Если бы Николая Ивановича Кошелькова вы встретили на улице, могли бы подумать, что этот человек всю свою жизнь провел за бухгалтерским столом или в роли плановика, или в какой-нибудь другой, но столь же тихой, неприметной должности. Он и в самом деле был нетороплив, даже несколько медлителен, скуп на слова, и уж совсем не верилось, что жизнь этого человека была насыщена захватывающими, интересными и опасными приключениями. Но никогда никто — ни сослуживцы, ни родные Кошелькова — не слышали из его уст рассказов о своей работе. И только люди, с которыми его связывала многолетняя совместная служба, могли бы рассказать о нем.

Многочисленные, годами накопившиеся папки дел были своеобразной хроникой тревожных дней, из которых состояла жизнь этого замкнутого человека. На каждой из папок сухим канцелярским языком значилось: «Начато… Закончено» и внизу неизменно стояла роспись: «Кошельков».

Письма, разговоры, самые неожиданные повороты людских судеб — все это было не формальным в работе заместителя начальника ИТК, а вечным поиском путей и способов воздействия на судьбы людей, находящихся в изоляции от общества. Ведь для осужденных он был как бы чрезвычайным и полномочным представителем власти на этом ограниченном пространстве трудной земли. И хотя Кошельков никогда не думал об этом, в глубине его души всегда, постоянно, ежеминутно присутствовала эта ответственность человека, державшего в руках все нити общения с внешним миром.

Он знал не только в лицо каждого осужденного, но и его трудную судьбу… Как они попадали сюда? Одни — за халатность и безответственность, другие — из-за желания жить легко и беспечно за счет других, третьи — из-за вражды к окружающему миру. Но что бы ни приводило человека на эту изолированную от общества пядь земли, он, Кошельков, не видел в нем безнадежно погибшего.

В пухлых папках дел оседало многое из того, что с недобрыми целями должно было попасть к осужденным и еще больше усложнить судьбу некоторых из них. Это были записки, письма, документы, которые сообщники пытались незаконно перебросить в зону. Кошельков вынужден был вести борьбу на два фронта. Ему надлежало искать отправителей и адресатов, а для этого нужно неустанно сопоставлять факты, анализировать характеры. А начиналось порой с клочка грязной замусоленной бумаги, на котором значилось всего три слова: «Данилову. Жди груш»…

А иногда и дальнейшая жизнь человека во многом зависела от быстроты и правильности решения заместителя начальника ИТК.

* * *

Вот уже несколько минут Николай Иванович рассматривал перехваченную записку, тщетно пытаясь разгадать «сорт» прибывающих «груш». В кабинете начальника колонии стояла напряженная тишина.

— Что думаешь предпринять? — голос майора был, как всегда, ровен и спокоен. Начальник откинул назад густые седеющие волосы. Его серые глаза внимательно изучали лицо Кошелькова.

На неподвижном и в общем-то маловыразительном лице Кошелькова трудно было что-либо прочесть. Но начальник колонии знал Николая Ивановича много лет. И по только ему заметной игре света и теми в глубине глаз своего заместителя улавливал его настроение.

Между тем Николай Иванович аккуратно сложил записку, сунул ее в папку, не торопясь с ответом, закурил и только после второй или третьей затяжки произнес своим неожиданно тихим тенорком:

— Та-а-к! Данилов в колонии не значится…

— Что ж, по-твоему, записка на деревню дедушке? — перебил его начальник колонии.

— Не знаю, дедушке или бабушке, но на деревню нашу, — и после паузы проговорил медленно и веско: — Будем искать Данилова.

— То есть ты имеешь в виду того, кто под фамилией Данилов?

— Так точно, Петр Семенович.

— Разрешите, товарищ майор, — в разговор включился молчавший до сих пор лейтенант Левушкин.

— Что у вас?

— Я не понимаю, товарищ майор, над чем тут голову ломать.

Начальник и его заместитель вопросительно взглянули на лейтенанта.

— Товарищ майор, груши созрели для Фиксатого, и он их где-то уминает за наше здоровье.

— Вы так думаете, Левушкин? — спросил начальник и, обращаясь к заместителю, спросил: — А ты что на это скажешь?

— Версия, конечно, соблазнительная. Но представим себе на минутку, — Николай Иванович поднялся и зашагал из угла в угол, почесывая кулаком подбородок, — представим себе на минутку, что Фиксатый — это лишь часть, звено в цепи больших событий.

— А что, ты располагаешь данными? — поинтересовался начальник колонки.

— Есть кое-что, — сдержанно ответил Николай Иванович и снова перешел к изложению своей мысли.

— Итак, Фиксатый бежал, — Николай Иванович снова вернулся к столу, раскрыл папку и, достав записку, прочитал ее вслух, сделав ударение на слове «жди».

— Понимаете — жди. Но Фиксатый ушел. Можно предположить два варианта. Первый — записка предназначена Фиксатому, но он не послушался и бежал. Второй — записка адресуется кому-то другому, кто, быть может, связан с Фиксатым. Но есть одно обстоятельство.

Глаза Николая Ивановича блеснули. Начальник колонии угадывал по этим искрам осенявший Кошелькова очередной ход. В чем заключался этот ход, начальник колонии, естественно, еще знать не мог, но безошибочно чувствовал, что именно сейчас в сложных решениях Кошелькова наступает переломный момент.

— Вспомним, где была переброшена записка. У четвертого поста, то есть в районе столярной мастерской. Фиксатый же никогда в этой части зоны не бывал. Если принять во внимание способ переброса и наглость поведения человека, который бросал записку, то ясно, что нарушитель хорошо знал расположение объекта и распорядок зоны.

— Но ведь Фиксатому кто-то мог и передать эту записку! — запальчиво воскликнул лейтенант.

Николай Иванович спокойно взглянул на Левушкина:

— Справедливо, молодой человек. Ио если мы пойдем только путем вашего предположения и упустим еще одного преступника?

— Николай Иванович, ты не забыл поговорку о двух зайцах? — улыбнувшись, перебил его начальник колонии.

— Помню, Петр Семенович. И еще одну помню: «Семь раз отмерь, один раз отрежь».

— А конкретнее, Николай Иванович, что ты предлагаешь? — сказал начальник колонии.

— Есть у меня одна думка, — начал Кошельков. — Во-первых, Данилов — явно фиктивная фамилия. На настоящую фамилию вряд ли кто адресует письмо. Ведь тот, кто бросал, не исключал возможности, что записка может попасть к нам и мы поинтересуемся адресатом. Значит, прихожу я к выводу: фамилия вымышленная. Мы имеем дело с неким Иксом, найти которого нам и предстоит. Кое-что в этом направлении уже сделано. Во-первых, мы проверили по делам, кто пользовался фамилией Данилов. Таких нет.

— А вновь прибывших вы проверяли? Два этапа ведь у нас было, — вставил начальник колонии.

— Вновь прибывших? Нет, не проверяли. И по второму пути мы пошли. Изучение обстоятельств побега Фиксатого говорит о том, что побег совершен слишком неожиданно даже для самого бежавшего. В тумбочке Фиксатого в банке с вареньем обнаружены деньги, вряд ли он забыл их.

Начальник колонии подошел к окну, распахнул форточку. В комнату ворвался свежий ветер.

— Да, лето нынче жаркое, Николай Иванович.

— Жаркое, — согласился Кошельков.

— Так что ты все-таки предлагаешь, Николай Иванович?

— Фиксатого нужно попытаться взять в засаде, с комбатом я уже обговаривал. Оперативные группы готовы. Начинаем операцию сегодня ночью.

— Ну, а насчет записки?

— Данилова я найду. И сделаем, видимо, так…

* * *

Задание, полученное Левушкиным от Кошелькова, было предельно ясным. И оттого, что оно не содержало в себе ничего интересного, Левушкину стало чуточку обидно. В то время, когда все готовились к операции по розыску Фиксатого, он, Левушкин, должен был целый день дышать архивной пылью, перелистывая старые дела осужденных.

— Ты что, думаешь, он к тебе придирается? — спросил его Леонов, заглянув в кабинет.

— Придираться, может, и не придирается, а вот настоящего дела не поручает. Ну, сам посуди, Фиксатый ушел. Ясно, что записка предназначена ему. А старик уперся в свое: «Ищи вчерашний день, да и только».

Когда Леонов ушел, Левушкин снял с полки папку и стал читать:

«Сидоренко Павел Иванович, 1924 года рождения. Осужден по статье 103… На 5 лет…»

Отложил в сторону и дело Васнецова, осужденного по статье 109 на 10 лет. Васнецову осталось полтора года.

Дело Винниченко лежало последним. Левушкин хотел было его оставить до завтра, но почти машинально перелистывая страницы, обратил внимание, что в папке нет одного приговора.

«Надо будет сказать об этом Ольге Федоровне», — подумал он, закрывая папку.

— Что у вас нового? — спросил Левушкина на следующее утро Николай Иванович.

— Пока ничего не обнаружено, — ответил лейтенант. — Все дела просмотрел — хотя бы одна зацепка.

— Вот что, Левушкин, — на непроницаемом лице Кошелькова невозможно прочесть ни огорчения, ни растерянности. — Тщательнейшим образом проверьте всю группу, работающую в столярке. Это первое. Второе. Еще раз побеседуйте с Федоровым, его кличка Косой, — уточнил он. — Постарайтесь прощупать, кто, кроме Фиксатого, поддерживал с ним приятельские отношения. Третье. Проинструктируйте контролерский состав на предмет выборочного обыска осужденных.

Левушкин уходил от Кошелькова, испытывая что-то похожее на чувство превосходства. Это же не шутка! Впервые за всю историю службы интуиция подвела такого опытного оперативника, как Кошельков, и его идея с проверкой дел не оправдалась.

«А если рассуждать дальше, что же получается? Данилова в колонии нет и никогда не было. А был Фиксатый, которому и предназначалась записка. Это уже, Николай Иванович, не промах, это ошибка и ошибка серьезная. И не утверждайте потом, что вы не были предупреждены. Я говорил вам, говорил тогда, где и кого следует искать».

Левушкин настолько размечтался, что не заметил Ольгу Федоровну, выходившую из здания штаба колонии.

— А-а, принесли дела? Что, закончили? Так быстро?

— Да, ничего интересного, — ответил Левушкин. — Может быть, вернетесь, примите.

— Что ж, разве можно такому отказать? — улыбнулась Кострова.

— Кстати, в одном из дел не хватает приговора. Это, если не ошибаюсь, в деле Винниченко.

— Что, послать запрос? — спросила Ольга Федоровна.

Левушкин неопределенно пожал плечами.

* * *

Когда Левушкин вошел в кабинет начальника колонии, он сразу же почувствовал в напряженной тишине приближающуюся грозу. Майор за столом просматривал какие-то бумаги. Рядом с ним сидел инспектор уголовного розыска Никитин. Кошельков стоял у окна, повернувшись спиной к двери.

— Разрешите, товарищ майор.

Начальник колонии, не поднимая головы, молча кивнул. Несколько секунд в комнате царило молчание. Его нарушил глухой голос майора.

— Скажите, Левушкин, вы достаточно внимательно просматривали дела, порученные вам капитаном Кошельковым?

— Да, конечно, товарищ майор, — ответил Левушкин, быстро взглянув на Кошелькова. Тот все еще неподвижно стоял у окна.

— В каком виде вы нашли дела?

— По-моему, все в порядке, товарищ майор, — Левушкин почувствовал, как лицо его заливает краской.

— А у нас есть несколько иные сведения. Вот смотрите, только что получено, — и майор протянул Левушкину какую-то бумагу.

Лейтенант никак не мог сосредоточиться. Строчки у него прыгали перед глазами. И вдруг глаза его как-то сами собой вырвали из танцующих строк короткое слово: «Данилов».

Кошельков резко обернулся:

— Скажите, товарищ лейтенант, почему вы не доложили мне об отсутствии в деле Винниченко одного из приговоров?

— Да, но я, — попытался оправдаться лейтенант, — я предупредил Ольгу Федоровну об этом.

— Вам было приказано, — всегда невозмутимый Кошельков повысил голос, — вам было приказано со всей тщательностью проанализировать дела осужденных. Вы, лейтенант, отнеслись к распоряжению безответственно. А результат — три дня потеряно.

Левушкин не слышал ни последних слов Кошелькова, ни того, что выговаривал ему майор. Одна мысль сверлила его мозг, одна мысль не давала ему покоя: Кошельков и на этот раз оказался прав! И Левушкин в душе ругал себя словами гораздо более страшными, чем те, которые обрушил на него начальник колонии.

Желая как-то разрядить атмосферу, Никитин миролюбиво произнес:

— Молодости свойственно ошибаться, Николай Иванович. А знаете, он на меня произвел неплохое впечатление.

Кошельков только махнул рукой. Некоторое время они молчали. Когда через несколько минут Кошельков вновь заговорил, голос его был по-прежнему спокоен. Обращаясь к начальнику колонии, он сказал:

— Удалось установить одну любопытную деталь. К записке на имя Данилова причастна некая Пронина. Да вы ее отлично знаете — буфетчица с нашей станции.

Начальник колонии усмехнулся:

— Что, старые лавры ей покоя не дают?

Услышав фамилию женщины, Никитин едва удержался, чтобы не вскочить со стула. В его папке лежал только что полученный ответ:

«Пронина Анна Ивановна, 1942 года рождения, после отбытия наказания проживала в Задонске, откуда в ноябре 1970 года выехала на постоянное место жительства в пос. Отрадный…»

Ноябрь 1970 года… Месяц спустя после ограбления сберкассы в Задонске. Никитин чувствовал, что в его руках сейчас, возможно, основная нить.

Он вспомнил свой разговор со следователем прокуратуры Воронцовым:.

— Я полагаю, что убитая в Дачном женщина не связана с ограблением сберкассы, — говорил тогда Воронцов.

Ему же, Никитину, казалось, — более того, он был уверен, — что убитая из одной шайки с грабителями.

«Итак, Пронина связана с Винниченко. Жила с ним в одном городе. Уехала сразу же после ограбления. Не слишком ли много совпадений?»

Доводы Воронцова уже не казались сегодня Никитину столь необоснованными.

…Они стояли с Леоновым на крыльце дома. Шел дождь. Капли стекали по лицу Левушкина, но он не замечал их.

— Ты думаешь, тебя отстранят от расследования? — спросил Леонов.

Левушкин тяжело вздохнул:

— Конечно! Ты не знаешь старика. Если отстранят — это еще полбеды.

Он что-то хотел ответить, но в этот момент сквозь дождевой сумрак блеснул луч фонарика.

— Левушкин, ты, что ли? К Кошелькову быстро, — раздался голос дежурного помощника начальника колонии.

Перед Кошельковым лежало дело Винниченко.

— Наблюдение за Черным возьмете под свою личную ответственность. Имейте в виду, дело вам придется иметь с опытным, матерым преступником. Впрочем, здесь все есть, — Кошельков побарабанил по синей обложке пальцами. — Надеюсь, на этот раз вы изучите бумаги более внимательно.

Взгляд Левушкина упал на приколотый к папке листок. Знакомым почерком Кошелькова было написано: «Винниченко-Данилов».

ИЗ ДНЕВНИКА СТЕПАНОВА

Возможно, я бы на этот шаг и не решился. Ну посудите сами, явно за ней ухаживает сержант. Она ему отвечает симпатией. А я? Вроде бы про запас. Но есть же у меня мужская гордость? Думал, что есть. А выходит, что нету. Не выдержал я характера. Вообще-то, если говорить откровенно, может быть, и выдержал бы, если бы не этот приказ… Приказ, которого я ждал с первого дня службы.

Но распространяться на этот счет не буду. Скажу только — штука действительно серьезная. Сколько пробуду на задании — неизвестно.

Конечно, зарекался забыть дорогу к комбатовскому домику, выкинуть все это из головы. Если по-честному, письмо Вале написал, чтоб, как говорится, отвлечься. Подло, конечно, понимаю. Девчонка она славная. Правда, вот тихая. А письмо забавное прислала — радость-де у нее… Пятнашка отелилась, и теленок с белой отметиной на лбу. Андриан Никодимыч, наш бухгалтер, на пенсию собирается. Валька, Валька… Пятнашка… Теленок…

Старался забыть о Нине. Понемножку даже стал забывать, или казалось, что стал забывать. А вот сегодня чувствую — не могу. «О доблестях, о подвиге, о славе я забывал на горестной земле…» Ты хоть слышала такие слова?

Встретились. Я молчал. Она что-то насчет моего характера проехалась. И что, по словам Острякова, я больше всех ему хлопот доставляю. Я ответил ей, что, видимо, от ревности у него все это.

Нина рассмеялась. Лицо ее оживилось. На подбородке появилась знакомая ямочка.

— А знаете, еще что Виктор говорит? Что вы справедливый и вас очень любят в отделении.

Так-то я и поверил Острякову. Он ей это напевает, когда я по его милости на кухне картошку чищу. Но, может, все это она говорит, а не он?

Звонко рассмеявшись, Нина сорвала ромашку: я не успел оглянуться, как цветок оказался в моей шевелюре:

— А вам идет!

Я вскочил. Забыл совсем… И вправду забыл, что принес Нине букет. Вручить не решился. У крыльца оставил. Может, вернуться? Раздумал, не стоит. Сорвал несколько ромашек. Посоветовал засушить на память, а то ведь неизвестно, когда увидимся. Она спросила, не собираюсь ли я исчезнуть. Пришлось признаться.

Спросила — надолго ли. Что я мог сказать? Сие неведомо даже нашему всезнающему Леонову.

Она, оказывается, хорошо его знает. Для нее он просто Анатолий Константинович, а для меня — товарищ лейтенант.

— А вы знаете, — вдруг серьезно проговорила Нина, — какой ваш лейтенант замечательный человек. Мама с папой к нему очень хорошо относятся, и я его очень люблю. Славный он.

И тут я признался ей, что на моих глазах чуть не погиб лейтенант. Она не поверила.

…Мы шли вдоль берега реки. Вдруг она остановилась и очень серьезно, посмотрев мне прямо в глаза, спросила, не опасно ли мое задание.

Я неопределенно пожал плечами. Что я мог ей ответить? Задание есть задание. Да к тому же дочь майора, как я полагаю, наверняка знает, зачем уходят люди в поиск…

Вернувшись в казарму, я увидел конверт. Узнал Валин почерк. В письме было всего четыре строчки:

Сначала я ничего не понял. И только потом до меня дошло. В одном из писем Вале я старательно переписал четыре блоковских строчки из сборника, что дала мне Нина. Уж больно по душе они мне пришлись.