогоду здесь ветрища. А сегодня — лист не шелохнется. Объект — как на ладони.

Из-за деревянной постройки раздался рев дизельного мотора. Грязь клочьями летит из-под гусениц трактора. Он мчится, кажется, прямо на меня.

— Стой!

Взвизгнули тормоза. Трактор остановился как вкопанный. Водитель высунулся из кабины, развел руками:

— Зачем так строго? Вот здесь бревна грузить будем.

Невольно ловлю себя на мысли, что сдают нервы. «Спокойнее, Степанов», — говорю себе.

Только я подумал об этом, как вдруг…