День сегодня выдался прямо сумасшедший. С утра буфетная дверь не переставала хлопать. Нюрка только и слышала:
— Пару бутылочек.
— Покрепче не найдется?
— Бутерброды есть?
А тут еще, как назло, голова с утра раскалывалась на части. Зря она пошла вчера к бабке. Но та привяжется, разве отстанешь.
— Хватит тебе, девка, одной куковать. Заходи ко мне, кое-кто будет.
Выпили они тогда прилично. Блондин ей не понравился, мелкий больно. А тот высокий, чернявый ничего, даже красивый. Увязался провожать, но в комнату она его все-таки не пустила. Ох, мужики, все одинаковые.
Уж казалось бы, должна была привыкнуть к подобному. Но нет. Как выпьет, на другой день хоть больничный проси. Еле доработала до конца смены. «Сейчас приду домой и прямо в постель…»
На крыльце она долго рылась в сумочке, пока наконец нашла ключ, и только теперь заметила, что дверь в комнату открыта.
«Пришел, сволочь», — догадалась она.
— И давно сидишь? — она швырнула на стол сумку и зло посмотрела на Шпингалета.
Сидел он, видимо, долго, потому что похозяйничать успел основательно. На столе стоял уже наполовину пустой графин с квасом, валялись остатки колбасы.
«Полкило, подлец, умял».
— Ты когда на постель ложился, ботинки бы хоть снял! — проговорила Нюрка, встряхивая одеяло. — Зачем пришел?
Шпингалет шмыгнул носом:
— Сядь, разговор будет.
В глазах Шпингалета Нюрка уловила тревогу.
— Что это ты как пришибленный?
Шпингалет скривился:
— Сама не знаешь, что ли? Пантюхина взяли… Слизняк, — вдруг Шпингалет полоснул по лицу Нюрки ненавидящими глазами. — Тебя, дуру, послушал. С завхозом я чисто разделался, все концы в воду. А этому мелочь оставалась. Паспорт должен был мне передать. И попался. Видать, малого раскололи.
— А что? — встревожилась Нюрка.
— Не бойсь, ты у них пока в чистеньких. Петрович уж больно большой интерес ко мне стал проявлять. Третью ночь из-за него дома не ночую. Ну ладно, не об этом речь.
На желтом, помятом лице Шпингалета появилось какое-то подобие любопытства:
— Фиксатый был у тебя?
— Надоели вы мне хуже горькой редьки! Говорила же тебе не приходить сюда. Что надо, переслала ведь… Что ему еще от меня надо?
— Не ему.
— Тебе, что ли?
— Мне что? Мне от тебя тоже ничего не нужно. Но есть один человечек, который очень до тебя охоч.
— Тут охотников много всяких. Что за фраера были вчера у бабки, не твои?
Шпингалет хмыкнул:
— Ты какого выбрала? А может, ты с обоими?
— Зачем, спрашиваю, пришел? Говори и уматывай.
Шпингалет не спеша вылил в стакан остатки кваса, выпил, громко чавкая, не спеша дожевал колбасу, закурил и, уставившись на Нюрку сальным, липким взглядом, протянул:
— Об тебе, говорю, человек один больно интересуется.
— Ну, это я уже слышала. Кто?
Шпингалет перегнулся через стол и, дыша Нюрке прямо в лицо, прошипел:
— Черный велел нам с тобой Фиксатого ни на шаг не отпускать.
При слове «Черный» Нюрка вздрогнула. На лице выступили красные пятна.
— Слушай, Шпингалет, — быстро, жадно глотая слова, заговорила Нюрка. — Можно ли его как-нибудь оттуда?.. Извелась я вся ожидаючи…
Вдруг Шпингалет захихикал:
— А ты не боишься? Ведь, поди, не разок согрешила.
Нюркины глаза презрительно сузились:
— Думаешь, не знаю, что ты первый, гад, ему обо всем навякаешь?
— А это уж по твоему поведению смотреть будем.
— Чего сделать должна, говори?
— Передашь нам сидорок с одежонкой и кое-какими бумагами… Через своих.
— Через кого это через своих?
— Ну-ну, Черный возражений не любит. А он будет ждать.
Нюрка вся встрепенулась:
— Где?
— Я задержу Фиксатого на кордоне.
Шпингалет хмыкнул:
— Представляю себе эту встречу. А кто передаст? — вдруг спохватился Шпингалет.
— Чубарова Ваську знаешь?
— Это который с Сонькой Монаховой разошелся?
— Он самый. Он и передаст, — после некоторого раздумья ответила Нюрка. — Куда привезти-то?
— Сказал же, что на кордон. Через сутки пусть подъезжает…
За Шпингалетом захлопнулась дверь. Несколько минут Нюрка неподвижно сидела, широко раскрыв глаза. Беспокойство, поселившееся в ней с той минуты, когда она увидела в комнате Шпингалета, постепенно перерастало в тяжелое предчувствие.
«Только бы увидеть его, только бы увидеть, — стучало в висках, — а там будь что будет».
Степанов получил письмо от Валентины перед самым выходом в розыск. И, может быть, от того, что минута была необычная, письмо обрадовало. Вскрывал конверт на ходу.
«Дала себе слово не писать одному противному мальчишке, да вот не удержалась. А теперь вот пишу и ругаю себя за то, что пишу. Да уж что поделаешь, коль начала.
Знаешь, что тут у нас недавно случилось? Ферма чуть не сгорела. Ураган пронесся. Замыкание вышло. Чем бы все кончилось, сказать не могу. И кто выручил? Никогда не догадаешься. Колька твой. Он у нас сейчас практику проходит. Надо же, не растерялся — успел выключить рубильники. Вообще ты его теперь не узнаешь. Вытянулся ростом. Возмужалый такой. До чего на тебя похож…
Вчера дед Антип меня с девчонками на тот берег перевозил. Помнишь заливной луг у Черного бора?..»
Будто пахнуло на Сашку сегодня полынь-травой. Так ясно, так ярко увидел он поля за околицей, росный луг, сбегающий к реке, до самой воды склоненные ветви ивы, старую рассохшуюся лодку на мели, деревянный мосток, где с незапамятных времен бабы полоскали белье.
«У деда Антипа новоселье было. Чуть ли не все село сошлось. Дед сидел грустный, задумчивый. Тяжело ему, конечно. Помнишь, еще детьми бегали в его покосившуюся пятистенку…»
Еще бы не помнить! Они с Валькой босоногие, чумазые, что есть духу несутся с крутого склона к реке. На берегу почти у самой воды вросла в землю изба старого Антипа. Солнце только-только лениво выкатывается из-за верхушек сосен. Дед Антип уже возится со своими вершами.
— Дедусь, поймал что-нибудь? — кричит Валька, подбегая к плетенному из прутьев садку и заглядывая внутрь.
— Цыц, пострелята, ишь разгалделись! — добродушно ворчит старый Антип, проверяя верши, прежде чем их снова опустить в воду.
Ребята знают, что расставив свои спасти и вдоволь наворчавшись, дед зайдет в избу и вернется оттуда с горячими, чуть пахнущими дымком початками кукурузы или принесет им морковь и яблоки. Но даст не сразу. Спрячет крепкие жилистые руки за спиной и, усмехаясь в обвислые седые усы, пробасит:
— А ну, кому вершки, кому корешки?
Пока Сашка раздумывает, Валька во всю глотку кричит:
— Корешки!..
И над тихим лугом, над еще не проснувшейся рекой звенит ее какой-то удивительно чистый голосок:
— Мне-е-е!
На зубах хрустит морковь, а она у деда Антипа особенно вкусная. Дети канючат в два голоса:
— Дедуль, а дедуль, покатай на лодке!
Он соглашается не сразу. Наконец, кряхтя поднимается с завалинки и, шаркая большими ступнями босых ног, идет куда-то в кусты, отыскивает припрятанные весла.
Дед гребет неторопливо, далеко назад забрасывая весла, гребет бесшумно, точно боясь разбудить дремлющую реку, спящий луг, боясь вспугнуть тихое забытье берез.
Река кажется совсем неподвижной: И если смотреть на воду, то будто они стоят на месте, и только глянув на берег, замечаешь, как беззвучно плывут мимо зеленые кусты… И вот тут, глядя на еще притихшую деревню, выбежавшие на берег ее крайние избы, пасущийся на лугу скот, почему-то Сашка начинает ощущать, что все это пришло к ним из сказки. И дед Антип со своей белой развевающейся бородой похож на доброго волшебника…
«Саш, угадай, что от колхоза деду подарили? Никогда не угадаешь! Подарили ему «Темп-6». Сам Василий Петрович, председатель, телевизор вручал. Настраивали его чуть ли не всей бригадой. Включили. Пела Эдита Пьеха. Даже помню, что пела.
Мы с соседями не знали
И не верили судьбе,
Что у нас сосед играет
На кларнете и трубе.
Дед посмотрел, послушал. Потом махнул рукой и вышел в сени. Не успели мы опомниться, а он уже со своими удочками возле берега.
Никодимыча ты знаешь. Бухгалтер — он и есть бухгалтер. Весь вечер одно бубнил, что, мол, три сотни ухлопали, а старику телевизор, как рыбе зонтик. Предупреждал же! Так нет, не послушали.
Тетка Степанида, умница она все-таки у нас, не выдержала и спросила Никодимыча, чего это он тусклый такой, сухой, прямо ходячий годовой отчет. Председатель тут вступился за Никодимыча. Мол, в годовом отчете, ежели он с умом составлен, своя поэзия есть.
В отчете-то, может, она и есть, а вот в Никодимыче нашем ее нет.
А бухгалтер целый вечер свое: «Старику бы удочки купить — рад бы был без памяти…»
Сашка читал Валькино письмо и вспоминал дудки, которые, сколько он себя помнит, мастерил дед Антип. Каких только дудок у него не было! И каждая имела свой голос, как дед говорил, свою душу.
— Ты не смотри, что они не живые, слушай. Я ведь что… Я ведь только дую. Дело, сам понимаешь, нехитрое. А как поют…
Каждая дудка у деда имела свое имя. Осиночка пела совсем не так, как березка, а тополек не спутаешь с ясенем.
Поздними вечерами, когда в деревне смолкали голоса и все вокруг засыпало, с реки доносились переливчатые трели. Дети вскоре научились различать мелодии каждой дудки и по тому, чьи звуки доносил до них ветер, они знали, грустит ли дедушка Антип, легко или тяжело у него на душе.
«…Как-то шли мы с Нинкой Дроздовой из клуба. Слышим, вроде бы голоса какие-то у Антипа в избе. Прислушались: ничего не понимаем. Подошли поближе, посмотрели. И со смеху прыснули: сидит дед, «Котовского» смотрит. И с таким азартом руками размахивает:
— Да ты слева заходи… Да разве так колют?! Снизу бей, снизу! Потом вдруг со стула вскочил и крикнул так, что стекла зазвенели: «Так их, так!.. Давай, наша взяла!!»
Тут Нинка приоткрыла дверь и к деду, мол, что это ты, дедуль, тут размахался.
Дед стушевался, а потом на нас. Дескать, чего по селу шляемся, людей только от дела отрываем…»
В первое время письма Вали входили чем-то посторонним в Сашкину солдатскую жизнь. Может быть, оттого, что солдаты, переступая армейский порог, иногда спешат оставить за ним все, что было с ними за минуту до этого. И вот Валины письма. Старик Антип, Никодимыч, с которым Сашка как механик вечно ругался из-за закупок деталей, тетка Степанида и сама Валя — все словно потеряло свое значение, ушло в прошлое, к которому нет и, как казалось, не могло быть возврата. Но в последнее время, чем чаще он вспоминал свою жизнь до армии, тем сильнее в нем было ощущение неотъемлемой близости, тесной и вечной связи с тем, имя чему — отчий дом…
— Рядовой Степанов, вы что, не слышали команды! По машинам!
Сашка на ходу сложил вчетверо листок, сунул его в нагрудный карман и поспешил к машине.
Высветив из темноты сначала перила моста, потом кусты ракитника, мощные лучи фар скользнули вдоль дороги, пробегающей по берегу реки.
Леонов посмотрел на спидометр. Проехали почти двадцать километров. Через несколько минут будут на месте. Мысль его возвращалась к одному и тому же: сумеют ли они на этот раз взять Серова.
Вспомнился спор с Левушкиным. Если в разговоре с ним Леонов допускал вариант, что оперативные работники во главе с Кошельковым ошибаются, то сейчас, когда ему предстояло на деле проверить гипотезу, он не хотел даже думать о том, что розыск не принесет успеха.
В эту минуту он наверняка чувствовал: Серов рядом, и задуманная против него операция напоминает собой капкан, который вот-вот захлопнется.
Согласно плану розыска, капитан Гудзенко выставил посты на железнодорожной станции и перекрестках дорог, ведущих к городу. И сейчас сам командир роты находился где-то там. Проведение операции в Отрадном полностью возлагалось на Леонова.
Лейтенант вместе с участковым инспектором разбил взвод на небольшие группы. Поначалу Сашке предстояло под руководством сержанта Острякова нести службу у речной переправы. Но в самый последний момент, когда солдаты сели в машины, был получен приказ «Отставить».
— Сержант Остряков, — сказал Леонов, — вы поступаете в распоряжение лейтенанта Левушкина.
Несмотря на предрассветный час, у большого каменного дома — сельского Совета — собралось десятка два людей. В основном это были депутаты, дружинники, за помощью к которым обратился начальник районного отдела внутренних дел. Они сразу окружили военные машины. Посыпались вопросы. Но Левушкин сказал, что тут разговора не будет, и предложил всем зайти в сельский Совет. Там он перечислил приметы бежавшего и предупредил, что надо быть осторожным: преступник очень опытен.
— Да чего его нам расписывать — знаем. Участковый фотографии показывал, — не выдержал пожилой человек, на рукаве которого была повязка дружинника. — Скажите, что делать с ним? Сразу пристукнуть его или вас позвать?
Все засмеялись.
Улыбнулся и Левушкин:
— Вот что, Федор Кузьмич, нам ваше возмущение понятно. Только прошу не забывать, что мы с вами представители Советской власти и должны строго выполнять ее законы, — улыбка с лица Левушкина исчезла, голос звучал твердо и убедительно. — Повторяю, преступник опытный. Может пойти на все. Поэтому надо быть очень осторожными.
Офицер достал из портфеля пачку фотографий:
— На всякий случай возьмите по снимку.
Федор Кузьмич, когда до него дошла очередь получать фотокарточку, отказался ее взять:
— Запомнил и не ошибусь.
Степанова назначили старшим группы, и которую вошли Пальчиков и местный киномеханик Яблоков, и послали на окраину Отрадного.
Яблоков, парень лет восемнадцати, был взволнован и с нетерпением посматривал на часы: ему хотелось скорее идти к месту засады.
«Выдержки у него нет», — отметил про себя Сашка.
Трудно было заранее предугадать, у кого мог Фиксатый найти пристанище в Отрадном. Леонов вместе с Петровичем расставили людей так, чтобы взять под наблюдение все подступы к селу. У домов, где, по предположению односельчан, скрывается Серов, были выставлены усиленные группы.
Яблоков хорошо знал маршрут и потому, желая показать перед Сашкой свою осведомленность, предложил ему к хате бабки Параски пойти самым кратчайшим путем.
Минут пятнадцать пробирались какими-то задворками, и Сашка уже подумал, что они на месте, когда шедший впереди Яблоков уперся в плетень.
— Фу ты, опять перегородили! — с досадой сказал он и повернул назад.
Дорога спустилась к яру, мимо конопли, прямо к маленькому ручейку, через который был сооружен шаткий мостик, наполовину размытый недавним ливнем. Степанов, засомневавшись, спросил Яблокова, не заблудились ли они.
— Это я-то? — обиделся Яблоков. — Если не верите, то можете в обход селом пройти.
— А все же далеко еще? — не выдержал Пальчиков.
— Рядом, — ответил Яблоков.
Наконец, у высокой разлапистой вербы он остановился:
— Ее хата.
Старуха жила одна. Хата ее покосилась и будто под тяжестью лет глубоко, почти по самые окна, ушла а землю. Плетень обветшал и местами обломился. Лишь верба по-молодому кудрявилась и, словно наперекор запущенному дому и одряхлевшей старухе, своей нежной листвой поднималась вверх и уже была вровень с камышовой крышей.
— Может, на вербу залезть? — предложил Пальчиков. Но Сашка его не поддержал. С вербы лишь просматривался освещенный лунным светом огород, совсем не было видно улицы. Пальчикову он приказал засесть в стороне, в кустах сирени. А сам с Яблоковым устроился у плетня — видно и двор, и улицу.
— Почему ваши думают, что здесь он мог остановиться? — спросил Сашка.
— Тут, понимаешь, сложное дело, — вдруг переходя на «ты», заговорил Яблоков, придавал своему тону и словам какую-то особую весомость. — О колдуньях деревенских слыхал?
— О колдуньях? — засмеялся Сашка. — Она что, колдует?
— Если бы она жила в девятнадцатом или в восемнадцатом веке, ее бы непременно сожгли. А сейчас над ее зельями народ только посмеивается, — парень зашевелился, ища удобную позу.
— Что, жестковата постелька?
— Ничего, мне тоже приходилось спать по-всякому. Так вот, насчет бабки. Посмеиваются-то над ней посмеиваются, а зря. Делами-то она темными занимается, но совсем в другом смысле.
— Это в каком же?
— Краденое перепродает. А самое главное не это. Внук у нее сидит. За грабеж. Третья отсидка у него.
— Со стажем, значит. Так что, он сюда приезжал?
— И он бывал, а сейчас, чтоб старушка не скучала, дружки наведываются.
— «Малина», что ли, у нее?
— Малина не малина, а «клубничкой» попахивает. Как что у кого в колхозе пропадает, так наш участковый прямым ходом к бабке. Ну, а бабка что… Известное дело, пытается его сбить с панталыку. Только Петровича, участкового инспектора нашего, не так просто провести.
Сашка посмотрел на циферблат. Скоро три. Вот уже два часа, как они сидят, и все впустую. Как Яблоков ни крепился, но Степанов заметил, что бодрствование ему дается нелегко.
— Что, не выспался?
— Где тут выспишься. Днем за фильмами езжу. А ленту кручу с десяти часов, темнеет-то нынче поздно.
— На свежем воздухе показываешь?
— Приходится.
— Служить скоро? — поинтересовался Сашка.
— Осенью жду повестки.
Яблоков оживился и стал осыпать Степанова вопросами. Как там в солдатах, хватает ли пайка? А сколько нарядов вне очереди может дать сержант? Сидел ли он, Степанов, на гауптвахте и правда ли, что тот не солдат, кто гауптвахты не нюхал?
— Брось ты, глупости все это. Дело тут в другом. Запомни, кто в армии не был, тот не мужчина.
Неожиданно дверь хаты скрипнула. Оба замерли. Чья-то тень упала на траву. Через минуту в палисаднике появилась сутулая старуха. Вот она направилась к сараю, откуда доносилось нетерпеливое блеянье козы.
— Но-но, Зойка, чего раскапризничалась с утра пораньше. Сейчас открою, открою, не торопись.
Степанов до рези в глазах всматривался в сгорбленную фигуру. Что-то знакомое показалось ему в этих семенящих мелких шагах, в этом суховатом, надтреснутом голосе.
«Нет, не может быть…»
Старуха подошла к сараю, долго возилась с тяжелым висячим замком, наконец, с грохотом, лязгом и шумом отперла его. В то же мгновенье на дорожку выбежала коза. Степанов мог бы не узнать старушки, мог не признать ее голоса, мог обознаться в чем угодно, но он не мог не узнать этой козы…
Он никак не мог прийти в себя от того странного ощущения несовместимости двух представлений. Самого первого представления о доброй и ласковой старушке, которая на КПП в тот памятный день поила его молоком, и этой пожилой женщины, на квартире которой, по словам Яблокова, устроена воровская «малина».
Между тем совсем рассвело. Во дворе кузнеца закричали петухи. В хлеву у Федора Кузьмича, как безошибочно определил Яблоков, замычала корова, Кто-то вспугнул гусей у двора колхозного бригадира.
Во дворе бабки Параски было тихо. Подоив козу, старуха выгнала ее в огород, привязала на длинную веревку и пустила пастись.
Послышался скрип телеги. Яблоков привстал, весь напрягся, пытаясь что-то различить сквозь грохот колес.
— Точно. У нее подвода остановилась, — шепнул он.
— У кого? — не понял Степанов.
— Фу ты, забыл тебе сказать, что в трех дворах отсюда Пронина живет, буфетчица.
— Ну и что?
— Как что? Так эту Нюрку с бабкой Параской водой не разольешь.
— Слушай, а участковый об этом знает?
— Может, и нет.
— Что ж ты молчал?! Надо проверить, — поднялся Сашка, — Я остаюсь здесь, а ты узнай, что за подвода. Только осторожнее. Ни во что не ввязывайся. Постарайся меня предупредить, если что.
Яблоков, прижимаясь к земле, скользнул вдоль плетня к дому буфетчицы.
Но подойти не успел. Когда он был уже метрах в ста, кто-то высокий метнулся к подводе, хлестнул лошадей, и застоявшаяся пара помчалась вскачь.
Запыхавшись, Яблоков стоял перед Степановым.
— Думаешь, он?
Парень встрепенулся:
— А кто же, конечно, он.
Подвода уже была у самой околицы.
— Там есть пост — встретят, если что, — произнес Сашка, — но на всякий случай придется тебе сбегать в сельсовет.
Уже совсем рассвело.
Пастух прогнал коров. Его рожок слышался где-то за селом. Важно прошествовала к реке стая гусей. За нею, словно за головным дозором, потянулись крякающие утки и снова гуси, гуси.
Отрадное пробудилось.
Пронзительно зазвенел движок, и вслед за ним засопел, зачмыхал разогретый мотор трактора. Зафырчали автомобильные моторы.
Яблокова все не было и не было. Сашка заволновался. А когда Яблоков, наконец, появился, с нетерпением сказал:
— Ну, рассказывай!
А тот, словно нарочно, чувствуя Сашкино нетерпение, не спешил с ответом, но по всему было видно, что его так и подмывало побыстрее выложить новости, и он, взволнованный, начал говорить:
— Прибегаю, а они и в ус не дуют.
— Ты, конкретнее, — перебил его Пальчиков.
— Прибегаю, говорю, что обнаружили. Все всполошились, повскакивали с мест, забегали. А тут еще пришел дядька Степан и сказал, что у него ночью со двора колхозных гнедых увели. Он собирался на мельницу, на базу дома распряженных оставил до рассвета.
— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! — воскликнул Сашка. — Что еще сказали?
— Что? Всем велели к сельсовету идти. А там не знаю.
Раздосадованный и на себя, и на Яблокова, что мимо них проехал Фиксатый, а они прохлопали ушами, Степанов с тяжелым предчувствием направился к сельсовету.
«Надо же, преступник в руках был и так легко и ловко выскользнул! Конечно, сейчас группа пошла по следу. Наверное, и Леонов там…»
Первое, что они увидели у сельсовета, — пара гнедых.
— Наши, колхозные! — воскликнул Яблоков.
«Неужто задержали?» — было первой Сашкиной мыслью.
Группа дружинников стояла на крыльце сельсовета.
— Поймали? — спросил у них Яблоков.
— Поймали, — засмеялся один из дружинников. — Хочешь посмотреть на него? — ткнул он пальцем в сторону долговязого парня, который, понурив голову, стоял рядом с участковым. Яблоков так и опешил. Это был Васька Чубаров, давнишний Нюркин дружок.
Навстречу Степанову шел Арбеков. Всегда веселое лицо его на этот раз выглядело хмурым. Видно было, что он уже приготовился к отъезду. Следом за ним выходили остальные солдаты.
— Отчаливаем. Здесь больше делать нечего.
На крыльце сельсовета появился Леонов. Яблоков, который успел прийти в себя от смущения, преградил ему путь. Срывающимся от досады и волнения голосом спросил:
— Как депутату разрешите узнать: бандита-то искать будем?
Леонов, мрачный и рассерженный, на этот раз улыбнулся:
— Что вам сказать, товарищ депутат. Искать будем…
Юркий «газик» обогнал два грузовика с солдатами и пошел во главе колонны. На заднем сиденье «газика», устало откинувшись, расположились Леонов и Левушкин. Оба молчали.
Левушкин чувствовал, что состояние Леонова в этот момент было не из приятных. Вполне понятно: Леонов отвечал за операцию в Отрадном. Хотя, если посмотреть с другой стороны, все было организовано четко. Казалось, во всей округе не оставалось ни одной щели, через которую мог бы проскочить преступник.
Но в то же время Левушкина раздражала мягкотелость Леонова. Сейчас, вспоминая всю сцену в сельсовете, Левушкин лишний раз убеждался в том, что легко Леонов мог бы допустить ошибку, если бы дело приняло другой оборот и Чубаров был бы действительно виновен. Ему и сейчас казалось, что Леонов поторопился отпустить Чубарова. По мнению Левушкина, парня следовало порасспросить поподробнее.
Леонов, сидевший рядом с Левушкиным, тоже вспоминал опрос.
Парень переводил взгляд с председателя сельсовета на участкового и уж совсем растерянными глазами смотрел на офицеров.
— Твой? — произнес председатель, поднимая с пола и кладя прямо на стол брезентовый мешок.
Чубаров молчал.
— Твой, спрашиваю?
Васька неопределенно пожал плечами.
— Так твой или не твой?
— Вроде, мой, а может, и не мой. Не-е, вроде, не мой, — добавил он, постепенно приходя в себя.
— А чей же? — вдруг раздался за спиной резкий голос Левушкина. — Вы что, гражданин, дурачком прикидываетесь?
Чубаров вздрогнул. Лицо его пошло пятнами.
— А где вы взяли его? — спокойно спросил Леонов и почти дружелюбно взглянул на Чубарова.
Парень сосредоточенно тер лоб, стараясь вспомнить что-то важное.
— Нализался вчера, вот и не помнит, — проговорил участковый, обращаясь к председателю сельского Совета.
— Вы что с нами в бирюльки играете? Отвечайте! — раздраженно бросил Левушкин.
— Прямо ума не приложу, товарищ лейтенант. — И вдруг неожиданно спросил: — А что там?
Левушкин язвительно усмехнулся:
— Вот это мы и хотели у вас узнать.
— А откуда я знаю?
— У Нюрки напился? — вновь проговорил участковый.
Вдруг лицо Чубарова озарила почти счастливая улыбка:
— Матвеич, — бросился он к председателю сельского Совета, — вспомнил! Нюрка просила мешок отвезти.
— Куда? — быстро спросил Леонов.
— К себе, — простодушно ответил парень.
— За ним что, кто-то должен прийти? — поинтересовался Леонов.
— Наверное.
— Что значит «наверное»?! — вспыхнул участковый.
Васька молчал. Лицо его выражало крайнюю степень растерянности.
Председатель между тем развязал мешок и стал выкладывать содержимое. Перед изумленными глазами Чубарова предстал черный бостоновый костюм, плащ, черные полуботинки, и…
— А это кому, тоже не знаете? — Левушкин держал в руках какой-то предмет, обернутый маслянистой тряпкой, в котором нетрудно было узнать пистолет.
Чубаров не на шутку испугался.
— Неужто она? — вырвалось у него.
— А это тебе лучше знать, — проговорил председатель.
Но, собственно, Чубаров действительно ничего не знал. Он помнил лишь, как в последнюю минуту Нюрка нагрузила его каким-то рюкзаком и попросила отвезти мешок к себе. «Вечером зайду. Скажу, кому передать», — добавила она.
Постепенно присутствующим становилось ясно, что Чубаров чистосердечно рассказал все, что знал. А знал он в самом деле немного.
Вместе с участковым Чубаров вышел на крыльцо сельсовета:
— Сколько раз я тебе, балбес, говорил! Жена у тебя прекрасная, работящая, домовитая. Любит тебя, дурака, а ты по чужим постелям шастаешь. Со всякими темными личностями пьешь. Вот теперь и получается подобное недоразумение. А ведь у Нюрки твоей давно рыльце в пушку. И ты думаешь, мы этого не знаем? Так что вот тебе мой совет, сходись с женой и живи по-человечески…
Леонов, впервые очутившийся с Левушкиным в необычной обстановке, открывал для себя в своем друге новые, незнакомые ему черточки. И, надо прямо сказать, черточки эти не особенно импонировали Анатолию. И жесткость друга не нравилась, и особенно его манера идти к цели напролом.
Теперь отношения Левушкина с его непосредственным начальником Кошельковым вырисовывались для Леонова в несколько ином свете. Не старался ли его друг и здесь идти напролом? Не зря же в последнее время слово «карьера» слишком часто слетало с уст Левушкина.
Левушкин взглянул на задумчивое лицо друга.
«Переживает», — подумал он.
Он, Левушкин, считал, что Леонову не повезло. Вообще в последнее время фортуна что-то стала изменять Анатолию. С женой неприятности. С Гудзенко общего языка никак не найдет. И вот теперь — Отрадное. Скорее всего, Серов или вообще не появлялся в Отрадном, или успел уйти задолго до их прихода.
— Ты напрасно расстраиваешься, Анатолий. Не было его здесь, — произнес Левушкин.
Леонов молча курил, глядя на быстро покрывающееся дождевыми каплями лобовое стекло.
— Был, — проговорил Леонов, все еще не открывая взгляда от дороги.
— Откуда ты знаешь?
— Его видел здесь человек, которому я не могу не доверять.
Левушкин вопросительно посмотрел на друга.
— Да не мучь ты себя догадками, все равно не догадаешься.
Левушкин обиженно отвернулся.
— Его видела здесь Нина.
Леонов снова смотрел, как сбегали по стеклу струнки дождя.
— Нина?
Леонов молча кивнул. Он вспомнил, как вчера встретил дочку комбата. Она искала отца. Но Кострова в эти дни поймать было трудно. Нина обрадованно бросилась навстречу Леонову:
— Анатолий Константинович, как хорошо, что я вас встретила. Нигде не могу найти папу.
— Что-нибудь случилось?
— Я давно собиралась сказать ему одну вещь, да никак не дождусь. Трое суток папа дома не появляется. В розыске все. А вчера встретила бабку, которая приносит нам молоко, и вспомнила…
— Поэтому ты Степанова и отправил к дому у ветлы? — спросил Левушкин.
— Если Серов был в Отрадном, то есть два наиболее вероятных места, где он мог остановиться…
Инна очень обстоятельно и толково рассказала ему о том, как она ехала поздним рейсом в Отрадное и как невольно обратила внимание на странного человека в серой кепке. И вдруг встретила его у…
— Что ты говоришь? У той самой Нюрки, из окна которой выпорхнул незадачливый ухажер? — рассмеялся Левушкин. И нахмурившись добавил: — Видимо, к этой красотке заглядывают не только ухажеры…
Нина все эти дни очень волновалась. Она чувствовала, что между человеком, которого случайно встретила в автобусе, и тем, кого сейчас искали и Саша Степанов, и командир роты капитан Гудзенко, и ее отец, комбат Костров, была какая-то связь…
— А когда я ей показал фотографию Серова, она даже в лице изменилась. Так что, сам понимаешь, сомнений на тот счет, что Фиксатый тут был, у меня не имеется, — сказал Леонов.
— Но сейчас его в Отрадном нет, это точно, — пытался успокоить товарища Левушкин.
— Тебе от этого легче? Мне нет, — ответил Леонов…
Участковый стряхнул с сигареты пепел и привычным движением большого пальца сдвинул на затылок фуражку, устало провел ладонью по глазам.
— Сведения имею, — тяжело роняя слова, проговорил он.
— Это еще какие сведения?
Сидевшая напротив него молодая женщина бросила на участкового равнодушный взгляд.
— А вот такие, что ходят к тебе всякие непотребные типы.
— Это что еще за «непотребные»! — возмутилась женщина. На хорошеньких губках появилось обидчивое выражение.
— Не потребные обществу нашему, вот какие.
— Будь другом, Петрович, назови, если знаешь.
— Назову, назову, не торопись. Думал, у нас откровенный разговор получится. Ну, а теперь вижу, без бумаги нам не обойтись. А бумага такая есть.
Он полез в ящик стола, долго рылся в карманах в поисках очков, найдя их, пробежал глазами уже знакомые строчки.
«Восемнадцатого числа я зашла к гражданке Прониной за лекарством… Мне показалось странным, что Нюра долго не открывала. Когда, наконец, я вошла в комнату, то увидела в пепельнице две дымящиеся папиросы. На стуле лежала серая буклевая кепка с потертым козырьком. Такую кепку я видела несколько часов назад в автобусе на человеке, который мне показался подозрительным. И, как позднее выяснилось, по приметам он напоминал…»
— Петрович, ты дела шить известный мастер. Скажи лучше, о чем речь? — перебила его Нюрка. Было заметно, как задрожал от волнения ее голос.
— Ты мне по существу отвечай! — насупился участковый.
— А если по существу, так я тебе вот что скажу: поищи-ка ты его в другом месте.
— Не подскажешь ли, где? Уж не у Шпингалета ли?
— Может, и у Шпингалета, — с наигранным равнодушием ответила Нюрка.
— Ну ладно, оставим это, — Петрович положил в ящик стола записку и поверх очков посмотрел на Нюрку. Сейчас он напоминал большую нахохлившуюся птицу. — Так, значит, вот что. Насчет сидорочка отказываться, думаю, не будешь. Любопытно бы узнать, кому мешочек предназначался?
Сейчас Нюрка сидела вполоборота к участковому и как ни в чем не бывало пудрила нос:
— Не знаю, Петрович, не знаю. Что ты от меня хочешь, не пойму. Сидорок какой-то придумал.
— Васька Чубаров был у тебя?
— Кто был, тот сплыл. Поминай как звали, — она рассмеялась. Смех получился неестественный.
— Помянем, всех непременно помянем, — спокойно проговорил участковый. — Значит, показания давать отказываешься?
— Отказываюсь. Все, что ли?
— Пока все.
Нюрка, встала, пошла к выходу. У порога остановилась:
— Вечером в буфет ко мне загляни. Сервелат обещались привезти.
— Сервелат не потребляю, зубы шалят. — Петрович снял очки, аккуратно положил их в футляр и спрятал во внутренний карман. — А вот зайти — это уж я непременно зайду…
Ночью Петрович несколько раз приходил на Матросскую, где жил Шпингалет. Но квартира была пуста, и до утра в ней так никто и не появился.
Никитин застал Петровича в сельсовете. Участковый только что вернулся от Прониной.
— Ну и баба, — не то с раздражением, не то с иронией произнес Петрович. — Тертый калачик. Ты ей слово, а она тебе десять. Но и мы не лыком шиты. Ишь ты, нашла козла отпущения. Моя, дескать, хата с краю. Шпингалет у нее виноват. Орла-то этого мы и сами знаем. Завхоза ведь он ограбил. Деньжата, видно, ему на что-то понадобились. Напарника его взяли, а Шпингалет скрывается где-то. Но ничего, вылезет из своей крысиной поры.
— А сама Пронина что за птица? — спросил Никитин.
— Пронина-то? Так, по работе, к ней претензий вроде нет. До нее буфетчица была, так та без зазрения совести могла и обвесить и сдачи недодать. А эта — нет. Пьяному иной раз и то сдачу копейка в копейку отдаст. Однако ж на честность ее я положиться не могу.
— Что так?
— Вьются вокруг нее какие-то темные личности, Как-то в перепродаже краденого была замечена. Опять же в личной жизни не очень чистоплотна. Ну, чего далеко ходить, да вы и сами знаете. — Он придвинул свой стул поближе к Никитину. — Ну вот скажите, станет честный человек в контакты разные вступать?
Никитин знал, что Петрович имеет в виду случай с перебросом записки в зону.
— Ну что у нее там за дела с осужденными? Значит, думаю я, ниточка тянется давненько.
Своим привычным жестом Петрович поправил как всегда сползающие с носа очки, вытащил из кармана платок, трубно высморкался и продолжал еще более интригующим тоном:
— Вот, Сергей Владимирович, какая штука. Приехала, значит, она к нам. Одну минуточку. Дайте-ка я вспомню. Ну точно, это осенью, когда у Малининых меньшой из армии пришел и на Нинке Петровой женился. Сами понимаете, я всех местных наперечет знаю. И вдруг на свадьбе ее встречаю. Ну, не запомнить нельзя было. Хороша девка. Броская. Все наши ребята к ней, как мухи на мед. Думал, родня какая к молодым пожаловала. А потом как-то на улице ее встретил. Да, но я не о том. Вот что хотел сказать. С полгода, наверное, не работала. Дом купила и довольно сносный. И вообще жила на широкую ногу. Откуда деньги-то такие? Но с другой стороны, мало ли! Сбережения… Муж покойный оставил… Всякое бывает. И тут вдруг история такая вышла.
Никитин очень внимательно слушал рассказ Петровича. Старый участковый словно знал, что именно интересует инспектора, и, не дожидаясь вопросов, рассказывал о Прониной как раз то, что в первую очередь нужно было Никитину.
Чем дольше размышлял Никитин над словами Петровича, тем больше утверждал себя в мысли, что в ограблении сберкассы в Задонске принимала участие именно Пронина.
Вчера мы вернулись из Отрадного поздно. И хотя устал я зверски, уснуть никак не мог. Закрою глаза — сразу же передо мной расстроенная физиономия Яблокова, бабка Параска. Одного в толк не возьму: неужели Нина о ней ничего не знала? Помню, как на КПП она разговаривала с бабкой, как со старой знакомой. А может, Яблоков что-то сочиняет?
Пытался во всех подробностях восстановить нашу первую встречу с «милой старушкой».
Второй пост. Значит, справа от меня, ближе к забору, как раз мастерские… Она появилась метрах в пятидесяти, у боярышника. Постой, во сколько же это было? Да, точно, перед сменой кочегаров в котельной. Я хорошо помню, как несколько осужденных прошло мимо мастерских.
Кошельков спрашивал, когда я слышал крик птицы? Когда же это было, до появления козы или после?
«Допросить козочку надо», — зубоскалили тогда ребята. Да, если бы это можно было сделать! Возможно, козочка кое-что и рассказала бы. Всего один вопрос, рогатая: ты действительно в ту ночь заблудилась или тебя привели к зоне?
Потерявшаяся коза. Старуха. Внук с «богатым» прошлым. Зона. Ночной крик птицы. Что-то странное есть во всем этом. Чувствую, что связаны они одной цепочкой…
Надо посоветоваться с Эргашевым. Наверняка завтра вернется из наряда.
…Вот тебе на! Кошельков сообщил о том, что Фиксатый сумел уйти от розыскного наряда. Ну и дела. В поиск теперь включаются другие подразделения полка.
Леонов формирует группу для выезда в соседний район. Интересно, кого он возьмет с собой? По тому, как равнодушно проходит мимо меня Остряков, предчувствую, с собой не возьмут.
Смотрю на Острякова и никак не могу понять его. Говорил он со мной в последний раз дружелюбно, словесный портрет советовал подробнее изучить, а теперь снова или полное равнодушие, или придирки. Видел его с Ниной. Меня не заметили. О чем-то увлеченно болтали.
Со мной что-то происходит. Толком сам не пойму, что… Красивая она. Умница. Все верно, все правильно. А вот того волнения, которое появлялось раньше, уже нет. Нина чувствует это. Да и как тут не понять. Встречи все короче, и она догадывается, что я, если их не избегаю, то по крайней мере не ищу… Может, я испугался, отступился от чего-то большого? Да нет, пожалуй. Тут дело в сердце, которому, как известно, не прикажешь.
«Из твоих писем не совсем ясно, что же ты решил. Вернешься ты или останешься в армии?»
Я чувствовал, что Николай неспроста задает этот вопрос. Вообще последнее время мне кажется, что начинаю испытывать большую ответственность перед братом. Раньше все было проще: он был сам по себе, я — сам по себе. Его жизнь проходила незаметно для меня. Просто было не до него. И вырос он как-то незаметно. В одно, как говорится, прекрасное утро вошел и сел за стол долговязый, нескладный парень, и на вопрос отца, где он был вчера вечером, ответил:
— Где был, батя, там нету.
Бывало, за такие выходки ему доставалось. Но сегодня отец промолчал.
А братик мой порывисто встал, отодвинул стул и молча вышел из комнаты. Помню, как отец посмотрел на меня в эту минуту. Были в его взгляде и огорчение, и упрек. Мне захотелось догнать Кольку и хорошенько отколотить его.
С того вечера появилось в моем отношении к брату какое-то новое чувство. Я вроде перед тем, как сделать шаг, должен был оглядываться, смотреть на самого себя Колькиными глазами.
«…Вернешься ли ты или решил остаться в армии?»…
Вот уже два дня, как я получил письмо Николая, но до сих пор не смог ответить.
О моих перспективах часто спрашивает и Нина. И, пожалуй, из всех вопросов этот вопрос для меня самый трудный. И не только для меня. Кое-кто из «старичков» уже успел побывать на крупном заводе, в областном центре, а самые дошлые даже списались с комсомольскими стройками.
Как строить жизнь дальше? И чем больше думаю об этом, тем все чаще мысль возвращается к родным местам.
Иногда я представляю себя где-то в Норильске или где-нибудь на большом предприятии в Подмосковье, а то вдруг начинаю ловить рыбу на траулере в Атлантике, строить ГЭС в Саянах. Все интересно, заманчиво, влечет своей новизной. Но быстро проходит. И вдруг закрадывается в сердце непонятная тоска, будто отрываешься от чего-то родного и близкого. А потом вдруг снова мысль: останешься дома… Работа. Колхоз. Тракторы. Земля, не отпускающая тебя ни на минуту: отсеялся — жатва, а там — зябь, зимний ремонт, и снова сев. И если у тебя выходной, то раз в году. А ведь в городе кто-то, может быть, идет вперед, «растет», как теперь модно говорить, делает карьеру…
Тогда почему — закрою глаза, и стоит неотступно предо мной поле. И трактор, запасные части к которому (черт бы их побрал!) достать-то не так просто. Бухгалтер Никодимыч. Тетка Степанида — корень села, сама мудрость и совесть колхоза.
И когда подумаешь о том, что все это может остаться где-то далеко от тебя, сразу появляется ощущение одиночества, словно ты обкрадываешь себя, теряешь что-то важное и, может быть, единственно ценное в жизни.
Как ему объяснить все это?
Я не знаю, конечно, что ты там. Колька, надумал. Одно мне было и остается не по душе — твое верхоглядство. Ну, посуди сам. В восьмом классе бросил учебу, пошел работать. Потом — вечерняя школа. Подался а город. Тоже ничего не вышло, и, как блудный сын, вернулся в колхоз. Принимайте, дескать, дорогого гостя. Затем вдруг узнаю, что ты учишься в сельхозтехникуме. А достаточно ли ты серьезно все обдумал?
Сел сегодня писать ему письмо Слова находил все хорошие и правильные. Потом письмо разорвал. Почему, не знаю. Может быть, оттого, что сам до конца не решил, как жить дальше. Понимаю, что дороги могут быть разные, а выбор один…
Таких женщин я видел только на обложках киножурналов. До чего хороша! Аж дух захватило.
Я ее встретил где-то на полпути между Отрадным и своей частью. Она несла тяжелый чемодан, часто останавливалась и оглядывалась, не догоняет ли попутная машина.
А из всех видов транспорта только я пылю по дороге.
Я эдак расшаркиваюсь перед ней. Говорю, дескать, не окажете ли мне честь, не доверите ли чемоданчик. Берусь. Батюшки! А в чемодане — никак, кирпичики, пудика два, не меньше. Бедненькая, и как это хрупкое создание доволокло его почти до части.
Идем… Женщина, да еще какая! Ресницы, не совру — мохнатые, и машет она ими, как бабочка крыльями. А в глаза жутко заглянуть! Глубина — бездна синяя. Ну, разумеется, о погодке начал. Дескать, травка зеленеет, солнышко блестит.
А потом я ей прямо:
— Хотите я скажу, кто вы?
Она смеется:
— Хочу.
Ну, я ей так прямо и говорю:
— Артистка вы. Наверное, с группой приехали на гастроли. Ваши ведь приезжают вечерним поездом. Я вам даже скажу, что вы будете исполнять. В нашей программе так и сказано: исполнительница эстрадных песен…
— Майя Кристалинская, — хохочет она.
— Нет, Майю Кристалинскую я вчера по телевизору видел. Она несколько пополнее…
— Ирина Бржевская, — от хохота моя спутница так и наливается.
— Нет, Ирина Бржевская потоньше, — продолжаю и и том же духе.
— Послушайте, да вы, никак, сам артист. Всех знаете не только по именам, по и по габаритам? Так вы артист?
— Все мы артисты в своем роде, — глубокомысленно заявляю я и думаю о том, что этому артисту сейчас достанется от сержанта, если опоздаю. Но что не принесешь в жертву ради хорошенькой женщины!
Так незаметно добираемся с ней до КПП. Ставлю чемодан. Беру ее за руку и говорю:
— Надеюсь, это наша не последняя встреча? — а сам уголком глаза вижу, как проходят наши ребята и нарочно задерживаю ее руку в своей: пусть полюбуются.
— Непременно увидимся. Я к вам надолго, — и смеется.
— В самом деле надолго?
И вдруг лицо ее осветилось такой улыбкой, что я…
— Вера!
Не успел оглянуться, как моя спутница оказалась в крепких объятьях Леонова.
— Ты почему не предупредила?
— А мама разве тебе не прислала телеграмму?..
Вот уж поистине, хоть стой, хоть падай. Собрался было дать тягу, слышу за спиной голос:
— Куда же вы, молодой человек?.. Ты знаешь, Толя, если бы не он, честное слово, не добралась бы.
…Ох, братцы, верь после этого хорошеньким женщинам.