Остряков взглянул на часы. Вот уже сутки, как они здесь. Снова загорелась сигнальная лампочка. Командир взвода лейтенант Леонов спрашивал: «Нет ли новостей?» И Остряков неизменно отвечал:
— Пока тихо, товарищ «третий». Клева нет.
Степанов выключил рацию.
— Видно, и у них ничего, — задумчиво произнес Остряков.
— Но где-то он должен быть, — поддержал разговор Сашка.
— Где-то, — усмехнулся Остряков. — Может, где и отсиживается, да понимаешь ли, забыл визитную карточку нам послать.
— А все-таки, товарищ сержант, кажется мне, что не мог он не оставить «визитной карточки». Но отыскать ее не так просто, — сказал Пальчиков.
— Верно, Пальчиков. А пока суд да дело, раскрывай свой термос. Ужинать пора.
— Э-э, погодите, ребята. По-моему, Пахомыч подъехал. — Степанов встал.
— Ну и нюх же у нашего старика, прямо к ужину, — улыбнулся Пальчиков.
— Вот что, Степанов, — сказал сержант. — Узнай-ка у пасечника, не привез ли он нам «визитной карточки», заодно и пригласи его с нами поужинать.
За сутки, проведенные на лесном кордоне, солдаты успели привыкнуть к доброму, словоохотливому старику, державшему на берегу реки небольшую пасеку. Кордон представлял собой добротный пятистенок, в котором когда-то жил лесник. Место было глуховатое, но красивое.
Внизу, под обрывом бежала довольно глубокая речка. По ней весной сплавляли с верховьев лес. Остряков, как и другие солдаты, никогда не бывал тут раньше и знал эти места лишь понаслышке. Старослужащие окрестили лесной кордон «мертвым коридором». Отсюда до железной дороги было, пожалуй, ближе всего. Но пройти этот короткий путь не решался даже самый отчаянный беглец.
Остряков не сразу понял, почему его группа по приказу комбата была оставлена именно здесь. И только на кордоне, еще раз перебирая в памяти и обстоятельства побега, и неудачную операцию в Отрадном, и, наконец, вспоминая личность самого преступника. Остряков понял замысел майора Кострова. Комбат исходил из того положения, что побег не совершается по проторенным тропам. Чаще всего на характере побега откладывается отпечаток характера самого беглеца. Инструктируя наряд, майор говорил:
— Мы имеем дело с очень опытным преступником. А самое главное, с преступником, гонимым страхом. А потому он может выбрать самый рискованный маршрут.
В этих местах трудно было представить более опасный путь, чем «мертвый коридор». Сразу же за кордоном на многие километры простиралось непроходимое болото. По вечерам ветер доносил оттуда запах гниющей воды. Всматриваясь в ту сторону, где за темными стволами деревьев раскинулась мертвая зыбь трясины, Остряков, сам в прошлом заядлый охотник, с завистью думал о том, какая здесь по осени и по весне богатая охота. Вздыхал: «Охота… Они вон тоже уже больше суток охотятся, а что толку. Ни пуха, ни пера».
Тропинка сбегала к речке по крутому обрыву. Степанов представлял себе, как Пахомыч в своей маске не торопясь обходит ульи. Увидев его, старик снимет маску и пригласит в дом.
— Медок у меня нынче отменный. Хорошо, что пришел. Попей…
Старый пасечник чем-то напоминал Сашке деда Антипа. Такой же добродушный, словоохотливый. И даже и дребезжащем голосе было что-то от старинного Сашкиного приятеля. Небось Пахомыч, как и дед Антип, знает немало небылиц и катает на своей не раз латанной лодке деревенских ребятишек.
Тропинка побежала между густыми кустарниками терновника. Кусты оборвались внезапно. Перед глазами была знакомая полянка. Осока доходила Сашке почти до колен. Он сделал несколько шагов, как вдруг на противоположной стороне заметил мелькнувший между берез силуэт человека. Со все возрастающим удивлением всматривался Степанов в бежавшего ему навстречу Пахомыча. На душе у него становилось тревожно.
— Дед, что случилось?
— Показалось мне странным. У ручья их заметил…
Было по всему видно, что Пахомыч не на шутку встревожен.
«О чем это он? — никак не мог понять Сашка. — Всегда такой медлительный, а тут чуть ли не вприпрыжку…»
— Не спеши, дед, давай по порядку.
— Чужой кто-то у стога, это на правой стороне, у развилки дорог. Косили там давно. Так вот, гляжу — он к ручью за водой. С фляжкой, выходит, он. Приостановился я. Посмотрел, как он напился и — снова к стогу. В сено, как крот, зарываться стал. Глядь, а в копне еще один закопошился. Тут ближе подойти я решил. По, конечно, вида не показываю, что страх мне знать хочется, откеля людишки эти? Только не местные они. Своих я наперечет знаю.
Пахомыч закашлялся:
— Ну сам, милок, посуди: коль косари, чего украдкой к воде идти? Потом — в сене прятаться! Не те ли, думаю, которых вы ищете? Надо заговорить с ними. За погляд ведь деньги не берут.
Откровенно говоря, Сашка не поверил предположениям Пахомыча. Мало ли: закончили люди косовицу и прилегли. Старику все могло показаться. Но всякая настороженность чем-то вызывается.
«А вдруг Пахомыч прав?»
Но чем дальше рассказывал старик, тем больше Сашкины сомнения рассеивались.
— Стою я у копны и глазам не верю — никого. Знаю, что были тут двое. Будто корова языком слизнула. Поминай, как звали. И тут шепот слышу. Ага, думаю, как тараканы поползли по сторонам, значит, боитесь. — Кто тут есть, покажись? — спрашиваю, значит. Вдруг сзади голос слышу: «Ты чего, дед?» Оглядываюсь, стоит один. Чужак. Невидаль какая: с косой, да в новеньком костюме. Э-э, думаю, меня не проведете. В таком обряде на сенокос не ездят. Да и сено сухое. Выходит, тут и не косили.
Потом Пахомыч рассказал, какой «промеж ними» разговор состоялся.
— Здорово, хлопец!
— Здоров, ежели не шутишь, — ответил маленький щуплый человечек.
— А я думаю, кто тут, уж не к моим ли пчелкам нечистая рука подбирается, — схитрил Пахомыч.
— На кой леший нам твои ульи, дед?
— Теперь и сам вижу, что тебе они ни к чему. Косишь, выходит?
— Надо, дед, надо, — хмуро смотрел на старика незнакомый человек.
Эта недружелюбность сразу бросилась в глаза Пахомычу:
«Врешь же, голубок, врешь ты… Не косарь ты… Только что тебе тут надо?»
— Ну, и много накосил?
«Надо его прощупать. Чего он такой неуклюжий. Ходит, как пальцы растерявши».
— Спрашиваешь, много ль накосил? Да вот все наше, — неопределенно махнул рукой человек. И обернулся. Пахомыч проследил за его взглядом. И только тут увидел высокого широкоплечего парня в плаще. Он стоял поодаль, держа руки в карманах.
— Здравствуй, дедушка, — приветливо произнес высокий и, не дожидаясь ответа, шагнул навстречу старику, — Я вот к братану в гости приехал. Косарь из меня не получается. Не подсказали бы вы, где мне лучше с ружьишком побродить. Глядишь, уточку подстрелю?
Парень слегка картавил. У стога дед заметил двустволку, рядом с ней лежал патронташ.
«Ты, милок, поскладнее ври. Кто сейчас на уток охотится? Ловкач какой. Тебя-то я вижу, да в тебе-то что притаилось?»
— Тут и походить можно, ежели времечко есть, — кивнул дед в сторону соснячка.
— А там не лучше. Вода все-таки, — и парень поглядел на болото.
— Э-э, дружок, там и утопнуть можно. Трясина.
— А вы не знаете туда тропки?
«Так вот что тебе надобно. Сладко поешь. У тебя хайло, что звонкие трубы…»
— Я пчелками занимаюсь. Иногда рыбкой. А туда, — дед показал на заросли, — туда ни разу не ходил.
«Постой, постой… Солдаты говорили, что ищут высокого, чернобрового. Чуть-чуть заикается. Нет, милки, меня на мякине не проведешь».
— А откель вы, хлопцы? Живете где?
— Там, — и низкорослый указал в сторону деревни. — Ладно, что попусту время зря переводить. Так ты, дед, в самом деле хода через болото не знаешь или показать стесняешься?
— Не знаю, ребятки, не знаю.
— Дедушка, а медком бы ты не мог попотчевать нас? — попросил высокий. — Мы заплатим.
— Медком можно. Отчего не угостить. Я мигом…
Вот уже вторые сутки Фиксатый не находил себе места. Время шло, а человека от Нюрки не было. Но, пожалуй, главным было не это. Фиксатого больше беспокоило непонятное поведение Шпингалета. Тот был удивительно спокоен и, казалось, вовсе не собирался уходить.
— Чего мы ждем? — спрашивал он.
Шпингалет раздраженно отвечал:
— Не знаешь, что ли? Картинки…
«Да, если бы у меня были документы, я с тобой много не говорил, — подумал Фиксатый! — А что если их не принесут, Шпингалет просто водит меня за нос? Но с какой целью?»
В одном Фиксатый был твердо уверен, что после ограбления завхоза милиция вышла на след Шпингалета и теперь ему самому надо было скрываться. И вот сейчас, глядя на чавкающего Шпингалета, он подумал, как омерзителен этот человек. Прислонившись к стогу сена, Шпингалет с нескрываемым наслаждением жевал сало с чесноком. Сало было старое и оттого, наверное, еще более жесткое и соленое. Серов с трудом проглотил маленький ломтик. Шпингалет же ел много, долго и, казалось, его разомлевшее от духоты лицо уже насквозь просалилось, а он все никак не мог насытиться. Большие мясистые губы лоснились от жира, и Шпингалет то и дело вытирал их рукавом нового, но уже замусоленного пиджака.
Фиксатый почувствовал, как в горле застыл горячий комок. Появилась нестерпимая жажда. Он потянулся за фляжкой, но вода в ней была теплая. От фляжки несло чесноком и еще какими-то стойкими, неприятными запахами.
— Пожалуй, к роднику схожу, — сказал он.
— Потерпел бы малость, — буркнул Шпингалет.
— Да никого тут.
— Сейчас никого, а через пять минут…
Но Фиксатый уже не слышал его слов. Легкой, пружинистой походкой зашагал к роднику.
Старика он увидел издали и догадался, что и тот заметил его. Бегом Фиксатый вернулся к Шпингалету, в душе почему-то подумав, вдруг это и есть тот человек, которого они ждут. Но по тому, как матерно выругался Шпингалет, без расспросов понял, что для Шпингалета появление старика и неожиданно, и нежелательно.
Шпингалет негодовал:
— Надо же, приплелся этот старый дурак. Два дня сидели тихо, а тут… — и бросил косые взгляды на Фиксатого. Это он повинен…
В последнее время Серов вел себя как-то странно. Вроде не он, а Шпингалет бежал из колонии. Маскироваться в стоге не хотел. Средь бела дня вылез к ручью. Если бы Шпингалет не знал его прошлого, наверняка подумал бы, что тот хочет явиться с повинной.
«Не-е, эта стежка тебе отрезана. Придется тебе Черного подождать. Гад буду, насолил ты ему, — в душе посмеялся над ним Шпингалет. — А может, я сам дурак? Сболтнул Фиксу о загранке. Надо ли было ему говорить?»
— Собирай вещи, рвать когти будем, — бросил Шпингалет напарнику. — А я погляжу, куда это старое корыто поплыло. Не привел бы он за собой хвост.
— Ты совсем очумел. Какой тут, в лесу, может быть хвост? — возразил Серов.
— Ноги на стремени всегда должны быть, — грубо оборвал Фиксатого Шпингалет.
Шпингалет осторожно пробирался следом за стариком. Его удивило, что пасечник миновал дом и тропинкой засеменил к реке.
«Что-то тут неладное», — усилилась в душе Шпингалета тревога.
Впереди, между кустами, мелькнула зеленая гимнастерка.
Шпингалет остолбенел. В следующую секунду он увидел, как солдат и старик встретились. Теперь у Шпингалета сомнений не было: на кордоне — засада. Вспомнились слова Фиксатого:
«Какой тут, в лесу, может быть хвост!» И вообще весь Серов со своим спокойствием, неторопливостью, скептической улыбкой вызывал в нем протест.
«А ведь Фиксатый, сволота, так подвел. По его вине засекли. Говорил же… Черт побери, а тут еще этот дурацкий приказ Черного задержать его. Если Фикс ему нужен, сам бы мог найти. Всю жизнь любит жар чужими руками загребать».
И вдруг ему в голову пришла мысль…
Чем ближе Шпингалет подбегал к стогу, тем тверже он становился в своем решении…
— Значит, дедусь, они за медком тебя послали? — переспросил Остряков, выслушав рассказ пасечника.
— Точно, за медком. Я и крынку понесу, а вы тем временем…
— Боюсь, что ждать они не будут, — произнес сержант. — Но все же рискнем. Пальчиков! Ты прикрывай Пахомыча. Головой за него отвечаешь. В случае чего — ты оружием владеть научен.
— Есть! — отозвался Пальчиков, поправляя автомат.
— Степанов, за мной! Обойдем их слева.
Остряков шел впереди. Его напряженное состояние передавалось и Сашке. Нужно перерезать путь бандитам. Пахомыч видел у них двустволку, но Остряков был твердо убежден, что преступники имеют и автоматическое оружие.
У большой коряги сержант остановился.
— Тут их ждать будем.
И действительно, отсюда хорошо просматривалась лощина, в которой с минуты на минуту преступники могли появиться.
— Степанов, выходи на связь, — приказал сержант.
Сашка снял со спины походную радиостанцию и стал налаживать антенну.
Впереди послышался треск сучьев. Видно, бандиты, минуя редкий сосняк, кустами пытались пробраться к реке.
— Я пройду дальше, — шепнул Остряков. — Ты оставайся здесь. Сообщи нашим и ко мне…
Остряков осторожно стал пробираться к реке. У небольшого ручья, который он перешел по толстому бревну, переброшенному с одного берега на другой, остановился. Здесь засел в какой-то яме — то ли старом колодце, то ли землянке, о чем догадывался по оставшимся полусгнившим срубам. Сердце учащенно билось: кажется, идут.
Вдруг рядом послышался чей-то-крик: «А-а-а-а!»
«Неужели на Степанова? Но ведь он должен быть где-то в стороне».
Что бы там ни было, Остряков метнулся на крик. Бандитов он увидел у бревна, через которое минуту-две назад перескочил сам. Один из них сидел, залитый кровью, прислонившись к коряге.
«Отсюда стрелять нельзя. Деревья мешают, — с сожалением подумал Остряков. — Надо поближе подойти…»
— Пощади, Васька.
— Цыц, сволочь, — гаркнул низенький, щуплый человек. — Заложить хотел!
— Напраслину не возводи, — оправдывался раненый.
— Заткни пасть!
— За что ты меня?
— А ты еще голос подаешь, мразь этакая, из-за тебя влипли! Черный до тебя не добрался. Так вот знай, Черный мне поручил пришить тебя. — Он еще раз ударил ножом свою жертву и, как затравленный зверь, большими прыжками бросился в чащу.
Сержант подбежал к залитому кровью человеку. Сразу узнал Серова. Осужденный был жив.
— Не взять вам его, — прошептал он. — В чемодане деньги, сто восемьдесят патронов. Два пистолета.
— Не уйдет! — произнес Остряков и хотел было броситься за бандитом, но его остановил голос Серова.
— Стой, сержант. Он вернется сейчас. Карта-то у меня осталась.
Остряков залег у коряги. И действительно, через несколько минут зашелестели сухие листья — на полянку выбежал Шпингалет.
— Бросай оружие! — крикнул сержант.
В ответ — выстрел. Мимо. За спиной послышались голоса. Видимо, Степанов с Пальчиковым. Надо предупредить. Одну за другой сделал две короткие очереди вверх.
— Сдавайся!
Но бандит продолжал отстреливаться. Услышав позади треск автоматов, понял, что окружен, и поднял руки.
Остряков с каким-то любопытством рассматривал глаза человека, который только что в него стрелял. Бесцветные, мутные, глубоко запавшие. И прочитал в них досаду, растерянность.
«Все. Отбегался», — подумал Остряков.
Но что-то затаенное, молниеносное промелькнуло во взгляде Шпингалета.
«А ведь может наброситься!» — екнуло сердце.
Но предпринять сержант ничего не успел. Лишь инстинктивно выставил руку вперед и этим упредил сильный удар, который целил ему в грудь бандит. Отшатнулся — это спасло его, но в руках нападавшего — пистолет.
«Откуда он взял? Видать, запасной».
— Ну, падла, прощайся с жизнью! — просипел бандит.
«А ведь выстрелит. Сейчас выстрелит!».
Да, бандит был готов на все. Такие, как он, иной раз легко ставят на чашу весов свою жизнь. Но решительности, твердости у них хватает ненадолго, и очень часто, сделав только первый шаг, они вдруг попадают в цепенящее состояние страха. Только надо выждать, выдержать первый натиск и сломить бандюгу своей решимостью.
И сержант, увернувшись от возможного выстрела, сделал подсечку. Но, вопреки его ожиданиям, пистолет не вылетел из рук бандита. Лязгнул затвор.
«Патрон в патроннике», — обожгла мысль.
Остряков тоже вскинул оружие, готовый нажать на спусковой крючок. Но что-то заставило его воздержаться от выстрела. И это «что-то» спасало Степанова и одновременно угрожало ему.
Бандит перевел пистолет на Степанова, который тоже не мог стрелять, так как позади преступника видел сержанта.
От сознания того, что он сейчас ничего не сможет предпринять: ни увернуться, ни выбить оружие — слишком велико было расстояние — Остряков похолодел. Но надо было что-то предпринять. И Остряков неожиданно крикнул: «Сзади!»
Бандит вздрогнул, оглянулся, а сержант в это мгновение ударил его ногой.
…Шпингалет визжал, кусался, но вырваться из крепких рук сержанта не мог. Лишь только после того, как запястье окольцевал холодный металл и щелкнули наручники, он осознал, что это конец и сопротивляться не только бесполезно, но и уже не в его силах. Он упал и, задыхаясь от злобы, остервенело продолжал биться головой о землю, пока чей-то голос насмешливо не произнес:
— Ну, хватит. А то нам еще надо стог сена сметать, который вы разворошили.
Странная штука. Наконец, взяли Фиксатого.
Во всем, что в последние дни происходило вокруг, Степанов улавливал лишь только внешнее очертание происходящего. Их подлинный смысл был ему еще не ведом. Но он испытывал ту особую напряженность, которая предшествовала чему-то значительному и важному. Где-то совсем рядом, быть может, за ближайшим поворотом, должна была таиться разгадка, решение, может, во многом зависящее лично от него.
Как тогда, во время своей первой поездки на дальнюю точку и долго после нее, Степанова не оставлял в покое рассказ Арбекова о рядовом Михневе, остановившем преступника, точно так же теперь чувство какой-то взволнованности и необъяснимой тревоги не покидало его ни на минуту.
И, только вернувшись в часть, после всех этих приветствий и поздравлений, во вдруг наступившей тишине, Степанов понял истинную причину беспокойства. В его ушах вновь прозвучала только что случайно услышанная фраза:
— Ну как, Левушкин, теперь вы, наконец, поверили, что записка предназначалась не Серову?..
В эти дни в квартирке комбата все выглядело как обычно. Но это казалось лишь с первого взгляда. На самом же деле всякий раз, когда у Владимира Петровича случались неприятности, а скрыть их не всегда от семьи удавалось, где-то в глубине глаз Ольги Федоровны, Нины и младшего сына поселялось беспокойство. Годы не сделали привычной для Ольги Федоровны эту тревогу. Каждый раз она испытывала волнение. Годы научили ее другому: они научили ее не только скрывать свое состояние от детей, от жен сослуживцев мужа, но и напротив — вселять в людей оптимизм и уверенность, что и на этот раз все кончится благополучно.
— Ой, что-то совсем я слепая стала, петель не вижу, — Ольга Федоровна, откинув голову, рассматривала вязание.
— А ты, Верочка, молодец. Ишь, спицы у тебя сами бегают, и когда это ты научиться успела?
— Выйдешь замуж за офицера — научишься.
Ольга Федоровна рассмеялась:
— Это уж точно. Свяжешь не один километр ниточки, пока их ждешь.
— Так вы про письмо рассказывали…
— Он, длиннющее, на пяти страницах, и все мелким почерком. А внизу так и пишет: «Обнимаю Вас, Ольга Федоровна».
— Так вы верите, что все это искренне?
— Демину-то? Ты знаешь, девочка, верю…
— Ольга Федоровна, как вы думаете, вот тут красный тон подойдет?
— Конечно, только не делай его слишком ярким… Так вот… Помню, словно это вчера было, появился у нас в колонии паренек, сумрачный все тогда ходил, неразговорчивый. Я даже, грешным делом, думала, не рецидивист ли какой. В каждой черточке его лица какая-то озлобленность проступала. Заглянула как-то в его личное дело. Я же в оперчасти работаю, все передо мной проходит. Представь, срок совсем небольшой. Я даже удивилась. Три года за участие в уличной драке.
— Ольга Федоровна, почему, собственно, вы обратили внимание на него?
— Лицо у него необычное. Сразу почувствовала: не может быть такое лицо у негодяя. Ну, конечно, ни о каком доверии и речи тогда не могло быть. А потом, незадолго до вашего приезда, штаб наш ремонтировали. И представь, присылают ко мне Демина — потолки белить, окна красить, одним словом, малярничать. Обратила я внимание, как он работает.
— Что у многих из них руки золотые, я знаю, — Вера расстелила на столе почти связанный свитер. — Не велик ли? Да и Толика, как назло, нет, не примеришь.
— Велик — не беда. Всегда поддеть что-нибудь вниз можно.
— Не люблю, когда на мужчинах плохо сидит одежда, Так что Демин?
— Демин-то… Руки золотые у многих — это верно. Но меня другое удивило. Как бы это тебе получше объяснить. Представь, комнатка маленькая, четыре стены, за дверью часовой прохаживается. А он, маляр мой, понимаешь, необычно выглядит. И злость прошла, и морщины разгладились. Повеселел даже как-то. Потом встречаю его в зоне, опять сумрачный, опять мрачный. А как работает, и работает один — совсем другой человек. Вот тогда-то я и подумала, что тяготится он своим окружением. Однажды разговорилась с Кошельковым. Человек он, сама знаешь, толковый. Понял меня с полуслова. И что ты думаешь? Перевели Демина в другую бригаду. Буквально на глазах тот изменился. А потом Кошельков отправил его в школу. Парень упрямился, учиться сначала не хотел. Тут уж Николай Иванович ко мне подошел: «Попробуй-ка ты с ним поговорить». — Поговорила. Помогло. С тон поры контакт меж нами возник. Привязался он ко мне. Письма читал из дому. Отметки показывал. Планами своими делился. Мечта у него — шофером стать. «Так хочется по стране поездить», — часто говорил. Учился в школе хорошо. Потом стал активистом секции внутреннего порядка. А теперь вот.
Ольга Федоровна, развернула листок и прочла:
«Думал иногда, что все, ходу нет, тупик. Наверное, так и было бы, если бы не Вы, не Николай Иванович Кошельков, не мастер Марковский… Словно вторая жизнь у меня сейчас началась, а что у меня было до этого, и вспоминать не хочу. Едешь — ветер в лицо, дорога перед тобой без конца и края. Города, люди. Одним словом, жизнь…»
— Тяжело у нас, Верочка, но как получишь такие письма, а приходят они к нам часто, из разных мест, от разных людей, понимаешь, что не зря и мы, и наши мужья живем тут.
В дверь поступали.
— Ольга Федоровна, можно? Не у вас ли моя половина?
— Что, жену ищешь? У нас, у нас, заходи.
На пороге весь в пыли стоял Леонов.
— Ну вот, наконец-то хоть один появился. Кострова где потеряли? — спросила Ольга Федоровна.
— Пути комбата неисповедимы. Но, думаю, скоро будет…
— Ты знаешь, Верунчик, чертовски устал сегодня.
— Это куда вы собрались? Не отпущу, обедать сейчас будем, — остановила Леоновых Ольга Федоровна.
— Ну что вы, спасибо! — засмущалась Вера.
— Никаких «спасибо». Иди, Толя, руки мой.
За столом Леонов спросил Веру:
— Ты помнишь Степанова?
— А-а, это тот, кто меня за артистку принял?
— Ты знаешь, ведь он чуть не погиб.
Ольга Федоровна многозначительно взглянула на Леонова.
«Что же ты жену пугаешь? — прочитал он в ее взгляде. — Если твой солдат чуть не погиб, значит, и ты был не на именинах».
Но уже было поздно. Вера так и встрепенулась:
— Что случилось?
— Да ничего страшного. Просто он был не очень осторожен…
В широко раскрытых глазах жены Леонов читал непроходящее беспокойство.
— С оружием неосторожно обошелся.
На губах Ольги Федоровны мелькнула едва заметная улыбка.
— Верочка, принеси-ка мне платок. Знобит что-то меня. В спальне он.
Как только Вера вышла, Ольга Федоровна спросила Леонова:
— Серова взяли? Жертв нет?
Леонов молча кивнул головой и закурил.
Вернулась Вера с платком.
— Я вот твоего спрашиваю, когда курить перестанет. Раньше обещал бросить, как только женится, а теперь вот отцом скоро будет, а все пыхтит, как паровоз…
Вспоминаю все, что произошло на кордоне. Пахомыч здорово нас выручил. Не будь старика, они действительно могли уйти.
А сержант просто молодец. Какое хладнокровие, какая выдержка!
Не простая штука человек. Один — как на ладони. Другой — напротив, скрытен, весь в себе, зато может раскрыться вдруг. Пожалуй, из таких вот скрытных и Остряков.
Думал, отслужу и унесу о нем то впечатление, которое сложилось с первых дней нашего знакомства. Сначала, что скрывать, где-то в душе посмеивался над ним. Думал: служака и есть служака. Потом — пара нарядов вне очереди, и стало не до шуток. И как-то незаметно для самого себя появилось уважение к нему.
Случай на кордоне…
Пистолет почти на уровне моего лица. Холодные, беспощадные глаза Шпингалета. Еще секунда… И вдруг короткий удар. Пуля срезала ветку почти у самого моего виска. Еще мгновение, и Остряков хорошо натренированным приемом сшиб Шпингалета с ног.
Да-а, если бы не Остряков, мой дневник был бы короче. Обидно, не рассказал бы я тогда об Острякове. А рассказать есть о чем.
Ну, а все-таки если бы…
Представляю себе, как встретился бы Остряков с Ниной. Рассказал бы о случившемся. Может быть, сказал, что вел я себя не лучшим образом. А вот он, Остряков…
Нет, так я мог думать раньше. А вот теперь многое понял. Нет, такой никогда не назовет своим личным подвигом случившееся на кордоне. Только я, спасенный им, могу оценить это как высшее проявление войскового братства. А для него это просто единственно возможное решение.
Мог бы я поступить вот так, как он на кордоне?..
Ни о чем другом не могу сегодня писать.