Йенн.

Несколько дней пронеслись, словно быстрые летние облака над холмами Альбы, — в череде дел, разговоров и решений, из которых и складывается жизнь клана. Я всё чаще ловил себя на том, что наблюдаю за Эвелин с тихим, почти недоверчивым изумлением: как она всё это держит в руках? Откуда знает столько — о людях, о земле, о запасах, о том, что понадобится не сегодня, а через месяц?

По утрам Эвелин и Сара завтракали вместе с детьми. Я видел их издалека — за длинным столом, залитым мягким светом, где смех перемежался с деловыми замечаниями, а забота не мешала строгости. После завтрака они уходили на утреннюю прогулку в сад: Эвелин шла быстрым, уверенным шагом, но всегда находила время наклониться к ребёнку или остановиться, чтобы показать Саре что-нибудь важное, что заметила лишь она одна.

Затем она направлялась в свой кабинет. Да, именно так — её кабинет. Сначала это поразило меня, затем — заставило уважать ещё больше. А оттуда — в лабораторию, где под её руководством творились вещи, о которых я прежде слышал лишь шёпотом. Эвелин руководила всем и вся — спокойно, чётко, без лишних слов. И, признаюсь, мне это нравилось.

Не нравилось лишь одно: мы так и не стали ближе. Между нами была слаженность, доверие, общее дело — то, что уже можно было назвать партнёрством. Но не было той близости, которая должна быть у супругов. Мы говорили о замке, о людях, о будущем — но редко о себе. И каждый раз, когда разговор мог свернуть в эту сторону, кто-то из нас делал шаг в сторону. Я обещал не торопить её и держал своё слово.

Тем временем, погружаясь в дела клана и замка, я с удовлетворением видел: мы не просто держимся — мы идём вверх. Запасы были в порядке, земли ухожены, люди работали не из страха, а из уверенности. Роб же, ходил хвостиком то за мной, то за Эвелин, стараясь быть полезным сразу в двух мирах — военном и хозяйственном.

И всё же, несмотря на то что враги наши присмирели, а друзей стало заметно больше, я не позволял себе расслабляться. Слишком хорошо я знал цену беспечности. Я приказал усилить наблюдение и охрану замка и земель, увеличить дозоры и чаще менять караулы.

В этом меня полностью поддержали лорд Хокон и мой верный соратник по оружию времён королевской службы — лорд Калдун. Оба понимали: мир — вещь хрупкая, и удерживается он не словами, а готовностью встретить беду раньше, чем она постучится в ворота.

А я всё чаще ловил себя на мысли, что самым непредсказуемым и самым важным в этом замке остаётся не враг за стенами, а женщина, которая уже изменила его больше, чем любая война.

Эвелин.

Дни летели с такой скоростью, что я порой не успевала различить, где заканчивается утро и начинается вечер. И всё чаще ловила себя на одной и той же, тревожной мысли: а правильно ли я всё делаю?

Работы было много. Даже слишком. Кабинет, лаборатория, люди, решения, ответственность — всё это стало частью меня так же естественно, как дыхание. И да, теперь у меня были дети. Мои маленькие, чудесные малыши, ради которых мир словно обрёл чёткие контуры и смысл. Было большое хозяйство, которое держалось на порядке и расчёте. Была поддержка мужа — надёжная, спокойная, без лишних слов, но всегда рядом. Во всём, что я делала или хотела сделать.

И всё же…

Иногда, оставаясь одна, я вдруг резко останавливалась, словно наткнувшись на невидимую стену.

Но, чёрт возьми, я же молодая женщина.

Где моя личная жизнь? Где не отчёты и планы, не «надо» и «должна», а живое, тёплое, спонтанное? Когда в последний раз я позволяла себе просто хотеть — не ради замка, не ради детей, не ради будущего клана, а ради себя?

Что-то шло не так. Не снаружи — там как раз всё было удивительно выверено. Что-то сбивалось внутри. Я чувствовала это слишком ясно, чтобы отмахнуться. Словно сама держала ногу на тормозе, хотя дорога была ровной и открытой.

Почему я себя останавливаю? Чего жду? Разрешения? Идеального момента? Знака свыше?

Я умела управлять людьми, процессами, даже временем. Но с собственными желаниями вдруг оказалась осторожной до странности. Будто боялась признать: мне мало быть сильной, умной, нужной. Мне хотелось быть живой. Желанной. Настоящей — не только в делах, но и в чувствах.

И, пожалуй, самым тревожным было то, что ответа у меня пока не было.

С этими мыслями я шла по садовым дорожкам, почти не глядя под ноги. Гравий тихо хрустел, листья яблонь шелестели над головой, и мне казалось, что сад надёжно укрывает меня от всего мира. Я уже почти дошла до поворота, когда вдруг услышала голоса — слишком близко, чтобы сделать вид, будто их нет, и слишком личные, чтобы идти дальше.

Я замедлила шаг и невольно остановилась за живой изгородью.

— Сара, — говорил Хокон, и в его голосе не было ни обычной насмешки, ни военной резкости. Он был… тёплым. — Ты упряма, как северный ветер, но я люблю тебя именно за это.

— Милорд, — ответила Сара, и я почти видела, как она склоняет голову, — вы говорите так, будто это всё… взаправду.

— Так и есть, — спокойно сказал он. — Иди сюда. И для тебя я просто Хокон.

Последовала пауза, слишком красноречивая. Потом Сара тихо рассмеялась.