Дядя Инессы так и стоял, потеряв дар речи. Благодаря Гостю, некоторое время назад поселившемуся в его сознании, мрак не являлся препятствием для зрения. Однако сияющие в темноте глаза Бугрова были единственным, за что цеплялся взгляд. Они словно бы приковывали к себе внимание и затягивая в себя само пространство.

А потом вдруг Валентин Борисович ощутил, как на его плечи опускается тяжесть, которую невозможно удержать. Хрипло охнув, он рухнул на пол и распластался на нём, как придавленный тапкой таракан. Нечто незримое прижало его голову, впечатав лбом в пыльный бетон. А рядом, издав похожие звуки, упали и его подчинённые.

Радецкий попробовал воззвать к Гостю. Кажется, настало время скрытой в нём силе явить себя. Вот только с ходу достучаться до сущности не получилось. Она никак не отреагировала. Лишь спустя несколько секунд мужчине удалось различить какое-то невнятное бормотание, звучащее в глубинах разума.

В первые мгновения Валентин Борисович не понял, что слышит. Слова на незнакомом языке не сказали ему ровным счётом ничего. Но потом пугающее осознание снизошло на Радецкого. Тот, кого он воспринимал высшим созданием, о чём-то унизительно молил. Человек не мог постичь смысла этого лепета, но интонации считывал без всякого труда. А Бугров, кажется, не только слышал эти речи, но ещё и понимал…

— Ваши оправдания столь же жалки, как и вы сами! Вы не пробудили во мне ни капли снисхождения! — пророкотал он.

Валентину хотелось закричать: «Да что всё это значит⁈ Какого дьявола происходит⁈» Но голос не слушался. Спазм сковал грудь, начисто лишив не только возможности говорить, но и дышать.

А потом стало ещё хуже…

Откуда-то справа на лицо Валентину брызнуло чем-то горячим. Раздался хруст, а за ним истошный почти животный вопль.

— Замолчи, отребье, или познаешь настоящую боль, — жестко приказал Бугров.

Боец изо всех сил сцепил челюсти, но тоненький скулёж всё равно прорывался из горла.

Радецкий, не имея возможности повернуть голову, до боли скосил глаза. Его подчинённый по-прежнему лежал, уткнувшись физиономией в пол, а на плече у него виднелась жуткая рана. Кусок плоти попросту исчез, словно бы его высверлило гигантской фрезой, оставив идеально круглое отверстие. Из него-то и хлестала ручьём кровь, то заливая, то обнажая обрубок надвое рассечённого сустава.

Потом хруст послышался слева…

Валентин Борисович стал коситься уже в ту сторону, и увидел, как пальцы другого мужчины на прижатых к бетону ладонях медленно проворачиваются, обращаясь ногтями вниз. Затем они делают ещё один оборот. Кожа бедолаги скручивается в жгут, а после лопается, обнажая округлые головки суставов и белесые веревочки разорванных сухожилий. Наполненный страданием нечеловеческий рёв бьёт по перепонкам…

Что творил Бугров с остальными подручными, Радецкий не видел. Но надрывались они так, что аж захлёбывались. И продолжалось это довольно долго, пока не стих последний крик. А потом наступил черёд и самого Валентина…

Когда неведомая сила вздёрнула мужчину вверх, он едва мог от ужаса дышать. А когда светящиеся глаза Петра приблизились к нему, то он ощутил, как по ногам бежит что-то тёплое, пропитывая штанины дорогих брюк.

— П… п… прошу… у… у… моляю… — жалобно простонал Радецкий. — П-позвольте мне ис… ис… исправить…

— Что ты собрался исправлять, червяк⁈ — громыхнул голос Бугрова, вызывая новый приступ дрожи. — Ты со своими шелудивыми псами довёл до самого паршивого исхода, который можно только вообразить! Ты представления не имеешь, как долго я искал подходящую душу… А теперь из-за вас, бесполезных слизней, она от меня ускользнула…

— Я… я найду вам н-новую… только, пож-жалуйста…

— ТЫ⁈ НАЙДЁШЬ⁈ — грянуло столь оглушительное эхо, что Валентин Борисович от страха тоненько взвизгнул, но не услышал собственного голоса. — Данмар и его алые апостолы… ты даже глупее, чем я думал.

— Ес-сли в-вы изложит-те с-суть з-з-затру… днений, то я… я постараюсь сде… сделать всё, что ок-кажется в м-м-моих с-силах, — проскулил Радецкий.

— Ах, так ты желаешь вкусить тяжесть моих речей? — зловеще усмехнулся Бугров. — Что ж, я могу преподнести тебе столь незначительный дар…

Валентин затаил дыхание, когда тела его истерзанных подчинённых вдруг начали сплетаться в какую-то фигуру. Оглушительный хруст и чавканье звучали до тех пор, пока из их трупов не получилось подобие ужасающего трона, вместо подлокотников у которого торчали окровавленные позвоночные столбы с обрывками кожи, а на их вершинах застыли искаженные мученическими гримасами лица.

Бугров опустился на этот престол из мёртвой плоти с таким царственным достоинством, словно на вершину Олимпа. Он посмотрел на Радецкого столь леденяще презрительно, что мужчина ощутил себя жалкой букашкой, замершей перед лицом вечности.

— Своим скудоумием ты обрушил то, что я трепетно выстраивал больше тысячи лет, — изрёк Бугров, отстранённо погружая пальцы в глазницы подлокотников, словно его это успокаивало. — Десятки миров погибли, поскольку не смогли дать мне то, что я искал. И вот, когда я наконец нашёл это, вмешался ты…

— Я н-не знал, молю, простите меня… — залепетал Валентин Борисович. — Если бы я им-мел х-хоть малейшее предс-с-ставление, то…

— Будь у грязи крылья, она бы взмыла к небесам, — пренебрежительно фыркнул Бугров. — Твои оправдания лишь больше раздражают. Но куда сильнее меня распирает ярость оттого, что я застрял в вашем никчёмном убогом мирке. Вы живёте здесь в праздности и неге. Ничто не заставляет вас становиться сильнее. Вы как гусеницы, которые предпочитают лишь вечно обжираться, а не превращаться в бабочек. Пред вами не стоит по-настоящему суровых испытаний, кои сумели бы закалить ваши хлипкие душонки. Но я не хочу тратить здесь ещё несколько сотен лет в ожидании, что затяжная война выносит для меня подходящее вместилище.

— А… есть ли какой-нибудь дру… другой выход? — осторожно произнёс Радецкий, пытаясь нащупать контакт с этой странной сущностью. В принципе, между ними уже завязался диалог. А это само по себе немалое достижение. Особенно на фоне той участи, которая постигла остальных… — М-может есть способ как-то в-вас вы… вызволить?

— Вызволить меня из этой клоаки? Да, такой способ есть… — степенно кивнул Бугров на жутком мясном троне.

— П-пожалуйста, позвольте оказать вам содействие в этом! — взмолился Валентин Борисович. — Просто скажите, что от меня потребуется! Я сделаю всё!

— Что ж, раз уж ты сам вызвался, то как я смею отказать? — полыхнули огнём Преисподней глаза Бугрова.

Радецкий ещё не понял, где допустил ошибку, а по его телу уже поползли миллионы каких-то тончайших невидимых волосков.

— Ч… что ты… что вы делаете⁈ — возопил он и задёргался, пытаясь сбросить с себя напористое нечто, порождающее сводящий с ума зуд.

— Разве ты не вызвался помогать, червь? — расплылось лицо Бугрова в кошмарной ухмылке. — Чтобы покинуть этот мир, мне понадобится принести в жертву всё, что способно дышать. И ты добровольно вызвался на эту роль…

Когда мириады тончайших волосков вонзились в кожу и принялись там извиваться, отделяя её от мышц, Валентин Борисович распахнул рот в беззвучном вопле. Боль оказалась настолько неописуемой и парализующей, что не вышло даже закричать. Его надсадный животный вой вырвался из глотки несколькими мгновениями позже. Однако он ничуть не смог облегчить этой всепоглощающей агонии…

* * *

Дни в больничной палате текли размеренно и однообразно. Я всячески пытался отыскать хоть какое-нибудь несоответствие в окружавшей меня иллюзии, чтобы точно убедиться, что это наваждение. Но хрен там… Всё было слеплено поразительно достоверно и логично.

Я не находил ни единой неувязки или шероховатости, за которую мог бы ухватиться и распутать этот клубок галлюцинаций. Если, конечно, не брать в расчёт тот факт, что меня чествовали, как спасителя, мать его, человечества.

Медперсонал больницы носился со мной, как с хрустальной вазой и сдувал с меня пылинки. Они с поистине ангельским терпением сносили любые мои художества. Недовольство, возмущения, провокации и даже маленький дебош с битьём посуды. Ну как дебош… сложно вообще буянить, когда с постели встать не можешь. Но я очень старался. Правда.

И вот, казалось бы, та самая нестыковка, которую я искал. Все эти мимикрирующие под реальность декорации вели себя в строгом соответствии с моими ожиданиями. Брошенная на пол кружка разбивалась, горячая тарелка обжигала, вода была мокрой, под сколупнутым слоем краски обнаруживался серый бетон стены и так далее. Иными словами, всякое моё действие приводило ровно к тому результату, который мой жизненный опыт предсказывал и предвидел.

И только люди реагировали не так, как я рассчитывал. Казалось бы, отчего создатель этого обмана не заставит симулякров огрызаться, срываться и злиться на меня? Своими выкрутасами я вполне этого заслуживал. Но любые мои выходки неизменно вызывали лишь добрые всепрощающие улыбки. Как будто родственники наблюдали за ненаглядным избалованным ребёнком, которому сходила с рук любая шалость.

Осознав, что подобным образом не продвинусь далеко, я решил сосредоточить усилия на другом аспекте — на собственном теле. Чтобы привести в приличное состояние скрипучую развалюху, чьими глазами я смотрел на мир, придётся сильно попотеть. И именно этим я занимался всё свободное время. А уж его-то у меня было необычайно много.

Помимо бесполезных занятий по реабилитации, на которых меня всего на полчаса приподнимали вместе со спинкой кровати, приучая к весу тела, я втайне от медперсонала всячески пытался вернуть кондиции и остальным мышцам. Сжимал и разжимал пальцы, с пыхтением поднимал над постелью ноги, сгибал колени, отрывал голову от подушки.

Если морок опирается на мои ожидания, то я сыграю по этим правилам. А когда научусь ходить, чтобы покинуть опостылевшую больничную палату, то наверняка найду те самые швы в реальности, которые и докажут, что всё вокруг меня ненастоящее.

Но до того момента придётся немного потерпеть…

— Максим Александрович, вы опять за старое⁈ — разнесся по палате возмущённый возглас. — Снова себя мучаете⁈ Вам же сказал доктор, приучаться к нагрузке по-сте-пен-но! Не более получаса в день! А вы что затеяли? А если сердце не выдержит, а? Об этом вы подумали⁈

— Да я просто лежу, — проворчал я, покосившись на некстати вбежавшую медсестру.

— Ага, а что ж тогда у вас лоб весь в испарине и пульс почти сто пятьдесят? — упёрла она руки в бока.

— Изо всех сил лежу, — невозмутимо парировал я.

— Ох, Максим Александрович, такого непослушного пациента наше отделение ещё не принимало, — покачала головой девушка. — Нас точно всех уволят из-за вас.

Мне хотелось отпустить какой-нибудь комментарий про то, что галлюцинациям вообще об этом беспокоиться не следует, но не стал. А смысл?

Медсестра намотала на ладонь небольшое полотенце и почти нежно промокнула мой чуть вспотевший лоб.

— К вам из комиссариата высокопоставленный посетитель приехал, — поделилась она. — Скоро поднимется вместе с психиатром сюда. Вы уж хотя бы при них ничего такого не делайте, ладно?

Я протяжно вздохнул и закатил глаза, что, естественно, не укрылось от внимания собеседницы. Она неодобрительно покачала головой, но больше ничего говорить не стала.

Тщательно, но всё же подчёркнуто бережно обтерев меня, она буквально в последний момент успела выскочить из палаты. А сразу после этого на пороге показалась троица визитёров. Двое в белых халатах — психиатр, который со мной то и дело болтал о том, почему мне всё здесь кажется бредом, и заведующий отделением нейрофизиологии Алимов. С ним я тоже успел побеседовать, но всего лишь пару раз. Поэтому имени с отчеством пока не запомнил.

Третьим же оказался возрастной, но всё ещё достаточно крепкий мужик, отрастивший себе на щеках старомодные бакенбарды. Выправкой он неуловимо напоминал мне генерал-лейтенанта Щукина. Китель застёгнут на все пуговицы, высокий воротник с вышитыми дубовыми ветвями упирается в подбородок, с правой стороны груди три ряда ведомственных наград, включая боевые, которые вручают за участие в ликвидационных мероприятиях. У меня самого таких было столько, что вешать некуда…

— Здравия желаю, Максим Александрович! Дивизионный комиссар Штаба объединённых сил особого назначения! — представился он, вытягиваясь перед моей кроватью в крест. — Зовут меня Трофим Евсеевич Самсонов. Я уполномочен выразить вам глубочайшую благодарность и засвидетельствовать уважение от лица командования округа и всего личного состава. С возвращением в строй, товарищ старший ликвидатор!

— Вольно, комиссар, — слабо отмахнулся я.

Офицер от моей наглости несколько опешил. Он замер с приоткрытым ртом и явно размышлял, как указать зарвавшемуся бойцу его место. Однако в присутствии врачей закатывать сцену не стал.

Так-так, уже интересней. Это гораздо ближе к нормальной человеческой реакции…

— Максим Александрович, мне доложили, что после выхода из коматозного состояния вы страдаете от определённого рода ментальных проблем, — предпочёл Самсонов сделать вид, будто ничего не было. — Вам кажется, что ваше сознание заперто в некоем иллюзорном измерении. Я верно уловил суть?

— Ну есть такие подозрения, — не стал я отнекиваться.

— И на чём они основываются?

— Э-э-э, уважаемый Трофим Евсеевич, как лечащий врач Максима Александровича, я бы не рекомендовал на него так давить, — влез психиатр.

— Да всё нормально, мне не сложно ответить, — ухмыльнулся я, блуждая отстранённым взглядом по лицам визитёров. — Скажите, комиссар, вы из комитетских?

— Нет, но начинал службу в батальоне зачистки.

— Ну тоже не штабной белоручка. Значит вам не составит труда вообразить, что происходит с черепушкой, когда в неё попадает экспансивная «пятидесятка», — выдал я, пожалуй, в сотый раз свой аргумент. — После такого никто в кровати не очухивался.

— Полностью с вами согласен, Максим Александрович, — ухмыльнулся офицер, — и потому можете представить, как мы удивились, когда разобрали завалы в катакомбах и обнаружили там вас. Дышащим вопреки всему.

— Нет, не могу, — слабо пожал я плечами.

— Вот то-то и оно, — назидательно поднял палец собеседник. — Для тех, кто вызволял вас в тот день из-под земли, ваше пробуждение видится не меньшим чудом.

— Ладно, допустим, — легкомысленно кивнул я. — Вы-то для чего пожаловали?

— Кха… Максим Александрович, вы, вероятно, не совсем осознаёте, персоной какого масштаба стали после победы над Валаккаром. Чтоб было понятней, меня к вам направили лично Генеральный комиссар и Верховный канцлер.

— Им-то до меня какое дело? — со скучающим видом отозвался я.

Самсонов снова нахмурился. Сделать мне офицер ничего не мог, но он, по крайней мере, хотя бы не скрывал, что моё поведение его злит.

— Им есть дело до всего, что поможет удержать страну от распада, — жёстко ответил мне комиссар.

Мои брови красноречиво полезли вверх, и собеседник понял моё удивление без всяких слов.

— Более полутора веков весь наш мир был огромным военным лагерем, — пустился в пояснения офицер. — И потому по всей планете сейчас полным ходом идёт кризис демобилизации. Страшная война кончилась, и теперь только нашей стране предстоит куда-то пристроить одиннадцать миллионов солдат, надобности в которых больше нет. У нас застопорились гигантские промышленные мощности, производившие вооружение. Оборонные программы закрываются, армия и смежные силовые ведомства сокращаются. Мне надо объяснять, какими волнениями это чревато в обществе?

— Нет. Однако я всё равно не понимаю, что от меня нужно, — предельно честно ответил я.

Впервые мне приоткрыли завесу, за которой обнаружилась не воплощённая сказка и всеобщий праздник, а неприятная изнанка победы. И, признаться, именно этот штрих придал галлюцинации гнетущей правдоподобности, коей так не хватало.

Неужели я в самом деле… вернулся назад?

— Я не стану петь вам дифирамбы, Максим Александрович, думаю, и без того успели их наслушаться, — проговорил Самсонов. — Всё, что сейчас прозвучит из моих уст — всего лишь сухие факты. Общий враг исчез, и теперь по всему миру постепенно вспоминают о старых обидах, идеологических разногласиях, территориальных спорах или даже классовом неравенстве. За полтора века войны мы забыли, каково это разрешать социальные конфликты в условиях мирного времени. Печально, но увы. И вот здесь, Максим Александрович, наступает пора выйти на сцену вам. Ведь вы не просто ветеран Комитета. Вы — живое воплощение национальной идеи, которая так нужна не только нашей стране, но и остальным государствам. Ваш образ — напоминание того, какой ценой человечеству досталась победа. Вам предстоит стать символом новой эпохи, который на собственном примере продемонстрирует всему земному шару, что никогда не поздно научиться жить заново. Понимаете меня?

Я набрал в грудь воздуха, чтобы ответить, но тут у комиссара зазвонил мобильник. Он извинился и извлёк из кителя пластиковый прямоугольник телефона, который был далеко не таким технологичным, как в мире Петра Бугрова. Коротко о чём-то переговорив, Самсонов вновь воззрился на меня с какой-то странной предвкушающей улыбкой.

— Кажется, на сегодня наша беседа окончена, — подытожил он. — Я бы хотел, чтоб у нас с вами было побольше времени, но, боюсь, не в моих силах её остановить.

— Кого… её? — тихо спросил я.

Офицер ухмыльнулся ещё шире, и одновременно с этим снаружи палаты зазвучал частый перестук чьих-то каблуков, гулко разносившийся по всему коридору. На медсестёр это совсем не было похоже, поскольку они тут все предпочитали носить обувь на мягкой подошве. Потому и появлялись неожиданно, словно призраки…

С трудом изогнувшись на подушках, я повернул голову к входу, почему-то нисколько не сомневаясь, что невидимый визитёр направляется именно ко мне. А потом на пороге показалась стройная женская фигура с длинными огненно-рыжими волосами. По сравнению с их насыщенным цветом весь остальной мир показался мне тусклой запылившейся фотографией…

Время замерло. Сердце споткнулось и перестало биться. Я увидел её. Три чёртовых года я внушал себе, что потерял её навсегда. Но вот мы снова встретились…

— Лисёнок… — прошептал я одними губами и ощутил, как рушится броня, которую старательно возводил вокруг себя.

Пускай всё это было иллюзией, но именно в то мгновение я впервые за долгое время ощутил в себе желание жить…