— Макс, ты вообще спишь когда-нибудь? — сонно пробормотала Лисёнок, потирая глаза. — Время шесть утра, ты уже тут кукуешь.

— Да что-то чаю вдруг захотелось, — соврал я, пряча в кулаке деревянный крест, врученный отцом Георгием.

— А ночью где ходил? — не поверила супруга. — Я просыпалась, тебя не было рядом.

— Да в туалет, наверное, — пожал я плечами. — Ты ж знаешь, для меня это целая одиссея. Потом по полтора часа ворочаюсь, уснуть не могу.

— Может к специалистам обратишься? Нервную систему тоже лечить надо. Особенно, пока восстанавливаешься.

— Ну да, можно, в принципе… Вот угомонится Самсонов, перестанет меня на всякие выставки таскать, как собачку породистую, тогда и займусь.

— Ой, Морозов, не пугай так… чтоб ты, да по доброй воле к врачам согласился идти? Признавайся, что задумал? — вмиг слетели остатки сонливости с Алисы.

Она присела напротив, тревожно всматриваясь в мои глаза. Всё-таки, Лисёнок знает меня как облупленного. Сердцем чует.

— Когда превращаешься в едва ходящую развалюху, то отношение к здоровью быстро переоцениваешь, — криво ухмыльнулся я.

Супруга целых полминуты испытующе взирала на меня, выискивая мельчайшие признаки неискренности. Но я выдержал эту игру в гляделки, не меняясь в лице. И Алиса в конце концов облегчённо выдохнула.

— Что по планам у тебя на сегодня? — спросила она, переводя тему.

— По планам у Самсонова, ты хотела сказать, — фыркнул я.

— Ну да, действительно, — улыбнулась Лисёнок.

— Да хрен знает, чего этот старый кекс удумал, — ругнулся я. — Вчера вот говорил, что будет церемония награждения в городском Доме офицеров. А сам меня на Столповую площадь привёз перед шишками правительственными рожей торговать. Потом на банкете ещё два часа торчать пришлось. Да и после него куда-то утащить пытались. Насилу отбился.

— Ну что сказать, Максим, герои нынче товар штучный. Нарасхват. У тебя теперь распорядок насыщенней, чем у кинозвезды, — посмеялась супруга.

— Готовься, что у тебя тоже скоро будет, — не остался я в долгу и злорадно хохотнул.

— Ты так думаешь? — приобрела её улыбка немного вымученный вид.

— Пф… знаю! — уверенно заявил я. — Самсонов со мной это ещё на прошлой неделе обсуждал. Дескать, обществу нужно образ семьянина демонстрировать. Комиссар только и ждёт, чтоб я без костылей ходить научился. Чтоб тебя никто с сиделкой не путал, когда рядом идти будешь.

— Разыгрываешь меня, Морозов? — прищурилась Алиса.

— Ага, ты же знаешь, я тот ещё шутник и балагур, — мрачно буркнул я.

— Вот уж уел, так уел, — не сдержалась супруга и прыснула со смеху в кулак.

Однако практически сразу посерьёзнела и подняла на меня глаза, в которых появился странноватый огонёк.

— Кхм… Максим, а вот насчёт семьи…

— М-м? — вопросительно поднял я бровь.

— Раньше ты говорил, что не хочешь приводить нового человека в мир, где в любом встречном может прятаться жестокий демон. Но теперь, когда Валаккар пал… когда мы получили шанс на нормальную жизнь…

Лисёнок покраснела, будто признавалась в чём-то постыдном. Поэтому я постарался прийти ей на помощь:

— Ты клонишь к тому, чтобы мы… — начал было я.

— Давай заведём малыша! — выпалила супруга. — Только, пожалуйста, не злись. Пойми, Максим, мне уже далеко не двадцать лет. Мне в два раза больше. Беременность и так грозит быть тяжёлой. А мы с тобой не молодеем. Фактически, это мой последний шанс родить. А ещё…

Алиса так распереживалась, что ей не хватило воздуха чтобы договорить. Я никогда не видел её такой. Было заметно, что эта тема пугала мою избранницу до чёртиков. Или не столько тема, сколько моя реакция? Всё-таки раньше я в этом вопросе был абсолютно непреклонен…

Тихо хмыкнув, я нежно погладил супругу по тыльной стороне ладони кончиками пальцев.

— А давай, Лисёнок.

— Ч… что? — опешила она.

— Только не притворяйся, будто успела забыть, о теме нашего разговора, — добродушно улыбнулся я.

— Нет, я не… просто мне… кхм… я… извини… — Алиса окончательно смутилась, опустила голову, а потом внезапно повеселела. — Я, наверное, сплю. Всё это так неожиданно!

— Ну и скучные же у тебя сны, — пошутил я. — Но я, кажется, знаю, как сделать их чуточку разнообразней.

Я довольно уверенно встал из-за стола, но уронил при этом оба приставленных к стенке костыля. Лисёнок подалась вперёд, чтобы их поднять, но я остановил её.

— Брось ты эти ходули, мне они не нужны! — решительно объявил я и накрыл руки Алисы своими.

— Макс, ну как же… А ты сможешь идти без них? — растерянно залепетала супруга.

— А вот тут всё будет зависеть от тебя. Это ведь твой сон, не так ли? — загадочно подмигнул я и неспешно повёл возлюбленную к дверям спальни.

* * *

— … больше столетия длилась тяжёлая и изнурительная война, унёсшая жизни миллионов наших сограждан. Наших товарищей. Наших братьев. Не найдётся в этом зале человека, незнакомого с душащим чувством горькой утраты. Оно давно стало общим для всех нас…

Мой голос, многократно усиленный аппаратурой, гремел на всё гигантское помещение, выстроенное на манер амфитеатра. Посадочных мест здесь было, не соврать бы, тысяч под двенадцать. И ни одного свободного.

Желающих послушать моё напутственное выступление оказалось так много, что некоторым пришлось сидеть на ступеньках между рядами. Организаторы поначалу не хотели допускать таких зрителей. Но я обратился к Самсонову, чтобы тот уладил этот вопрос.

Всё-таки сегодня сюда пришли не какие-то восторженные зеваки и не чиновники, желающие заработать политические очки, а бойцы. Те, кто успел пролить в этой страшной войне немало крови. И если они хотят увидеть меня, значит, нельзя им в том отказывать.

Комиссар с моими доводами согласился и под личную ответственность распорядился пускать всех желающих, невзирая ни на какие правила пожарной безопасности. И теперь в зале присутствовали не только военные с «Серыми», но ещё и представители прочих ведомств. Включая служащих Комитета ликвидации аномальных инцидентов.

В глазах последних, надо отметить, я находил гораздо больше внимания, понимания и… гордости что ли? Краснокительные оперативники с каким-то едва заметным превосходством поглядывали на остальных слушателей, будто бы говоря всем своим видом: «Смотрите! Наш это человек! Мы с ним из одного теста!»

Но я даже не осуждал парней за лёгкое зазнайство. Ведь тот же Самсонов мне признался, что смертность среди ликвидаторов в иные годы взлетала до столь невообразимого уровня, что перекрывала темпы набора. Таких показателей ни в одном больше ведомстве не было. Поэтому те, кто не побоялась распахнуть душу перед Бездной, небезосновательно считали победу в немалой степени своей заслугой.

— Но теперь инфернальные твари обезглавлены! Они превратились из опасного и организованного врага в разрозненную орду, которая прячется по норам. И давить такого противника стало гораздо легче, прав я, товарищи бойцы?

Хоть я ни к кому конкретно не обращался, мою реплику восприняли на свой счёт именно комитетские. Они согласно загудели и сдержанно захлопали, подтверждая, что целиком поддерживают моё изречение.

— Недолго ещё отродьям Бездны осталось топтаться в нашем доме. Не за горами тот год, когда мы истребим их полностью. И тогда каждого из нас ждёт долгая спокойная жизнь, наполненная созиданием, простыми человеческими радостями и трудом на благо родной земли. Настанет пора нам измениться вместе с остальным миром. Разорвать порочный круг злости и ненависти, дабы не отравлять ими новую эпоху, которая неизбежно наступит! Мы сами её построим, товарищи солдаты и офицеры! Спасибо, что пришли сегодня. Ваше присутствие здесь — это символ нашего с вами единения и общих целей. Вместе мы несокрушимы. И твари Преисподней уже успели познать это на себе!

Я поднял руки над трибуной, показывая, что закончил. И в тот же миг гигантский зал взорвался громом аплодисментов. Бойцы в дружном порыве вскочили со своих мест и зааплодировали столь яростно, что мне стало слегка не по себе.

Прав был Самсонов. Жестокая война, начавшаяся задолго до нашего рождения, давно уже осушила людские души. Убила веру и умение радоваться. Так что всем, кто прошёл через этот кошмар, нужно заново учиться жить.

— Речь товарища старшего ликвидатора Морозова не нуждается ни в каких дополнениях, но всё же скажу! — объявил вышедший на сцену офицер в удлинённом комиссарском кителе, когда публика утихла. — Ведь ни о какой победе не могло идти и речи, если бы не поступок одного великого человека! Ваш, Максим Александрович. Именно вы своим героическим примером и бескомпромиссной самоотверженностью переломили ход Проклятой Войны! Вы бросили на алтарь победы собственную жизнь, не убоявшись ничего! И то, что вы сейчас стоите перед нами — это продолжение вашего подвига! Вы — пример для каждого из нас! Слава герою!

И вновь зал громыхнул так, что задрожали стены. Я даже невольно на потолок покосился, где-то в глубине души опасаясь, как бы не рухнул. И на сей раз, чтобы успокоить слушателей, потребовалось значительно больше времени.

— И конечно же, товарищи офицеры, старшины и солдаты, невозможно отпустить Максима Александровича с этой сцены без подарка, который соответствовал бы его статусу! — продолжил вещать комиссар, когда овации и выкрики в мою честь затихли. — А потому с величайшей гордостью я объявляю открытие церемонии награждения!

Заиграла музыка, и на сцену стали выходить высокие стройные дамы в парадной форме Комитета. А за ними, щерясь от удовольствия, выплыл и сам… Рушко. Тьфу ты, собака сутулая! Ну разве мог этот хрен ушастый не примазаться сюда? Он и раньше никогда не упускал случая посветить улыбальником на массовых мероприятиях и перед прессой. А тут уж бог велел ему объявиться.

Презентов, конечно, мне отвалили щедро. Одна из девушек поднесла коробочку со Стефаниевым крестом — высшей наградой военного времени. Другая вручила погоны с комиссарскими звёздами. Потом на меня надели орден «За стойкость духа», за ним медаль «За доблесть и верность долгу», затем ещё одну «За выдающийся вклад в государственную безопасность…»

Я уже сбился со счёту, сколько разных блестящих побрякушек на меня навешали. Ещё немного, и стану похожим на новогоднюю ёлку. А зрители всё не унимались. Всякий последующий раз народное ликование звучало так же безудержно, как и в первый.

И всё бы ничего, если б не одна крохотная деталь. Я смотрел в лица молодых девчонок, которые мне в дочки годятся, и видел на них траурную печать Бездны. В моё время, когда я только надел курсантские погоны, женщин вообще не принимали в Комитет. Максимум, что им светило — какая-нибудь административная должность при канцелярии.

Но в последние лет пять службы до меня доходили слухи, что запрет этот неоднократно обсуждался. Вроде даже вводились какие-то послабления. А в конечном итоге, видимо, его и вовсе отменили. И уж явно не от хорошей жизни командование пошло на такой шаг…

— Мне жаль, что вас заставили во всём этом участвовать, — сказал я девушкам, воспользовавшись небольшой паузой, возникшей после вручения мне последней бархатной коробочки.

Две ближайшие дамочки переглянулись, а потом вдруг тихо рассмеялись.

— Ну-ка, отставить! — шикнула на них третья, после чего обратилась уже ко мне. — Извините их, товарищ комиссар. Они у нас хоть и красивые, но не самые умные. Однако если вам будет спокойней, то никто нас не заставлял. Мы вызвались сами. Очень хотелось вас увидеть вживую.

Я удивился и не сразу нашёлся с ответом. А потом и вовсе стало не до этого, поскольку прибежал Рушко. Он выпросил у офицера на сцене микрофон да завёл долгую занудную речь о том, как мы с ним познакомились, да как службу тянули. Те несчастные шесть месяцев, что он у меня ходил в подчинении, растянул в целую сагу.

Хотя, справедливости ради, пресным и стерильным этот спич казался мне одному, поскольку история наших взаимоотношений с начальником была куда прозаичней. Но остальные слушатели внимали рассказу с большим интересом.

Жаль, что Рушко так ни разу и не упомянул про то, как я ему физиономию рихтовал. Народу бы наверняка понравилось…

— … и в качестве финального аккорда, дорогой мой наставник Максим Александрович, позволь вручить тебе этот скромный презент! — перешёл к завершающей части своего выступления бывший начальник.

Он изобразил широкий жест, и на сцену вынесли атласную подушку, на которой лежал позолоченный пистолет.

Ого, знакомая птичка! Старый добрый «Орлан», причём, модификация точь-в-точь, как была у меня. Или погодите-ка… А может это и есть мой ствол? Да ну, не верю! Откуда бы он его взя…

— Это не простое оружие, товарищи! — торжественно объявил Рушко. — Ему бы, по-хорошему, лежать на витрине в Центральном Музее Славы. Поскольку именно этот пистолет прошёл через сотни боёв в руках Максима Александровича! И из него же был совершён тот судьбоносный выстрел! Акт чистейшего самопожертвования во имя всего человечества! Наставник, прими эту реликвию! Только ты можешь быть её подлинным владельцем!

«Ох, Рушко, ну и жополиз!» — думал я, глядя на зеркальный блеск позолоченного «Орлана» и памятную гравировку на затворной раме. Как же старательно он подмазывается и акцентирует внимание публики на том, что именно я его учил.

Хотя, чего удивляться? Я же теперь мало того что герой, так ещё и комиссар ликвидационных сил. А мой бывший начальник нос всегда по ветру держит.

Впрочем, за такой подгон я даже готов закрыть глаза на эти его пагубные привычки. Ведь он, сам того не ведая, избавил меня от необходимости заводить весьма скользкий разговор с Самсоновым.

Сам же Рушко изрядно нервничал. Глазки у него так и бегали. Он знал мой характер и резкую прямоту. Поэтому опасался, что я отреагирую на его подношение в свойственной мне манере. Однако же в нём совершенно точно теплилась надежда, что я не стану поминать былое при таком скоплении народа.

Я этот расчёт раскусил, а потому не стал подыгрывать бывшему начальнику. Больно жирно ему будет. Руку не пожал, «Орлана» с подушки не принял. Так, мазнул взглядом по пистолету, вяло хлопнул Рушко по плечу и вообще никак не показал, что мне его презент пришёлся по душе.

Но бывший начальник, казалось, ничуть не огорчился. По крайней мере, улыбка на его физиономии не скисла и не померкла.

— С возвращением, Максим Александрович. Рад тебя видеть, — проговорил он, убрав подальше микрофон.

Ну дела… И будто бы даже не брешет, гад! Мир действительно меняется прямо на глазах…