— Синий «Меридиан», госномер шесть-ноль-шесть, остановитесь! Повторяю: синий «Меридиан», госномер шесть-ноль-шесть, правьте к обочине и тормозите! — хрипло надрывался громкоговоритель на крыше патрульной машины.

— Игно́рит, сука, — зло выругался старший дорожный инспектор и в сердцах пристукнул ладонью по рулю.

— Угу… походу, наш клиент, — куда спокойней отозвался напарник, отнимая от губ тангенту громкоговорителя. — Чё, брать его будем?

— Ну естественно! — азартно осклабился водитель. — Ты только доложи на пульт.

— Фигня вопрос…

Пока второй член экипажа сообщал все вводные дежурному, служебный автомобиль набирал скорость. Движок утробно зарычал, стрелка спидометра поползла вверх. Завыли сирены, и ночь окрасилась синими всполохами проблесковых маячков. Патрульная машина довольно быстро обогнала преследуемый «Меридиан» по встречной полосе и начала прижимать его к обочине.

— Кто за рулём? — спросил водитель, целиком сосредоточившись на процессе управления.

— Да не видно ни хрена! — в сердцах сплюнул напарник и снова затараторил мантру, обращённую к нарушителю, призывая остановиться.

Старший инспектор, находящийся за рулём, попробовал притереть «Меридиан», вынуждая съехать на обочину и снизить скорость. Но синий автомобиль на секунду резко сбросил ход, пропуская постовую службу, а затем снова поддал газу и филигранно обошёл их, вырываясь вперёд.

— Не, ну ты видел! — возмущённо заорал водитель. — Вот же тварь какая!

— Ага, ловкий сучёныш, — вынужден был признать напарник. — Реакция бешеная и тачку чувствует идеально. На пьяного совсем не похож.

— Чё же он тогда от нас удирает?

— Ну, видимо, у него за душой нечто такое, за что у нас принято закрывать далеко и надолго, — пожал плечами инспектор.

— Ну, гадёныш, щас я ему устрою…

Водитель с энтузиазмом вдавил педаль в пол и стал нагонять «Меридиан». Когда нос патрульного авто поравнялся с задним крылом нарушителя, сотрудник органов попытался его бортануть, чтобы пустить в занос. Но тот каким-то мистическим чутьём предугадал этот манёвр и резко ускорился буквально за секунду до столкновения.

Бампер служебной машины просквозил мимо, и экипаж чуть сам не оказался в кювете. Водителю лишь чудом удалось выровняться и удержать автомобиль на дороге.

— Да твою мать, что это за гонщик долбаный⁈ — ругнулся он.

— Слышь, Гена, может, я по колёсам ему пальну, а? — предложил напарник.

— Давай, а то мы тут раньше сами убьёмся, чем этого лётчика тормознём, — напряжённо покивал головой товарищ. — Только объяви по эсгэушке, чтоб нас потом не натянули. Мало ли, у этого гондона запись в салоне ведётся.

— Синий «Меридиан», госномер шесть-ноль-шесть, немедленно прекратите движение и прижмитесь к обочине! — без лишних уговоров принялся диктовать напарник в тангнету. — В случае неповиновения законному требованию сотрудников дорожно-постовой службы, будет применено огнестрельное оружие!

Старший инспектор продемонстрировал соратнику поднятый вверх палец. Теперь у них руки развязаны. Могут останавливать этого лихача максимально жёстко. Но он сам напросился…

— Держи ровнее, стреляю! — предупредил напарник, высовываясь в окно.

Табельный пистолет несколько раз дёрнулся в его ладонях, чихая дульными вспышками. Водителю патрульной машины почудилось, что пули высекли искры из воздуха, не долетев до кузова «Меридиана». Но, наверное, просто показалось. Скорее было попадание куда-нибудь по колёсным дискам или кузову.

— Смотри, обосрался гонщик! — обрадованно закричал старший инспектор, увидев, как загорелись стоп-сигналы у преследуемого автомобиля.

— А жаль, я хотел ещё пострелять, — горделиво усмехнулся напарник. — Ладно, хорош болтать. Пошли вязать этого. Подстрахуешь?

— Да без проблем!

Остановив патрульную машину поперёк полосы, чтобы нарушитель не мог её объехать без манёвра задним ходом, сотрудники органов вышли из салона. Оба извлекли фонари и пистолеты, направляя их в сторону синего «Меридиана».

— Чем там стёкла заляпаны в тачке? Ни черта не вижу, — пожаловался старший инспектор.

— Тоже не могу понять… Но ты, если чё, ухо востро держи…

Коллеги осторожно обошли автомобиль с двух сторон и приблизились вплотную. Стёкла слишком сильно бликовали, отражая лучи фонарей, и потому рассмотреть, кто сидел за рулём было невозможно.

Резко подскочив к водительской двери, напарник дёрнул за ручку. К его удивлению, она оказалась незаперта…

— Выйти из машины, ладони на крышу, ноги на ширине плеч! Живо, я сказал! — грозно заорал патрульный, тыча оружием в мужчину, перемазанного с ног до головы чем-то тёмным.

— О, господи! Какого… — донеслось от старшего инспектора с другой стороны остановленного «Меридиана».

Он распахнул пассажирскую дверь и буквально через секунду с утробным рыком принялся извергать содержимое желудка на асфальт.

Напарник, ощутив, как у него от этих звуков волосы зашевелились на затылке, посветил фонариком на пассажирское место. И увиденное сначала повергло патрульного в недоумение, а потом и в неподдельный ужас…

То, что там сидело даже не походило на человека. Скорее на выпотрошенный окровавленный обрубок. Кожа была методично содрана, обнажая кости и мышцы, из развороченного живота тянулся клубок перепутанных внутренностей, руки отсечены по самые плечи. И лишь голова с багровыми сосульками длинных слипшихся волос, болтавшаяся на лоскутках кожи, подсказывала, что это некогда было женщиной…

— М… мат-терь божья… — выдохнул патрульный, вмиг бледнея. — Что тут…

Абсолютно весь салон синего «Меридиана» оказался густо перепачкан кровью. Даже на потолке виднелись брызги и смазанные следы ладоней.

— Какое трогательное рвение. Я и помыслить не мог, что смертные глупы настолько, чтобы преследовать собственную погибель с подобным тщанием, — изрёк залитый чужой кровью нарушитель.

Даже голос у него был какой-то… какой-то жуткий. Странный, расслаивающийся. Он словно тысяча хищных сколопендр заползал в самый мозг, шурша хитиновыми пластинками. Инспектор осознал, что ему нужно стрелять прямо сейчас, но не смог совладать с поразившим его оцепенением.

— В сторону, Митяй! — закричал вдруг напарник.

А уже через секунду зазвучали выстрелы.

Только укоренившиеся в подкорке рефлексы смогли разбить оковы парализующего ужаса. Патрульный рухнул на землю и закрыл голову руками.

Но потом вдруг произошло нечто совсем уж невообразимое. Напарник, паливший в окровавленного психопата, завопил. Митяй заставил себя распахнуть зажмуренные веки и едва не поперхнулся, когда увидел, что его сослуживец болтается в воздухе на высоте трёх метров.

— Да что же тут… сука-а-а-а!

Инспектор не успел договорить, поскольку неведомая сила вздёрнула и его. Сердце споткнулось, подпрыгнуло куда-то к горлу, а затем ухнуло в брюшину. Всё тело непроизвольно окаменело. Да так, что даже дышать стало невозможно…

Сотрудники дорожно-постовой службы, будто заворожённые смотрели, как перемазанный засохшей кровью незнакомец неспешно выбирается из «Меридиана». Он ступает величественно и плавно. И почему-то именно эта неестественная пластика пугала особенно сильно. Даже сильнее, чем сам факт того, что они парят над землёй…

— Прежде, чем мы начнём, не могли бы вы указать, в какой стороне находится человеческое поселение? — с достоинством произнёс нарушитель. — Я чую где-то за горизонтом биение многих тысяч сердец, но затрудняюсь с направлением. Вы ведь местная стража? Вы точно укажете, где меня ждёт щедрая жатва…

* * *

— Веришь, Максим, сны мне снятся причудливые. Поперву не всегда понятные, но зато потом, складываются они в очевидную картину, — говорил отец Георгий, перекатывая в могучих ладонях посеребрённый кубок. — Верую я, что это Всевышний со мной общается. Вот и с тобой так же вышло. Видеть — видел, а постичь сумел токмо опосля твоего рассказа. Вмиг уразумел, что ты про себя речь ведёшь. И ведь прав оказался…

— А бог не сказал тебе, батюшка, за что обошёлся со мной так сурово? — не удержался я от ироничной реплики.

— Ты это, сын мой, брось на Господа обиду держать, — погрозил мне пальцем собеседник. — Неверно ты его волю читаешь. Ох, неверно! Не должен ты в том кары видеть…

— А что мне ещё думать, отец Георгий? — посуровел мой тон. — Ты ведь тоже из бывших комитетских. Должен и сам понимать.

— Чужая душа — потёмки, Максим. Признайся, что тебя гложет. В чём твоя боль?

— А сам не догадываешься, батюшка? — хмуро воззрился я на него.

— Потёмки, сын мой. По-тём-ки, — повторил священник. — Я-то, может, и догадываюсь, да не о том. Вот как со снами моими. Посему настаиваю, чтобы ты сам сказал.

Я пренебрежительно усмехнулся, не считая нужным отвечать, и сделал глоток вина. Но стоило только креплённому напитку покатиться по горлу, как откровения полезли из меня вопреки желанию.

— Знаешь, что такое служба ликвидатора, отец Георгий? — с какой-то иррациональной злостью процедил я.

Батюшка поднял вверх подбородок, предлагая мне закончить мысль.

— Это бесконечная череда смертей, — глухо произнёс я. — Вокруг тебя постоянно кто-то умирает — носители, случайные жертвы или твои побратимы. И ты живёшь с осознанием, что где-то в этой мясорубке притаилась и твоя собственная погибель. Я так всегда думал. Как ни странно, но именно эта мысль помогала мне держаться. Верил я, что кошмар рано или поздно закончится. А теперь меня лишили даже такой милости…

Я фыркнул, насмехаясь над собственными словами, но собеседник веселья не поддержал. Он вздохнул и посмотрел на меня с такой бесконечной и всепонимающей тоской, словно перед ним был неизлечимо больной человек, который храбрился и шутил над своим недугом.

— Я будто бы попал в заключение без права на амнистию, где тюрьмой стала чужая плоть. Смерть меня отвергает, а жизнь грозит обернуться чем-то настолько ужасным, что даже слов не могу придумать для этого…

Я с силой прижал ладони к лицу и до хруста стиснул зубы. Хотелось орать и материться, но перед отцом Георгием как-то совестно таким заниматься. Ещё и в храме…

— Значит, видишь ты в участи своей наказание, Максим? — тихо спросил священник.

— Да уж не награду точно…

— Напрасно. Господь не посылает нам испытаний сверх того, что мы вынести способны… — батюшка взялся за бутылку вина и наполнил наши кубки. — И с первым братоубийцей ты тоже зря себя равняешь. Ибо не отнимал у него Всевышний наш посмертие…

— Как это? Я же помню, что…

— Нет такого в Писании, сын мой, уж поверь мне! — строго перебил меня отец Георгий. — Каин, конечно, прожил долгий век с печатью господней, но в конце концов отправился на суд Божий, как и всякий смертный. Вот и ты знай, что однажды пробьёт твой час. Верь в Отца нашего Небесного. Да не оставит он тебя…

Я отнял ладони от лица и медленно покачал головой:

— Нет уж, батюшка, прошло то время, когда я мог это сделать. Если бог и существует, то я ему ничуть не верю.

— Экий ты, Максим, бунтарь, — огладил пышную бороду служитель храма. — Но думаешь, удивил ты меня чем? Да ко мне из Комитета каженный второй такой является. И скажу я тебе то же самое, что говорю всем им. Хотя, конечно, епархия меня за такие речи вздувает с завидным постоянством. Но уж не стану я скрывать того, что сам сердцем чую…

— Ну и? — не трудясь скрыть безразличие, коротко дёрнул я головой.

— Господу, сын мой, не нужна твоя вера, — прямо заявил батюшка. — Она нам нужна, созданиям смертным. Чтобы за свет держаться, когда вокруг гниль одна, да чертовщина. То, естественно, не так совсем. Однако на службе нелёгкой порой мне и самому так мнилось в прошлом.

— А поздно мне уже к свету грести, отец Георгий. Не вижу я его. Всё больше по привычке наплаву держусь, но сам давно перестал понимать, зачем мне это.

— Вот на то она и потребна, чтобы в трудный час тебе опорой сделаться, — назидательно поднял палец собеседник. — Оно ж как устроено? Поперву ты веру в сердце несёшь. А потом, в мрачный час, вера тебя сквозь невзгоды протаскивает. Ты же, Максим, в Бездну хаживал неоднократно, черпал оттуда откровения запретные. Всё ведь собственными глазами зрел. Ужель в Бога не уверовал после такого?

— Чтобы Бездна силой наделяла, нужно не в бога верить. Верить надо в неё, — упрямо пробормотал я.

— Вижу, не убеждают тебя мои доводы, — поджал губы отец Георгий, — и оттого остаётся у меня последнее средство. Каюсь, сын мой, неведомо мне, почему оно тебя должно переубедить. Но видел, что так оно и случится…

— Во сне? — издал я короткий смешок.

— А где ж ещё? — будто бы не заметил моей издёвки собеседник.

Батюшка поднялся с гулким уханьем да скрылся где-то в недрах святой обители. Отсутствовал совсем недолго. Я только пару глотков из чаши сделать успел, а уже снова его шаги послышались.

Служитель храма вернулся на своё место и испытующее на меня поглядел, словно бы пытался определить, верно ли он сейчас поступает.

— Ну, отец Георгий, чего притих? — не стал я прятать глаз. — Выкладывай уж. Самому теперь интересно.

— Видение мне было, Максим, но давно уж. Ещё до того, как ты… кхм… в беспамятство длительное впал. Снилось мне, якобы ты в смятении жутком. А мой дар тебе поможет ответ найти. Помнишь, что я про чётки говорил, которые для Николая выточил, царствие ему небесное?

— Угу… дескать, пальцы сами работу делают, а сердце подсказывает, кому вручить, — повторил я слышанные от батюшки слова.

— Истинно так, сын мой, — охотно согласился священник. — Вот и с этими так же было. Каюсь, когда ты ко мне в тот раз захаживал, они уже готовые у меня лежали. Не мог я токмо в том признаться тебе, ибо знаю, какой ты скептик, прости Господи.

С этими словами отец Георгий выудил из рясы деревянный крест с бусинами на толстой нитке. И у меня от его вида глаза на лоб полезли.

— Да ну нахер⁈ — выругался я, не сдержав эмоций.

— Отчитать бы мне тебя надобно, Максим, за словеса непотребные в доме Божьем, да вижу, не по злому ты умыслу ляпнул то, а от изумления искреннего. Стало быть, снова Творец мою руку направлял. Ты бери-бери, не тушуйся. Для тебя их вырезал. Твои они теперь.

— Да быть не может… — потерянно пробормотал я.

— Ну ты чудно́й, конечно, сын мой, — добродушно рассмеялся батюшка. — Как же ж не может, когда вот они? Ужель думаешь, я за то мгновение, что обернулся, успел бы их смастерить? А ты вот ещё сюда глянь. Видишь буквицу? «М» и «М» тут значится. Инициалы твои. Я их для каждого с особым тщанием вывожу. Посему знай: не просто безделушку тебе подсовываю, а по Божьему указанию действую. Ну всё, довольно упрямиться! Возьми, кому сказано!

Отец Георгий практически насильно вложил мне в руку чётки с крестом, от которых я всё никак не мог отвести взора.

Ведь это были они. Один в один. Я узнавал каждый изгиб креста, который Лысый сунул Петру Бугрову в ладонь, прежде чем прикопать труп в лесополосе. В этот момент две различные реальности перестали мне казаться отдельными. Они сошлись в одной точке: в этих самых чётках, связывая обе мои жизни в чей-то единый замысел…