Алиса на каблуках пронеслась через всю палату и упала на меня сверху. Сквозь огненную вуаль её волос, рассыпавшихся по моему лицу, я видел, как вскинулся заведующий отделением Алимов, собираясь вмешаться. Но совершенно неожиданно для меня его остановил комиссар Самсонов и едва ли не силком потянул к выходу.

А потом мне уже и вовсе стало не до этой троицы…

— Живой… живой… Макс… ты вернулся… Господи, я не верю… Максим… — лепетала Алиса, покрывая моё иссушенное лицо беспорядочными поцелуями.

От счастья в груди стало так тесно, что захотелось заорать, чтобы меня не разорвало, как воздушный шарик. Но вместо крика пришёл смех. Дурацкий, тихий, дребезжащий, но безостановочный и искренний. Полная противоположность тому сумасшедшему хохоту, который одолел меня в том чёртовом подвале, где мне ножи в мясо вонзали…

— Чего смеёшься, балбес? — пихнула меня супруга. — Я уж на полном серьёзе думала, что ты никогда не очнёшься! А ему всё хиханьки да хаханьки!

— Не фырчи, родная, ты же знаешь, что я живучий, как таракан, — улыбался я во весь рот, пытаясь прижимать свою женщину к себе непослушными руками.

— Три года, Максим… три бесконечных года… — покачала головой возлюбленная.

— Знаю, Лисёнок… мне они тоже дались нелегко, но теперь всё позади. Я снова с тобой…

Я зарылся лицом в копну рыжих волос и вдохнул полной грудью. Этот запах… я вспомнил его. Сладковатый цитрус и свежесть, разбавленные душным дыханием большого города. Не сосчитать, сколько раз в прошлом этот аромат щекотал мои ноздри. За время, проведённое в теле Петра Бугрова, я уж боялся, что окончательно позабыл его. Но стоило только первым ноткам коснуться рецепторов, как по высушенному руслу моей памяти вновь хлынула бурная река до боли знакомых образов…

— Нелегко? — переспросила супруга, шмыгая раскрасневшимся носом. — Максим, так ты… ты понимал, что происходит?

— Не совсем… я как-нибудь потом расскажу. Когда ты убедишься, что у меня чердак не съезжает.

— Глупый, я никогда так о тебе не думала, — ткнулась Алиса мне носом в тощую шею.

— Ну это же было до того, как мои мозги…

— Макс! Пожалуйста, не надо такого при мне произносить, ладно? — перебила меня она.

— Хорошо, Лисёнок, не буду, — улыбнулся я.

Супруга слегка отстранилась и с подозрением заглянула мне в глаза.

— Чего? — не понял я.

— Ты только что со мной согласился? Так просто? — насмешливо вскинула бровь Алиса. — Ты точно мой муж?

— Хотелось бы в это верить…

* * *

Узнав, что я пришел в сознание, Лисёнок примчалась в больницу да так здесь и прописалась. Нет, серьёзно. Прямо в этой же палате и поселилась. И выставить её не смог никто.

Она проводила со мной круглые сутки, не отходя ни на шаг. Даже медсёстры стали реже навещать меня, поскольку Алиса их встречала не особо приветливо. Ей, понимаешь ли, казалось, что здешние девицы мне глазки строят. Хотя я бы сказал, что это даже не смешно. Ибо, глядя на прикованного к постели деда, последнее, что захочется, — это заигрывать с ним.

Ох, а ведь и правда, Мороз… ты самый настоящий дед. Кряхтящий, стонущий и едва передвигающийся. И с учётом возраста, а мне ведь уже под шестьдесят, — далеко не факт, что я когда-нибудь полноценно смогу восстановиться.

От осознания этой простой истины стало немного не по себе. Наверное, Евгений Палыч примерно так же себя ощущал после перенесённого инсульта. Я, находясь в молодом и сильном теле Бугрова, его совсем не понимал. Теперь даже немного стыдно за это, как я старика заставлял ковылять до кухни за лекарствами. Вот за это мне и прилетел кармический ответ…

Когда переползание из постели в кресло-каталку превращается в тяжкое и напряжённое мероприятие, жизнь вообще начинает видеться под совсем иным углом. А уж когда в сортир сходить самостоятельно — настоящий подвиг, то и многие остальные свои приоритеты пересматриваешь…

Но ничего, где наша не пропадала. Справлюсь как-нибудь.

Лисёнок все эти трудности переживала вместе со мной. Она всегда была рядом, подставляя в нужный момент плечо и поддерживая меня. Поначалу я стыдился своей слабости. Не хотелось представать перед любимой супругой вот в таком виде. Злился, не без этого. Но Алиса сносила мои глупые бунты с тем самым чистым терпением, на которое способна любящая женщина.

Она говорила: «Знаешь, Морозов, ты исчез на три года. Целых три года я пыталась примириться с мыслью, что больше не увижу твоих глаз. Училась жить заново и засыпать в пустой постели, зная, что ты не подлезешь ко мне под одеяло ближе к рассвету. Не появишься на пороге, пропахший порохом. Что я не услышу, как ты звенишь чашками в шесть утра на кухне. И как ты думаешь, сильно ли меня пугают эти костыли, утки и инвалидное кресло? Нет, Макс, я ни на минуту от тебя не отойду. Тебе придётся это принять. Так что даже не мечтай отделаться от меня».

Я в ответ ворчал, но чувствовал, что на душе от её слов становится тепло и безмятежно. А по сравнению с этим все мои попытки сохранить остатки мужской гордости — сущая ерунда, не стоящая и выеденного яйца.

Вместе с Лисёнком я заново учился ходить и обслуживать себя. Не прошло и месяца, а я уже мог криво-косо, пускай и на костылях, но всё же пересечь всю палату. Алиса моим успехам радовалась даже сильнее, чем я. Она хлопала в ладоши и эмоционально подбадривала меня, как ярая болельщица с трибуны.

Врачи, видя положительную динамику, одобрительно кивали головами. Сам Алимов признал, что мои перспективы на выписку стали реальнее, чем когда-либо.

Потом ещё несколько раз появлялся комиссар Самсонов. С ним приходил какой-то молчаливый тип в старомодных круглых очках, который за все свои визиты не произнёс ни слова. Как я позже узнал, этим человеком был мастер-закройщик. Он умудрился снять мерки на глаз. И мне преподнесли новёхонький комплект парадной формы ровно в тот же день, когда сообщили о выписке.

Между прочим, весьма кстати. Ведь в свои лучшие годы я весил под центнер. А сейчас схуднул практически в два раза. Вся моя старая одежда будет смотреться, как на вешалке. Поэтому отказываться от презента я не стал.

— Выглядишь потрясающе, Макс, — восхитилась Лисёнок, не сводя с меня глаз, в глубинах которых плясали шальные искорки.

— Очень смешно, — буркнул я, ковыляя на костылях до коляски.

— Вообще-то, я серьёзно. Тебе всегда шла форма. Помнишь ту осень, когда мы познакомились? Ты шёл в бордовой комитетской шинели… Весь такой строгий, статный, высокий. Ну что за мужчина!

Заметив, как я недовольно фыркнул, Алиса проказливо захихикала. Любила она меня поддразнивать, егоза такая.

— Ещё скажи, что только из-за формы замуж вышла за меня, — проворчал я, с трудом усаживаясь в кресло-каталку.

— Нет, Макс, вышла я за тебя, потому что когда ты рядом, то меня вообще ничто не способно испугать. Ни демоны, ни даже конец света. Ну и ещё мне всегда нравилось, как ты бубнишь и строишь из себя буку. А форма… слышал поговорку: «Встречают по одёжке»? Максим? Ты чего? Тебе плохо?

Супруга заметила, что я бездумно уставился в пространство остекленевшим взглядом. Я ведь уже слышал это… Нет, не про одёжку, а первую часть фразы. Почти то же самое мне сказала Ольга Малыш… Хотя я уже не уверен, где правда, а где вымысел. Может, и не было никогда никакого Петра Бугрова? А те три года в чужой шкуре — лишь бред коматозного сознания.

— Максим, с тобой всё нормально? — погладила меня по щеке Алиса, склоняясь над инвалидным креслом.

— Да, Лисёнок… просто… просто вспомнилось кое-что… — прикрыл я веки и услышал шорох ткани.

Это моя возлюбленная присела рядом на корточки и взяла меня за руку.

— Максим, посмотри на меня…

Открыв глаза, я увидел лицо супруги, на котором застыло немое беспокойство. Она смотрела со смесью жалости и глухого отчаяния.

— Послушай, война кончилась, — с жаром произнесла Алиса. — Всё осталось позади. Теперь мы можем жить так, как сами захотим. Понимаешь, Макс? Прошу, хватит вспоминать этот ад. Я схожу с ума, когда вижу у тебя такой взгляд. Вернись ко мне. Обещаю, что никому тебя не отдам…

Я грустно улыбнулся и провёл сухими растрескавшимися пальцами по щеке Лисёнка. Она единственная женщина, которая всегда читала меня, словно открытую книгу…

— Хочется верить, что наш мир уже переболел этой заразой, — тяжело вымолвил я. — Однако есть места, где всё ещё только начинается…

— О чём ты, Максим? — встревоженно спросила Алиса.

— Если честно, сам до конца не уверен… — признался я со вздохом. — Но обязательно тебе всё расскажу, когда мы приедем домой.

— Смотри, Морозов, ты обещал, — без тени веселья поймала меня супруга на слове.

— Тук-тук, прошу прощения, я не вовремя?

Мы с Лисёнком синхронно повернулись и увидели переминающегося на пороге комиссара Самсонова.

— Простите моё бестактное вторжение, но дверь в палату была открыта, — виновато развёл он руками. — Вас, Максим Александрович, уже ждёт машина. Но если вам нужно больше времени на сборы, то без проблем.

— Нет, я готов. Надоел этот больничный паёк.

— Отлично! Тогда буду ждать вас в вестибюле. Алиса Георгиевна, вам понадобится помощь? Если хотите, я пришлю человека, чтобы…

— Не нужно, товарищ комиссар, о собственном муже я способна позаботиться, — гордо перебила Лисёнок Самсонова, демонстративно положив ладонь на ручку каталки.

— Кха… нисколько не сомневаюсь. В общем, я внизу, — офицер сконфуженно кашлянул в кулак и скрылся за дверью.

— Ну что, мой дорогой товарищ старший ликвидатор, едем? — ласково взъерошила мне волосы супруга.

— Да я сам могу себя катить, ты только костыли эти чёртовы забери у меня…

— Нет уж, Морозов, врачи сказали, чтобы ты нагрузку дозированно получал. Так что терпи. Сегодня я твой шофёр, — возразила Лисёнок и толкнула коляску к выходу.

Стоило только показаться в коридоре, как вокруг нас мигом собралась целая толпа медиков. Меня засыпали пожеланиями скорейшего выздоровления, выкрикивали слова поддержки и счастливо улыбались. Будто провожали любимого дедушку в дом престарелых, ей-богу…

— Смотри, Макс, как они радуются за тебя, — умилилась супруга, когда мы стояли уже у створок лифта.

— Скорее празднуют, что я наконец-то койку освободил, — кисло отозвался я.

— Ой, ну ты просто неисправим, — расхохоталась Алиса.

На первом этаже нас, как и обещал, дожидался комиссар. А с ним полдесятка комитетских в знакомых до боли кителях. При моём появлении все, ну кроме разве что Самсонова, вытянулись в крест.

— Поздравляю с выпиской, Максим Александрович! — торжественно объявил комиссар. — А теперь прошу, карета подана!

Пока Лисёнок толкала меня, я не переставал косился на служивых. Что-то от вида их хитрых морд закрадывались подозрения, будто они что-то задумали. И почему вестибюль больницы такой пустой? Где все? Ни врачей, ни пациентов. Ох, нечисто дело…

Я понял, что учудили эти протокольные душонки, лишь когда двое молодых бойцов распахнули перед нами выходные двери и Алиса выкатила меня на крыльцо…

— Это ещё что за ху… — начал было я, но слова потонули в громоподобном рёве.

Сотни и сотни людских глоток надрывались, крича «Ура-а!» Над головами несметной толпы, заполонившей всю территорию клиники, взметнулось множество флагов, транспарантов и растяжек с текстовками. В воздух полетели шапки, кепки и фуражки. Я видел лица женщин, размахивающих платками. Многие из них утирали слёзы и шмыгали красными носами. Видел пенсионерок, которые крестили меня издалека и кланялись в пояс.

Облепившие забор сорванцы неистово заверещали и засвистели, привлекая к себе внимание. Над толпой то и дело мелькали детские чепчики — это родители вздымали вверх своих крох, стремясь показать им меня.

Вдобавок ко всему от больничного пандуса тянулась красная ковровая дорожка, а вдоль неё стоял почётный караул. Не успело с моей физиономии сойти в край охреневшее выражение, как бойцы вскинули винтовки и дали холостой залп, чем вызвали у участников этой чёртовой демонстрации приступ ещё большего ликования.

— Вот так, Максим Александрович, народ встречает своего героя, — прокричал сзади Самсонов, с трудом перекрывая оглушительный гомон.

Я покосился на него через плечо, но не стал отвечать. Всё равно с моим нынешним голосом никто не услышит. Заодно мазнул взглядом по лицу супруги. Однако на нём читался такой же шок, как и у меня. Стало быть, она не знала обо всей этой самодеятельности.

Если честно, я впал в полнейшее оцепенение. Больше тридцати лет службы в Комитете сделали из меня человека, которого, пожалуй, уже ничем не испугать. Но вот находиться в центре внимания такой огромной толпы было, мягко говоря, неуютно. Я куда меньше нервничаю, бредя по колено в крови и с пистолетом в руках, нежели на этих помпезных церемониях…

Пока Лисёнок осторожно спускала мою коляску по пандусу и катила по расстеленной дорожке, я неподвижно сидел, судорожно вцепившись в перекинутые через подлокотники костыли. Успокаивал себя тем, что скоро всё это закончится. Сверкающий наполированный кузов правительственного автомобиля с гостеприимно распахнутой дверцей виднеется в какой-то полусотне метров. Ещё чуть-чуть, и я спрячусь в нём от этого бушующего безумства…

Жаль, что моим надеждам не суждено было воплотиться. Ибо когда мы с Лисёнком спустились с крыльца, из толпы прямо через головы почётного караула полетели цветы. И не по одному, а целыми охапками! Ковровая дорожка вмиг обернулась полосой препятствий, перед которой спасовали небольшие передние колёса каталки. Они то и дело буксовали, стопорились и виляли из стороны в сторону.

Коляску начало мотать то вправо, то влево. Я почуял через тканевую спинку, как мне в хребет упёрлось бедро Алисы, которая не справлялась с управлением и пыталась меня протолкнуть сквозь буйное проявление народной любви.

Как назло, именно в этот момент вспышки фотоаппаратов засверкали особенно часто. Будто бы репортёры только и жаждали заполучить кадр с беспомощным героем, который, словно калека, не может самостоятельно сделать и пары шагов.

Тут уже и до Самсонова дошло, что сцена приветствия «национального символа» скатилась в какой-то фарс. Он выбежал вперёд меня, расставив руки, а несколько бойцов принялись расчищать дорогу для коляски, собирая особенно крупные букеты.

— Дорогие сограждане, прошу минутку внимания! — хорошо поставленным голосом объявил комиссар. — Наш герой хочет…

«Придушить тебя, суку такую!» — мысленно закончил я за него.

Догадавшись, что из меня сейчас будут делать циркового медведя, чтобы выиграть время, я разозлился окончательно. Да пошло оно всё в Бездну! Не стану я подыгрывать этой дешёвой показухе!

Никто ничего не понял, когда я спустил костыли на землю. Даже Лисёнок не успела среагировать. А затем я совершил рывок, воздевая себя на ноги и…

Вдруг мгновенно воцарилась полнейшая тишина. Она опустилась так резко, что я, грешным делом, побоялся, будто у меня от напряжения слух отключился. Самсонов повернулся да так и застыл с отвисшей челюстью, завидев меня в вертикальном положении.

Комиссар, таращась выпученными глазами, едва заметно помотал головой, предостерегая от необдуманных действий. Но я лишь пренебрежительно ухмыльнулся и сделал первый шаг…

Собравшийся перед больницей народ взревел так, что я почувствовал, как дрожит под подошвами асфальт. Люди зашлись в едином восторженном порыве. Они ликовали и прыгали так неистово, словно на их глазах сейчас творилось какое-то библейское чудо.

А я, стараясь абстрагироваться от криков, взглядов и фотовспышек, сделал второй шаг.

Каждый метр проклятой ковровой дорожки, заваленный цветами, давался мне с трудом. Спина моментально вспотела. Мышцы стонали от нагрузки, а в глазах заплясали тёмные мушки.

Толпа испуганно охнула, когда их идол слегка оступился и чуть не навернулся. Ближайший ко мне боец из почётного караула встрепенулся и подался вперёд, намереваясь подхватить «национального героя». Но я устоял и ожёг его таким взглядом, что парень едва штаны не намочил.

Тоже мне, солдаты…

Методично, метр за метром, я упрямо полз к автомобилю. Но тот приближался невыносимо медленно.

Последние три шага я проделал уже в полубессознательном состоянии. В ушах стучало так, будто я в неподъёмном «Авангарде» марш-бросок пробежал. Водитель, дежуривший у распахнутой дверцы, попытался меня поддержать, но я грубо отпихнул его руку и рухнул на кожаное сиденье.

Народ приветствовал моё достижение шквалом аплодисментов и восторженным рёвом. Но я слышал этот гул сильно приглушённым, словно засунул голову в ведро с водой. Кто-то, даже не успел заметить кто именно, забрал у меня костыли. А ещё через секунду автомобильная дверь захлопнулась, отсекая от творящегося снаружи безумия.

— Максим, ты как⁈ — послышался взволнованный голос Лисёнка.

— В тиши… не… гораздо… луч… ше… — выдал я, запыхавшись.

— Ты такой молодец! Я горжусь тобой!

Алиса обвила мою шею руками, и я почувствовал, как её тепло и родной запах успокаивают меня. Сердце забилось мощнее и не столь заполошно, дыхание выровнялось, а зрение прояснилось.

Машина тронулась в составе целого кортежа, и я даже успел полюбоваться проносящимися за окном городскими пейзажами. Да-а, после мира Бугрова мой родной стал казаться каким-то… тусклым? Ну да, пожалуй, что так.

Ведь полтора века нам тут было не до красот. Всё строительство велось строго из утилитарных соображений. Многие здания выглядели одинаковыми, как солдаты в строю. Они не сверкали на солнце сплошным панорамным остеклением. А сияние неоновых лент и вывесок не заливало улицы. Не было здесь кричащего лоска и шика корпоративных небоскрёбов. Лишь угрюмый бетон, серый монолит и суровая геометрия типовой застройки.

Боюсь, что тот мир тоже вскоре обретёт похожий облик. А может, даже и похуже, если тамошние обитатели не сумеют вовремя среагировать на демоническое вторжение.

Впрочем, оставалась призрачная надежда, что мой бессознательный мозг выдумал все эти приключения…

Внезапно автомобиль притормозил. Он остановился буквально на десяток секунд. Дверь слева от меня распахнулась, и в салон запрыгнул комиссар Самсонов. Выглядел он одновременно и радостным, и взъерошенным.

— Езжай! — коротко распорядился он, и водитель поддал газу.

Театрально покачав головой и разгладив бакенбарды, офицер обратился уже ко мне:

— Вот это вы дали, Максим Александрович, — то ли одобрительно, то ли осуждающе произнёс он. — Я так даже за свою футбольную команду не болел, как за вас!

— Угу… — мрачно буркнул я, не зная, что ещё можно ответить.

— Да-а, вот это по-настоящему триумфальное возвращение вышло! — никак не унимался собеседник.

— Какие у вас, оказывается, низкие запросы, — едко отозвался я.

Самсонов уже набрал в грудь воздух, но потом вдруг выпустил его, так ничего и не сказав. А я решил воспользоваться заминкой в своих целях:

— Скажите, а я смогу встретиться с комиссаром Воронцовым?

— Хэ… боюсь, что уже нет, Максим Александрович, — скорбно поджал губы офицер. — Степан Антонович умер.

— Вот оно как… и давно? — неподдельно огорчился я.

Почему-то Воронцов казался мне глыбой, которую никакое время не сломает. Хотя я в последние встречи и замечал, что он сильно сдал. Но вот как-то всё равно не верилось…

— Примерно через полгода после того, как вы сразили Князя Раздора.

— Он ушёл… сам? — внимательно посмотрел я на собеседника.

Тот посверлил меня взглядом, но потом всё же не выдержал и отвёл глаза.

— Я не должен об этом говорить, но, как вы знаете, Степан Антонович всё привык контролировать самостоятельно. Этой привычке он не изменял до последнего. И точку поставил на своих условиях.

— Ясно… — выдохнул я.

Получается, даже несгибаемый старик не видел смысла топтать землю дольше необходимого. Довёл своё дело до конца, посмотрел на сияние победы, да ушёл, оставив потомков наедине с новой эпохой.

Словно бы почуяв, какие мысли зародились в голове, Лисёнок сильнее сжала мою руку. Как будто опасалась, что я собрался отправиться вслед за Воронцовым.

— Тогда, быть может, вы мне ответите, товарищ комиссар? — снова разлепил я губы.

— Конечно, Максим Александрович. Что вы хотели узнать? — охотно откликнулся Самсонов.

— Почему командование скрывало от ликвидаторов, что демоны способны сливаться с человеком, не подавляя, а дополняя сознание носителя?

— Что⁈ Кто вам…

Офицер округлил глаза и поперхнулся, запоздало поняв, что своими же первыми словами подтвердил факт существования этой тайны.

Что ж, одним вопросом меньше. Значит, три года в шкуре Петра Бугрова мне точно не примерещились…