Моя новая жизнь постепенно переставала меня шокировать и начинала казаться уже привычной. Каждое утро мы с Лисёнком завтракали и пили кофе. Потом за нами заезжал ведомственный автомобиль и вёз под конвоем на очередную встречу, банкет, выступление, интервью, открытие мемориала или ещё какое-нибудь мероприятие.

Как правило, мы возвращались с супругой под ночь. Уставшие, но довольные, поскольку всякий новый день приносил нам море впечатлений. Мы бывали в парадных залах правительственных дворцов, посещали загородные резиденции министров и иностранных дипломатов, сидели в VIP-ложах театров, на концертных площадках или даже партийных съездах.

В одного мне всё это было бы сущей пыткой. Но вместе с Алисой любая официальная тягомотина становилась занятным приключением на двоих.

Нередко происходили ситуации, когда на частном самолёте мы летели обедать в Вене, а ужинали уже на Лазурном Берегу Франции с иностранными кинозвёздами и княжеской четой Монако.

Даже для меня такие вояжи были в диковинку. Хотя раньше, ещё в бытность старшим ликвидатором, мне с некоторыми президентами и другими крупными политическими фигурами за руку доводилось здороваться. А Лисёнок так и вовсе смотрела на это всё широко распахнутыми глазами и пыталась ущипнуть себя, дабы убедиться, что вокруг нас не сон.

Тем не менее, держалась Алиса весьма неплохо. Поначалу, конечно, робела. Но потом роль главной женщины нового международного героя ей даже понравилась. А однажды она выручила дочку канадского премьера, наклеив ей на стёртую в кровь ступню силиконовый пластырь.

Потом ещё долго все газеты писали об этом случае, преподнося его как триумф человечности и искренности над чопорными дипломатическими протоколами. И почти месяц Лисёнок ходила красная до кончиков своих рыжих волос от смущения, стоило только затронуть эту тему.

И всё же новый образ жизни нам обоим доставлял определённое удовольствие. А обмен личными впечатлениями за кружечкой чая на кухне стал для нас чем-то вроде ритуала. Странного и до абсурдности неправдоподобного.

Ведь днём мы с супругой сидели под прицелами сотен камер на международном форуме, а вечером в домашней обстановке размешивали сахар в чашке и со смехом вспоминали, как напыщенный председатель Совета Безопасности ковырялся в носу, думая, что на него никто не смотрит.

В общем, чем глубже я погружался в мировую светскую тусовку, тем сильнее укреплялся в мысли, что проживаю свои лучшие дни. И дело было вовсе не в лоске, роскоши интерьеров и пышных приёмах. Меня покоряло иное — давно позабытое чувство покоя.

Кошмарный хаос, в котором я существовал с самого рождения, отступил. Одержимые больше не рвали моих сограждан сотнями. Бездна не обволакивала в своих тошнотворных объятиях. Смерть не бросалась на меня из-за каждого угла. И, конечно же, проклятый Князь Раздора не донимал жутким шёпотом.

Можно сказать, это стало мне достойной наградой за тридцать лет войны, потерь и каждодневного насилия над собственной душой.

Да и мой, буду честен, далеко немолодой организм оправлялся поразительно быстро. Что тоже не могло не радовать.

Вот уже две недели прошло с того дня, когда я последний раз держал в руках костыли. Теперь мне было достаточно всего лишь одной трости, поскольку правая нога отставала от левой и подгибалась при каждом шаге. Однако врачи убеждали меня, что процесс выздоровления идёт отменно, и беспокоиться не о чем.

Кстати о медиках. Полагаю, доступ к услугам самых продвинутых и именитых специалистов во многом способствовал моему ускоренному восстановлению. Сдаётся мне, что без их советов, внимания и назначения дорогостоящих процедур, я до сих пор на четырёх мослах ковылял бы.

Государство действительно стремилось поставить меня на ноги в кратчайшие сроки. Не просто так, конечно, а преследуя собственные интересы. Потому я не слишком возражал, что мой перечень обязанностей потихоньку расширялся.

Теперь я лично вешал медали на кители особо отличившимся бойцам. Участвовал в закрытых совещаниях генштаба, где моё слово порой весило больше, чем рапорты целых аналитических отделов. Присутствовал на принятии военной присяги, посещал полигоны, открывал патриотические центры, выступал перед студентами и молодыми учёными. Вдобавок меня сделали председателем десятка всевозможных благотворительных фондов. Правда, я не исполнял там никаких реальных функций, а был скорее главным украшением.

Моё становление иконой новой эпохи по-прежнему курировал комиссар Самсонов. По крайней мере, именно он мне раздавал советы о том, как держаться перед прессой, какие темы лучше не затрагивать, а какие, наоборот, следует осветить с присущей мне жёсткой прямотой.

Он же периодически разведывал, не планируем ли мы с супругой пополнения в семье. Делал комиссар это о-о-очень осторожно, будто шёл по минному полю с сапёрным щупом. А я предпочитал отмалчиваться и загадочно ухмыляться.

До сегодняшнего момента…

— Кха, Максим Александрович, ну ты уж не серчай на меня, но сверху велели поинтересоваться кое-какими подробностями твоей личной жизни, — снова завёл старую пластинку Самсонов.

За минувшие с моего пробуждения дни мы с ним стали довольно хорошо ладить. Неплохим он, в принципе, оказался мужиком. Честным и справедливым. В меру хитрым, но всё же без скрытой гнили. Её бы я точно распознал за такое время.

— Ну валяй, Трофим Евсеевич, интересуйся, — с небольшой долей иронии отозвался я.

— Репродуктолога не желаете посетить с Алисой Георгиевной? — предложил Самсонов. — Все расходы за счёт казны, разумеется. Клиника в Германии, полный пансион, совместная палата и никакой прессы. Отдохнёте от разъездов пару месяцев. Что скажешь?

— Зачем? — улыбнулся я, забавляясь тем, как собеседник тщательно подбирает слова.

— Ну как… здоровье, всё-таки, беречь надо… Провериться бы не мешало. Особенно на фоне твоего длительного восстановления…

— И репродуктолог мне прям поможет?

— Господи, Максим Александрович, ну ты ведь прекрасно знаешь ответ и без меня! — сдался-таки комиссар. — Ну пойми, ты для страны — символ победы. А твой дитёнок — фактически манифест мирной жизни. Сигнал для всех, что пора вешать автомат на гвоздь и заниматься домом, а не приклад до судорог сжимать. Если уж сам Мороз озаботился вопросом наследников, значит, завтрашний день точно для всех наступит. Видишь? Говорю тебе как есть. Без утайки.

— Угу-угу… ладно, — покивал я.

— Так ты согласен? — обрадовался Самсонов.

— Три недели.

— Что «три недели?» — не понял собеседник. — На размышление время нужно? В принципе, не проблема. Клиника будет ждать, сколько потребуется. Минздрав с ними договорится…

— Нет, Трофим Евсеевич, срок три недели, — таинственно понизил я голос.

— Подожди, Морозов, ты можешь изъясняться нормально, а не как…

Комиссар осёкся на полуслове и посмотрел на меня круглыми от изумления глазами.

— Ага, дошло всё-таки? — усмехнулся я.

— Максим Александрович, да ты, верно, разыгрываешь меня? — аж немного охрип Самсонов.

— Ну, если ты так думаешь, давай перенесём наш разговор, — равнодушно пожал я плечами.

Офицер замер с открытым ртом, продолжая таращиться на меня, а потом сбросил с себя оцепенение и кашлянул:

— Кха… Извини, а информация достоверная? — вкрадчиво спросил он.

— Девять тестов сделали. Все положительные.

— Так это… это же… это просто замечательно, Морозов! — расцвёл собеседник, словно майский луг. — Поздравляю тебя от лица всего Главного Комиссариата! Ох, как же обрадуется замминистра… Он от радости до потолка прыгать будет, я тебе клянусь…

Самсонов бегло глянул на застывшее на моём лице вежливое удивление и сразу же поправился:

— Разумеется, никому из посторонних сообщать не стану. Только врачам и кураторам. Сопровождением беременности Алисы Георгиевны займутся на высшем уровне и в строжайшем секрете. Объявите о предстоящем пополнении, когда сами посчитаете нужным.

— Спасибо, Трофим Евсеевич, — благодарно кивнул я.

— Да ну, чего уж там… — отмахнулся комиссар. — Тебе спасибо, Максим. Это ты для всех нас сделал сказку былью.

— Кстати, разрешишь вопрос? — серьёзно посмотрел я офицера.

Тот благосклонно кивнул.

— Чего добивался Валаккар? Зачем терроризировал наш мир?

— Хм… ну а кого демонам ещё терроризировать? — пригладил свои бакенбарды собеседник.

Я набрал было в грудь воздуха, но практически сразу выдохнул. Понял, что комиссар попросту не допускает существование других миров, населённых людьми. В его парадигме наша реальность оставалась единственным средоточием жизни.

— То есть, иных целей у инфернальных тварей не было? Просто сеять хаос и множить страдания?

— Ну, Максим Александрович, а какие цели, к примеру, у чумы? — философски развёл руками Самсонов. — Просто жрать и плодиться, убивая всё живое вокруг. Не умеет она по-другому. И не надо искать тут высоких мотивов. Демоны, считай, та же зараза. Ну может разве что наделённая слепой жаждой истребления.

— А как же те случаи, когда человеческая душа сливалась с инфернальной сущностью? — возразил я. — Разве это похоже на жажду истребления?

— Я, конечно, не специалист, но считаю, что это те же яйца, только в профиль, — задумчиво поскрёб подбородок комиссар. — Вирусы, знаешь ли, тоже мутируют и всячески приспосабливаются. Умная зараза она ведь не убивает носителя сразу. Иначе сдохнет вместе с ним, не успев распространиться. Тут, видимо, то же самое…

Я цыкнул и промолчал. Задумался. Может и правда демоны в мире Бугрова потому и стремятся создать симбиоз с человеком, чтобы оставаться незамеченными, покуда не наберут критическую массу? А потом одним мощным ударом сокрушат любое сопротивление, чтобы творить всё, что им вздумается?

Паршиво, если так… Ведь получается, что своим замалчиванием трусливый Щукин играет на руку иномирным вторженцам. А может он и сам одержимый?

— Чего вдруг задумался, Максим Александрович? — подозрительно сощурился Самсонов.

— Валаккар сказал, что все эти полтора века ада и кровопролитной войны были нужны для того, чтобы найти меня, — выдал я.

— Тебя? То есть Максима Морозова? — полезли на лоб брови у собеседника.

— Ну не конкретно меня, а подходящую душу.

— Для чего подходящую?

— Для слияния, — пожал я плечами.

— Какого?

— Сам толком не знаю. Но там замешана какая-то противоестественная трансформация, при которой тело человека постепенно превращается во что-то…

— Поглощение Бездной? — со знанием дела предположил комиссар.

— Не совсем. Разум носителя при этом полностью сохраняется. Но остаётся возможность использовать аномальные способности. И даже кое-чего побольше…

— Никогда о таком не слышал, — озадаченно почесал затылок Самсонов. — И всё это тебе рассказал Князь Раздора?

— Скорее даже показал, — выдавил я из себя мрачный смешок.

— И зачем ты понадобился демону?

— Он сказал, что со временем моя душа вместит всю его сущность. И тогда Валаккар сможет существовать в материальных мирах, не нуждаясь в алтарях. Он станет сильнее…

— Если это правда, то в твою честь надо воздвигнуть километровый памятник из чистого золота, Максим Александрович, — без тени улыбки покачал головой комиссар. — Не уничтожь ты проклятого демона, от нашего мира не осталось бы даже пепла.

— Считаешь, я поступил правильно? — спросил я, не глядя на собеседника.

— Мне стыдно говорить это человеку, который всадил себе пулю в голову. Но ты не пожалел собственной жизни, чтобы спасти всех остальных. Это по-настоящему великий поступок. Знаю-знаю, ты устал уже слушать дифирамбы. Но факт остаётся фактом. Лишь твоя жертва избавила нас от демонической напасти. Это понимает абсолютно каждый. Поэтому да, я считаю, что ты поступил правильно. Будь иначе, тебя бы не славил весь мир, как героя.

— Спасибо, Трофим Евсеевич. Я услышал то, что хотел, — шутливо отсалютовал я двумя пальцами Самсонову. — Коли уж об этом речь зашла, сделаешь одолжение?

— Это какое?

— Свозишь меня на «Тихий Берег?» Давно ребят не проведывал…

— Мог бы и не спрашивать даже, — комиссар по-отечески опустил мне руку на плечо и ободряюще сжал. — Дело это нужное и важное. Поэтому могу хоть сейчас с тобой съездить. Долетим с мигалками за полчаса.

— Ну, я тогда пойду собираться…

* * *

Едва только Алиса узнала, что Самсонов собрался отвезти её мужа на кладбище, так сразу же вызвалась ехать с ними. Почему-то всякий раз, когда Максим отправлялся туда, ей было неспокойно. Это место и раньше действовало на супруга угнетающе. А уж теперь и подавно. Словно он никак не мог простить себе того, что выжил, а тысячи его соратников навсегда остались здесь.

После визитов на «Тихий Берег» Макс часами мог молчать и подолгу смотреть в одну точку. При этом в его взгляде появлялось нечто такое, что пугало даже Алису. В эти моменты казалось, будто из его глаз взирала сама Бездна…

Потому женщина старалась держаться к мужу поближе и не оставлять его наедине со своими тяжкими думами.

Вот и сейчас она ступала по дорожке, вдоль которой высились чёрные мраморные стелы, стараясь не отставать от Максима ни на шаг. А чуть в стороне держался и комиссар Самсонов, тоже решивший составить им компанию.

— Не против, если я Кольку один навещу? — повернулся Морозов к своим сопровождающим.

Алиса уже собиралась возразить, что лучше бы ей находиться где-нибудь рядом. А то мало ли? Оступится, упадёт, трость уронит. Её супруг, конечно, стал передвигаться гораздо уверенней, но всё ещё был далёк от полного выздоровления.

Однако Самсонов опередил с ответом.

— Разумеется, Максим Александрович, иди. Я пока Алисе Георгиевне поведаю про здешних героев. Тут ведь что не имя, то легенда. Заскучать не успеем.

— Хорошо, спасибо! — поблагодарил Макс и неспешно направился дальше.

Алиса дёрнулась, намереваясь пойти следом, однако комиссар ловко прихватил её под локоток и повёл совершенно в другую сторону.

— Вот, посмотрите на тот мемориал, Алиса Георгиевна, — увлечённо начал рассказывать Самсонов. — Это памятник бойцам тридцать первого Сибирского полка. Они одни из немногих, кто похоронен на «Тихом Берегу», не являясь служащими Комитета. Страшная была история. Уж почти шестьдесят лет назад приключилась. У них в части пробудился биостатик. Сильный, зараза. Захватил две роты и склад с артиллерийским вооружением. Грозило это тем, что тварь могла развернуть орудия и прямой наводкой разобрать соседние рабочие посёлки, шахты и производства до фундамента. Боеприпасов бы с лихвой хватило…

Самсонов приблизился вплотную к монументу и положил ладонь на холодный полированный камень, испещрённый множеством позолоченных надписей, имён и инициалов. Отражая свет заходящего солнца, они будто бы горели на фоне чёрного мрамора.

— И… что произошло дальше? — тихо спросила Алиса.

— Солдаты тридцать первого Сибирского полка блокировали противника столько, сколько могли. Вчерашние дети, которым было по восемнадцать-девятнадцать лет, стреляли в тех, с кем ели кашу из одного котла. Самое паршивое, что захваченные биостатиком бойцы оставались в сознании. Всё видели, всё понимали, но не могли ничего поделать…

— Ужас какой… — выдохнула женщина.

— Да, не то слово… Но дальше всё стало ещё хуже. Парни из тридцать первого полка не справлялись. Объединённый общим сознанием противник начал их теснить. Возник риск прорыва оцепления до прибытия спецотряда Комитета. И тогда они связались с командованием округа и запросили огонь на себя. Ребята сражались до последнего патрона. Полегли, но не выпустили врага за пределы части.

— Как хорошо, что больше таких ситуаций не будет повторя…

Договорить Алиса не успела, поскольку с той стороны, куда ушёл Максим прозвучал какой-то громкий хлопок. Она вскинула руки к груди и посмотрела туда. Самсонов тоже обернулся слишком резко. В его взгляде вспыхнуло неподдельное беспокойство.

— Ч… что это было, Трофим Евсеевич? — дрожащим голоском спросила женщина.

— На выстрел похоже… Оставайтесь здесь!

Комиссар с места перешёл на бег, а Алиса, вопреки настоятельной просьбе, поспешила за ним. И совсем скоро они увидели распростёртое тело. Оно лежало лицом вниз прямо на могиле Николая Захарова, раскинув руки так, словно обнимало землю. А вокруг стремительно растекалась тёмно-красная лужа…

— Нет-нет-нет! Максим! Зачем⁈ — зарыдала Алиса, падая на колени рядом с мужем.

Самсонов, выругавшись, попытался оттащить её, но она принялась столь неистово отбиваться, что комиссару пришлось отступить.

— Лжец! Ты лжец, Морозов! Ты… ты обещал, что больше не оставишь меня! — кричала Алиса, вцепившись себе в волосы.

Трофиму Евсеевичу пришлось вмешаться, чтобы она не навредила себе. Но невзирая на весь ужас произошедшего, разум офицера оставался холодным. Прижимая к груди рыдающую супругу Морозова, он заметил позолоченный наградной «Орлан», в судорожно сжатой руке покойника. А в другой — сложенный лист бумаги в синюю клеточку.

Кое-как вызвав скорую, комиссар всё-таки сумел переломить сопротивление Алисы Георгиевны и оттащить её от тела мужа. Недалеко, правда. Всего на пару метров. Убитая горем женщина продолжала безудержно плакать, и Самсонову пришлось обнять, будто ребёнка. И только после этого истерика пошла на убыль, сменившись частыми, но более тихими всхлипываниями.

— Тише-тише, моя дорогая, вам нужно взять себя в руки, — увещевал офицер, поглаживая жену Морозова по голове. — Вы должны сохранять спокойствие… ради ребёнка…

Алиса что-то нечленораздельно пробормотала, а затем её плечи затряслись с новой силой. Кажется, этой своей репликой Самсонов сделал только хуже…

— Что же ты натворил, Мороз? Как ты мог их оставить? — с глухой тоской прошептал Трофим Евсеевич, поднимая глаза к небу. — Ты получил всё, о чём только может желать человек, чего тебе не хватало? Что заставило спустить курок? Для любого такая жизнь была бы раем. Так почему же ты решил сбежать из него?

Комиссар опустил лицо, не переставая придерживать Алису Георгиевну. Не сказать, что подобный исход удивил офицера. Увы, но слишком многие ликвидаторы заканчивали ровно так же. Мороз, к сожалению, не стал исключением. Хотя Самсонов изо всех сил верил, что столь опытный ветеран, отмотавший рекордный срок в Комитете, сразивший верховного демона и вернувшийся с того света, не пополнит эту печальную статистику. Однако этот несговорчивый упрямец всё решил по-своему…

А ведь сразу стоило насторожиться! С чего бы Морозову становиться таким покладистым? Неужели он с самого начала вынашивал свой план? Улыбался в камеры, исправно посещал все мероприятия, следовал инструкциям, усиленно занимался реабилитацией… А сам уже мысленно приговорил себя? Или же это был спонтанный импульс?

Вряд ли. Судя по записке в руке, Максим всё подготовил заранее.

Самсонов перевёл взгляд на зажатый в кулаке покойного ликвидатора листок. Если Мороз счёл необходимым объяснить причины своего поступка, то искать их следовало в его предсмертном послании…