Начальников розыскных нарядов инструктировал майор Костров. Офицеры поняли, что это неспроста. Видимо, предстоит важная операция…
«Может, Костров забыл обо мне? Нет, не такой он человек. Но почему тогда мне не поставлено боевой задачи?» — в сотый раз спрашивал себя Леонов.
Послышался приглушенный кашель Гудзенко. Капитан полузакрыл глаза и, казалось, отключился, совсем не следил за ходом мыслей комбата. Но стоило Кострову произнести: «Вот, в основном, и все», как капитан открыл глаза, посмотрел на лейтенанта.
Леонов не сразу сообразил, что по существу инструктаж закончился и все офицеры получили боевые задания, лишь он был обойден вниманием комбата. «Так вот почему обо мне забыли. Снова ротный…»
И почему-то подумал: «Напрасно вы, товарищ капитан, пытаетесь со мной счеты свести, напрасно…»
Вдруг он услышал свою фамилию:
— Лейтенант Леонов, вам предстоит особое задание…
Он сначала с любопытством смотрел на Кострова. Но с каждым мгновением напряжение в нем нарастало:
«Особое задание… Отрадное… Розыск… Нужно непременно взять Фиксатого».
Почувствовал, что Гудзенко смотрит на него: «Неужели он рекомендовал меня Кострову?»
Еще несколько минут назад Леонов считал, что камнем преткновения на его служебной лестнице стоит не кто иной как Гудзенко. И как-то странно, в один миг все переменилось. Благодаря Гудзенко его направили в Отрадное…
«Стой, а если Гудзенко ни при чем? Может быть, заслуга замполита? Но старший лейтенант Костицын всего полгода в роте…»
Леонов хорошо помнит не только день, но и час, когда в подразделение прибыл Алексей Костицын.
Удивительно, что было время, когда они не знали друг друга. Алексей Костицын, Леша… Вера уехала к родным, и Леонов пригласил к себе на житье нового офицера.
С приходом Костицына комната вновь ожила.
— Ну и духотища! — с этими словами старший лейтенант подошел к окну, которое после отъезда Веры так и не открывалось.
— Не советую. Комары, — мрачно заметил Леонов. — А впрочем, если вам доставит удовольствие… Я сейчас ухожу на службу.
Старший лейтенант улыбнулся. Взгляд у него был открытый, приветливый:
— Алексей, — протянул он руку. — А вас?
Леонов назвал себя.
Между тем новичок вовсе не собирался отдавать себя на съедение комарам. Он достал из чемодана резиновую грушу — заранее запасся, знал, куда едет. Пары едкой, неприятной жидкости заставили Леонова закашляться, и он поспешил одеться.
Когда он вернулся, в комнате царил полный порядок. Леонов заметил, что его книги, газеты, небрежно брошенные на столе, были сложены в аккуратную стопку. Китель висел не на спинке стула, а на плечиках в шкафу. Старший лейтенант, сидя за столом, что-то писал.
— А вы не в настроении? — спросил он.
Леонова поразило то, что новый сосед, даже не взглянув на него, сразу уловил его состояние.
— Ротный отчитал, — чистосердечно признался Леонов.
Лейтенант сел рядом.
— Представляете, огромный Петров и маленький, — Леонов показал на вершок от земли, — маленький Набоков… Перепутывают плащи. А тут, как назло, дождь. Умора! Большущий Петров пытается натянуть на себя куцый плащ Набокова, а Набоков тонет в длиннющем плаще Петрова.
Алексей улыбнулся. Леонов и сам не заметил, как перешел с Костицыным на «ты».
Вдруг лицо Костицына посерьезнело.
— Обижаешься на ротного? — неожиданно спросил Алексей. — По глазам вижу, да. А зря. Нельзя допустить, чтоб сегодня солдаты перепутали плащи, а завтра — оружие.
Старший лейтенант посмотрел на собеседника. И так же ровно, спокойно, будто он рассуждал сам с собой, продолжал:
— Гудзенко стремится самым решительным образом установить в подразделении настоящий воинский порядок. На кого ему опираться? На офицеров. Вот он и требует с вас.
Костицын встал, аккуратно собрал на столе бумаги, спросил:
— Ты обедал сегодня?
И уже по дороге в столовую:
— Не расстраивайся! Ты ведь не первый день в армии и не первый день с Гудзенко.
Внутренне Леонов чувствовал свою вину — просмотрел, когда проверял службу, но никак не укладывалось в сознании, чтобы за такую мелочь офицера можно назвать «верхоглядом». Вот эта резкость Гудзенко и обижала Леонова, как бы напрочь отметала то рациональное, что было в характере ротного. И вот теперь Костицын все расставил на свои места. Но Леонов чувствовал, что Алексей на его стороне, и только пока никак не мог понять, в чем.
Вообще новый политработник нравился Леонову. Было в нем что-то располагающее к себе. «И человек, и офицер настоящий, — мысленно отметил Леонов. — А я?.. Не ошибся ли в выборе профессии? Быть может, сменить ее?»
Это случилось как-то совершенно внезапно, даже помимо его воли. Он только что вернулся со взводом с полевых занятий. Солдаты устали, да и сам Леонов едва держался на ногах. Только разрешил ребятам закурить, появился Гудзенко:
— Почему до сих пор не вычищено оружие? Товарищ лейтенант, зайдите ко мне.
И уже наедине:
— Одно из двух: или вы будете неукоснительно выполнять требования устава, или…
Командир батальона Костров был удивлен:
— Давно надумали? — спросил Владимир Петрович, повертев в руках рапорт Леонова. Строго взглянул на лейтенанта и вдруг улыбнулся. — И долго сочиняли?
Леонову не хотелось говорить, что он разошелся во взглядах с ротным, не нашел с ним общего языка, а в качестве аргументов привел лишь одно — разочаровался в службе.
— А теперь разговор по душам, — снова улыбнулся Владимир Петрович. — Скажи, как вы с Гудзенко живете?..
Алексей вошел с неожиданным вопросом:
— Ты слышал такое слово «шуяк»?
— Нет, — мрачно ответил Леонов.
— А «шуячка»? — не унимался Алексей.
— Ну, если не знаю, кто он, то неведомо мне и кто она.
— А напрасно. Шуяк — это левша. Выявился сегодня у нас такой солдат. Кстати, он в твоем взводе. Так вот, он здорово рисует — и левой рукой… Рассказал, что у него мать — шуячка, бабка и прабабка — шуячки. А вот из мужского пола он один в роду.
Алексей замолчал. Подошел к кровати и присел на край:
— Что-нибудь случилось?
— Нет.
— Видать, все-таки рапорт написал?
— Написал.
— Ну и пироги!
Алексей заходил по комнате.
— Слушай, мне непременно нужно поговорить с Костровым. И хотя я здесь новый человек, но…
— Спасибо, не стоит обо мне хлопотать. Решено: увольняюсь…
— Горячий какой! Надо же: «Уволюсь и только!». Как заместитель секретаря партбюро батальона, я с этим не могу согласиться.
— Гудзенко тоже коммунист, — бросил реплику Леонов.
— Знаю, что коммунист, — отошел Алексей. — Потому мы с него как с партийца на прошлом бюро отчета потребовали. И кое за что спросили… Можно обидеться на Гудзенко, на Костицына, но нельзя эту обиду возводить в принцип. До такой степени, чтобы необдуманно поступить, а потом всю жизнь горько об этом сожалеть.
Он продолжал горячо и взволнованно убеждать Леонова, что тот поспешил с рапортом. Наконец, успокоившись, сказал:
— Ну, а что тебе Костров ответил?
— Что-что. Сказал, что знает, как вылечить мою болезнь… И возвратил мне рапорт. Но нет, я все же уйду из войск!
— Да подожди ты со своим «уйду». О чем еще Костров говорил?
— О чем? Что на своем веку таких, как я, немало перевидал. И добавил, что из них нередко совсем неплохие офицеры получались.
Леонов встал с кровати, сделал несколько шагов по комнате и, остановившись у окна, произнес:
— А я все равно уйду. Понимаешь, уйду. — И вдруг, обернувшись к Костицыну, с какой-то болью в голосе сказал: — Не с моим характером служить. Не с моим!
Костицын подошел к другу и мягким движением руки усадил его рядом с собой:
— Не хотел я тебе говорить, но так и быть, расскажу. Однажды, когда я только приехал, зашел к Гудзенко. Как водится, попросил рассказать о командирах взводов. Ты знаешь, что он мне сказал?
Леонов с любопытством посмотрел на старшего лейтенанта.
— Он мне вот что сказал: «Если бы меня спросили, чей взвод послать в разведку, я бы, не задумываясь, ответил: Леонова. — И добавил: — Не потому, что он образцовый в нашем привычном понимании слова, а потому, что каждый солдат этого взвода готов за своего командира в огонь и в воду».
Что-то непонятное происходило в эти минуты в душе Леонова. На Костицына смотрели полные изумления глаза:
— Постой! Разве ты не специально днюешь и ночуешь у меня во взводе? Будто для тебя нет других взводных. Что я — слабее всех? К чему же тогда эти признания?
— Ты так ничего и не понял. Четкость, дисциплина, железный порядок — это все то, без чего не может существовать воинский организм, даже в том случае, когда солдаты беззаветно любят командира. Я бы сказал, что именно там все эти качества должны присутствовать больше, чем где бы то ни было, ибо… Пойми, упрямая твоя голова, на тебе при таком отношении подчиненных лежит троекратная ответственность не только за успех дела, но и за судьбу каждого из них…
В этот вечер легли они поздно. Алексей погасил свет. Долго лежал с открытыми глазами, прислушиваясь, как ворочается с боку на бок сосед. За окном висела огромная луна. Было светло как днем.
Стояла какая-то особая тишина, звонкая, какая бывает душной летней ночью.
— Толя, не спишь?
Леонов лежал на спине, закинув за голову руки.
— А ты знаешь, мне и возвращаться-то из армии некуда. Я ведь тогда тебе неправду сказал о Вере. Она к матери не погостить уехала, а совсем…
— Как совсем? — Костицын приподнялся на локте.
— Ну вот так. Взяла да уехала. Сколько каприсов у Паганини, ты знаешь?
— Что-что?
— Вот и не знаешь! Я вот тоже не знал. Двадцать четыре. А кто лучший пианист в Советском Союзе, знаешь?
— Мне Оборин нравится.
— А вот по мнению Веры лучший — Святослав Рихтер. Да, одним словом, кончила она Ленинградскую консерваторию. А вообще знали мы друг друга еще со школы… У нее, видишь ли, была сверхзадача — воспитать меня в эстетическом духе, тонким человеком сделать. Как она выражалась, научить полутонам. Ну, а потом, после свадьбы, мое первое назначение… Сюда.
На минуту в комнате воцарилось молчание. В ночной тишине послышался отдаленный удар по рельсу. В зоне закончила работу ночная смена.
— А здесь, сам понимаешь, далековато от Рихтера.
Костицын почему-то вспомнил, как несколько месяцев тому назад в Москве был в Концертном зале имени Чайковского. Во втором отделении выступала пианистка. Играла она самозабвенно. Пальцы словно летали над клавишами, не касаясь их, наполняя замерший зал красивыми звуками. Костицын тогда подумал:
«Наверное, здорово вот так посвятить свою жизнь всецело, до конца, бесконечно любимому делу. Пожалуй, это дело, которому ты служишь, и делает тебя личностью».
И сейчас он в какой-то степени был готов понять Веру. Конечно, он осуждал ее и, быть может, склонен был думать о ее поступке, как об измене, но где-то в душе сознавал, что жертва с ее стороны была тоже огромной и что не всякий в состоянии принести ее даже на алтарь любви.
Но ведь и Анатолий, с отличием закончивший училище, имел возможность остаться служить в большом городе. Однако он здесь. Ибо это тоже дело его жизни.
— Ты знаешь, что я тебе скажу? В жизни каждого человека бывают минуты испытания. И, пожалуй, не следует избегать их. Ибо они, в конце концов, отвечают на вопрос: «Как жить дальше?». Ну, уволишься ты. Поедешь вслед за ней. Ты уверен, что обретешь внутреннее спокойствие, мир и счастье? Ты уверен, что в ее глазах ты останешься человеком, которого можно и должно уважать? Жизнь, конечно, складывается по-всякому. Штука она сложная. Но мне почему-то кажется, что проигрывает в ней тот, кто теряет себя…
Уснули только под утро… Выходили на службу вместе. Костицын на минуту задержался у порога и бросил взгляд на стол. Там лежал белый листок.
— Ты рапорт забыл?
Анатолий махнул рукой:
— Ладно, пошли…
— Пора бы, комиссар, и начистоту поговорить? — вдруг произнес Гудзенко.
— Если откровенно, нравится мне коллектив, однако…
Алексей помолчал.
Гудзенко это молчание воспринял как нежелание объясниться по душам.
— Мы же договорились, комиссар…
— Точно, был такой уговор — начистоту, — сказал Алексей. — Не нравится мне кое-что.
— И что же? — осведомился Гудзенко. В его томе слышалось раздражение: дескать, не успел с ротой ознакомиться, а уже критиковать. Нужно поработать сначала.
— Кажется мне, что командир роты не опирается на коммунистов. Работают они как бы на ощупь. А без перспективы — нет движения.
— Может, не нравится моя форма обращения с людьми? — предположил Гудзенко.
…Вспомнилось, как однажды распахнулась дверь и в комнату вошел расстроенный Леонов…
— Как ни старайся — все не так… Одни разносы, — в сердцах сказал он…
— Да-да, чувствую, вам не нравится моя резкость? — уточнил Гудзенко.
— Если по-партийному, — Алексей посмотрел в глаза командиру, — не по мне ваша сухость в разговоре с подчиненными и ваше непререкаемое: «Я сказал — точка».
— Но командир — единоначальник. У него есть права?
— Это все верно, Аркадий Васильевич, — заметил Костицын. — Но нам нужно совместно заботиться о поддержании в коллективе здорового климата. Вот взять Леонова. Рапорт об увольнении написал. А поинтересовались ли вы как коммунист, почему он порой вял, не инициативен?
— Леонов неорганизован, — сдерживая себя, чтобы не сорваться, ответил Гудзенко.
— Согласен. Но вместе с тем… Вчера на кроссе людей так зажег, что пришли первыми. И в стрельбе у него взвод лучший. Вот вы, Аркадий Васильевич, о своей резкости сказали, Наверное, чувствуете сами, почему порой вас люди избегают. Но наверняка думаете, как найти контакты…
Тогда Гудзенко ничего не ответил. Человеку самолюбивому и гордому, ему было совсем не просто так сразу признать правоту замполита, но и забыть этого разговора он не мог. И чем чаще вспоминал его, тем убедительнее казались ему доводы молодого политработника.
Кострову на вопрос — сработался ли он с новым замполитом, чистосердечно ответил, что Костицын ему нравится. Хотя сказать определенно, чем именно нравится, Гудзенко пока не мог. В одно он уверовал: что имел о лице Костицына надежного заместителя.
— Ты чего в последнее время ходишь как потерянный? — Левушкин достал пачку «Столичных». — Кури.
— Нет, не хочу.
— Ну, так ты чего расстроенный? Неприятность с Гудзенко?
— Да нет, скорее с самим собой.
— Ого, это нечто новое! Чувствую влияние твоего соседа.
— Причем тут сосед, я и сам понимаю.
Левушкин с удовольствием затянулся. Ответил раздумчиво, не торопясь.
— Ты знаешь, Костицын на всех нас произвел хорошее впечатление. Отличный парень.
Леонов оживился:
— Ты помнишь, как мы жили до его приезда? Внешне вроде бы все на своих местах. Но вот не хватало чего-то целостного, объединяющего нас. А с его появлением мы вроде бы стали теснее, ближе друг к другу. И посмотри, как изменился наш старикан. Все-таки он стал другим. Мягче стал, человечнее.
— От Веры есть что-нибудь? — вдруг спросил Левушкин.
— Нет.
— Слушай, сегодня вечером заглядывай ко мне. Посидим, потолкуем. Клава что-нибудь приготовит. Во сколько ты кончаешь занятия?
— Как всегда.
— В пять?
— В пять-то в пять, да помимо всего инструктаж, так что не раньше семи освобожусь.
— Так я жду.
Когда вечером Леонов зашел к своему другу, он был приятно удивлен. Первым, кого он увидел, был Костицын.
— Надеюсь, что вас представлять не надо друг другу? — засмеялся Левушкин…
— Товарищ лейтенант, вас командир роты вызывает, — доложил дежурный.
«Зачем это я ему понадобился? — удивился Леонов. — Во взводе вроде бы все в порядке. А у Гудзенко вызов — очередная накачка…»
Ротный был в канцелярии один.
«Интересно, о чем разговор?» — с любопытством посмотрел на Гудзенко Леонов, пытаясь по его взгляду предугадать настроение ротного.
— Какую, Анатолий Константинович, вы лекцию подготовили? — неожиданно спросил Гудзенко.
— Чайковский и Пушкин.
Какое-то подобие не то улыбки, не то усмешки мелькнуло на лице Гудзенко.
— В батальоне выступили, а в роте?
Леонов смутился. Ему вдруг послышалась в голосе капитана чисто человеческая обида.
— Готов прочитать и в роте, — ответил лейтенант.
— Вот и договорились, — дружелюбно произнес Гудзенко.
Вечером Леонов рассказывал Костицыну о разговоре с капитаном.
— Так о чем будешь читать лекцию? Ага, о Чайковском и Пушкине. Ну и хорошо, — в раздумье проговорил комиссар. И про себя отметил: «Это, конечно, не случайно. Это как бы воспоминания о дорогом человеке, о Вере, которая сейчас так далеко».
…Тогда же капитан Гудзенко без всякого перехода вдруг спросил Леонова:
— Кого возьмете с собой на выполнение боевой задачи?
Лейтенант ответил почти не раздумывая:
— Острякова, Арбекова, Абашидзе. И…
На лице Гудзенко появилась улыбка:
— И Степанова, конечно?
— И Степанова, товарищ капитан. Если вы не возражаете… — тут же осекся.
«Конечно, сейчас ротный возразит. Скажет: Снова Степанова? Мало он вас подводил?» А я все-таки возьму его, товарищ капитан. Возьму».
— А чего мне возражать, если командир взвода настаивает? — все так же спокойно произнес Гудзенко. — Вот что, товарищ Леонов. Вам придется в Отрадном операцию провести следующим образом…
Вот уже несколько дней инспектор уголовного розыска ходит по зоне. Я вижу его сверху, с вышки, то у мастерских, то у котельной, то у самого люка, который в тот памятный день вызвал подозрение у Острякова.
Сегодня утром столкнулся с ним около КПП.
Никитин узнал меня. Улыбнулся, поздоровался. Попросил на минуту задержаться. Когда остались вдвоем, спросил, не замечал ли я что-либо подозрительное в поведении вольнонаемных шоферов? К сожалению, ничего интересного я сообщить капитану не мог.
Острякова почти не вижу. Несколько суток он в розыскном наряде. Когда вчера появился в казарме — не узнал его. Глаза красные от бессонницы.
Подошел ко мне:
— Тебе Леонов говорил?
— Говорил.
— Внимательно изучи словесный портрет, — и как-то тепло, сердечно произнес: — Будь осторожен. Не прогулка предстоит.
Об этом же сегодня говорил нам и прапорщик Борисюк, парторг нашей роты. Советовал быть особенно внимательными, о бдительности напоминал.
Конечно, и ротный, и Леонов, и Борисюк с Остряковым хотят, чтоб каждый из нас был внутренне собран, внутренне готов для розыска.
Я вот читал недавно о Климашевском. У меня даже где-то осталась выписанная цитата.
«Взята одна траншея гитлеровцев, вторая…
— Товарищ комиссар, справа в лощине — немцы! — крикнул Климашевский и, не дожидаясь команды, открыл огонь из автомата по врагу.
Вот уже близка и третья траншея… И вдруг Климашевский увидел за большим камнем немца, целившегося в комиссара. Аркадий нажал на спусковой крючок, но выстрела не последовало: магазин был пуст. Тогда заместитель политрука бросился вперед и своим телом прикрыл комиссара…»
Думаю над тем, что заставило замполитрука решиться на такое?
Мне кажется, это — не порыв, не вдруг. А не результат ли это той самой собранности, внутренней готовности, о которой сейчас нам говорят наши командиры?