Я попытался встать, но не сумел оторвать себя от подушки. Тело как будто весило целую тонну. Попробовал опереться на руки, но не смог ими даже пошевелить. Что за херня тут происходит⁈
— Ой-ёй-ёй, Максим Александрович, вы чего! Успокойтесь, пожалуйста! — закудахтали медсёстры, заметив мои потуги. — Вам нельзя так напрягаться! Нужно пройти постепенный и плавный курс реабилитации!
— Какой, нахрен, реабилитации⁈ — тихо просипел я, беспомощно вошкаясь на больничных простынях. Однако всё, что мне удалось — это повернуть голову вбок да пошевелить пальцами.
— Я за дежурным! — известила одна из сотрудниц, после чего убежала.
Остальные же бросились меня увещевать:
— Максим Александрович, всё хорошо, не волнуйтесь, пожалуйста!
— Не делайте резких движений! Ваши связки сейчас тоненькие, как бумага! Вы можете их повредить!
— Да-да, и для суставов долгая неподвижность не прошла бесследно…
— … а если давление подскочит? А вдруг инсульт? После того, что вы перенесли, вам нужно очень трепетно и бережно к своему здоровью относиться!
— Сердце в первую очередь требуется к нагрузке приучать! Вы же столько пролежали… это не шутки!
Запыхавшись, но так и не приподняв над постелью даже рук, я обессиленно обмяк. Да что там руки — мои голосовые связки едва выдерживали напор проходящего через них воздуха, и могли издавать лишь тихий прерывистый шёпот.
— Что происходит? — слабо произнёс я.
— Вы совсем ничего не помните, да? — сочувственно присела рядом с кроватью молоденькая медсестра. — Оно, наверное, и неудивительно. Всё-таки больше трёх лет в коме провели…
— Девочка, какая кома… я себе мозги вышиб пятидесятым калибром. После такого только фарш со стенок соскребают, — прошелестел я.
— Кхм… ну вы, Максим Александрович, скажете тоже… Впрочем, справедливости ради, нейрохирурги очень долго собирали вас. Почти тридцать операций за один лишь первый год…
Я успел только скептически поморщиться, как вдруг откуда-то сбоку раздался командный окрик:
— Все отошли от пациента!
Медсёстры отпрянули, а чуть позже в поле моего зрения возник молодой человек возраста, приблизительно, Петра Бугрова. Ну, может, лет на пять старше. Врач, судя по всему.
— Невероятно… — выдохнул он, поправляя на переносице круглые очки. — Вы слышите мой голос, Максим Александрович? Кивните, если понимаете меня.
— А просто ответить нельзя, что ли? — недовольно прохрипел я.
— Поразительно! Когнитивные функции сохранены, речевой центр не повреждён, и даже логическое мышление не нарушено! — восхитился врач, пристально всматриваясь мне в глаза.
— А последнее вы по каким признакам установили?
— Ох, Максим Александрович, одна ваша лёгкая язвительность — это уже огромный массив диагностических данных! Но не будем отвлекаться! Так, девочки, мне инструменты нужны! Несите всё сюда!
Когда палата опустела, доктор наклонился ближе и серьёзно поинтересовался:
— Вы сможете описать своё самочувствие?
— Было бы чего описывать… я же ни хрена не могу! Даже руки поднять, — процедил я.
— После того, что вы пережили, это совершенно нормально. Три года комы, знаете ли, бесследно не проходят. Вы сейчас всё равно что младенец. Вам предстоит заново учиться ходить, жевать и даже держать голову. Без шуток…
Заметив, как я пренебрежительно скривил губы и фыркнул, врач осёкся.
— Что такое, Максим Александрович? Вас что-то огорчило? Смею заверить, для вашего состояния динамика чудовищно положительная, а перспективы иначе как прекрасными не назвать! Если честно, мы и не надеялись, что вы когда-нибудь…
— Для галлюцинации ты слишком много болтаешь, — перебил я медика.
Почему-то моя реплика заставила доктора тревожно нахмуриться.
— Всё в порядке, не переживайте. Ваше нынешнее состояние совершенно нормально, — проговорил он и положил ладонь мне на предплечье. — Чувствуете мою руку? Галлюцинации не умеют быть осязаемыми. Вы здесь. Вы с нами. Вокруг — реальность, пускай и не совсем привычная для вас. Но это быстро пройдёт. Постепенно рецепторы перестанут бунтовать, адаптируются к активному состоянию и ощущение неправильности происходящего исчезнет. Ваш мозг сейчас перегружен и дезориентирован. Постреанимационный психоз может подкидывать вам различные сюрпризы. Поэтому если почувствуете что-то странное или необычное, сразу говорите мне.
— Странное и необычное здесь только то, что я могу с кем-то болтать после того, как пустил себе в висок пулю пятидесятого калибра, — попытался повысить я голос, но выдавил из себя всё такой же слабый шелест.
— Вы даже это помните⁈ Фантастика… просто фантастика… Вам удалось избежать ретроградной амнезии… Обычно пациенты после затяжной комы лица родных не узнают, да и своё имя с трудом называют. А вы… какой уникальный случай… Алимов будет в восторге, когда ему сообщат…
Врач прервал свой монолог, который был скорее потоком мыслей вслух, нежели обращением ко мне, поскольку вернулись медсёстры и принесли кучу всевозможных приспособлений. Беседа как-то сама собой угасла и плавно перетекла в подробнейший техосмотр исхудавшей развалюхи, в которой оказалось заперто моё сознание.
Язык не поворачивался назвать это телом.
Ну а как иначе? Надо мной проводили всевозможные бесцеремонные манипуляции, а я даже отбиться не мог! Любая древнеегипетская мумия и то не в пример резвее меня сейчас будет…
Мои ослабевшие конечности крутили и приподнимали, разминали задеревеневшие суставы, кололи иглами в ступни, светили фонариком в глаза, слушали стетоскопом, цепляли какие-то датчики, надевали манжеты. А мне оставалось всё это безропотно терпеть. Только ворчать и мог.
— Феноменально! — изумился доктор. — Глубокие рефлексы и проводимость спинного мозга не нарушены! Периферическая нервная система работает как часы! Кроме того, вы соображаете быстрее, чем большинство из нас в понедельник по утрам! Ваша личность целиком сохранилась! Я… я такого ещё никогда не встречал в своей карьере…
— Вот именно! — проскрипел я. — И что это, если не бред? Валаккар, сучара подлая, заканчивай мне мозги пудрить! Твои гнилые фокусы со мной не прокатят!
Я попробовал обратить взор внутрь своей души. Туда, где обычно сидел высший демон. Но наткнулся лишь на зияющую пустоту. Как бы я не рыскал, а Князя Раздора нигде не было. Он… он… исчез? Что за ерунда… куда он мог подеваться?
— Ах, во-о-от оно как… Вы считаете, что всё это… — врач обвёл палату широким жестом, — является плодом демонического наваждения? Иллюзией и мороком, иначе говоря?
— У меня есть все основания так полагать. Хотя зачем я объясняю это галлюцинации?
— Девочки, возвращайтесь на пост. Вам там есть, чем заняться, — строго приказал мужчина в очках, переключившись на мнущихся рядом медсестёр.
Все они гуськом потянулись к выходу. Кроме одной — той молодой девицы, с которой я успел перекинуться парой фраз. Она шокировала меня тем, что вдруг метнулась к моей постели, схватила мою исхудавшую до состояния палочки от мороженого руку, поднесла к своему лицу и… поцеловала.
— Максим Александрович, я хотела сказать вам спасибо за то, что вы сделали для нас! Для всего мира! — с жаром затараторила она, прижимая к бархатистой щеке тыльную сторону моей ладони. — Вы настоящий герой! Никто не верил, что этот кошмар закончится, но вы… вы подарили нам будущее! Моя дочка сможет жить в мире, где не осталось страха! Я буду благодарить вас до самой смерти! Никогда не забуду вашего подвига! Вы… вы подарили всем нам ощущение безопасности… Не пожалели собственной жизни, лишь бы только у нас… ох, простите…
Под конец своей пламенной речи девушка пустила слезу, смутилась и закрыла лицо рукавом. А там уже и врач опомнился:
— Алевтина, это что ещё за новости⁈ — зашипел он на неё. — Брысь из палаты, пока я Алимова сюда не вызвал! И хватит Максима Александровича дёргать! Ему сейчас любое прикосновение хуже пытки!
Медсестра виновато на меня глянула раскрасневшимися глазами, смешно шмыгнула носом и улыбнулась. А затем исчезла из поля зрения так быстро, что мне показалось, будто её телепортировало.
— Кхм… вы уж извините за это, — поправил очки доктор, явно испытывая неловкость. — В оправдание девочек могу сказать, что ваша личность без преувеличения стала объектом культа. Для миллионов людей вы настоящая легенда. О вашем дне рождения теперь по радио и телевидению объявляют. А уж какие гуляния начинаются на День Избавления! Чтоб вы знали, Максим Александрович, у нас в больнице отдельным указом главврача запретили приём подарков и передач от посетителей, не являющихся родственниками пациентов. Благодаря вам, ага. Потому что вся территория больницы стремительно начала превращаться в филиал склада. Впрочем, нечему тут удивляться. Я, конечно, могу и ошибиться, но вроде как в некоторых конфессиях вас даже причислили к лику святых…
— Пф… вот теперь я точно уверен, что всё это херня постная, — тихо рассмеялся я. — Тупее галлюцинации придумать сложно. Нашли, твою мать, святого…
— Я понимаю ваше смятение, Максим Александрович. Вы последние три года провели в коме, а мир продолжал жить. Возможно, вы ещё не в полной мере осознаёте, какое значение ваш подвиг имеет для человечества. Он ведь действительно изменил историю. Но давайте пока не будем затрагивать такие глобальные вопросы. Хотите, я коротко поведаю о том, что с вами произошло, — с плохо скрытой хитринкой предложил врач. — Как знать, вдруг мне удастся вас переубедить?
— Ничего не собираюсь слушать, — категорично отрезал я.
— М-м-да, задачка. Ну, значит, мне остаётся только поразмышлять вслух, — наигранно развёл руками доктор. — Вы, если не хотите, то не слушайте. Уши заткните, например.
— Я же пошевелиться не мо… а-ах ты, кукла говорящая, вот чё задумал… — недобро прищурился я.
— Я даже не оскорблюсь, потому что на великих людей обижаться не принято, — улыбнулся врач. — А вы, без сомнения, величайший из современников, чьё имя столетиями будет красоваться на табличках улиц и проспектов.
— Кончай мне в уши ссать, я не в жизнь не поверю в этот дешёвый спектакль… После «пятидесятки» в башку никто не выживает, даже носители демонических сущностей.
— По общему правилу, конечно, так оно и есть. Но бывает череда совпадений, которая делает невозможное возможным. Вот чем вы возразите, если я скажу, что пуля, пущенная в висок, прошла через так называемые «немые зоны» мозга, практически не задев участки, отвечающие за жизнеобеспечение? Миллиметровое отклонение в любую сторону, и мы с вами уже бы не беседовали…
— Херня полнейшая! — возмущённо дёрнул я головой. — Ты экспансивный патрон «пятидесятку» в руках держал? Знаешь, сколько в нём пороха? Он и без всякой пули полбашки снесёт. А лепестки всё содержимое черепной коробки взболтают покруче миксера!
— Знаете, Максим Александрович, ваша ситуация — действительно стечение множества счастливых случайностей, — деловито поправил очки на носу врач. — И если это нельзя назвать чудом и свидетельством существования бога, то я уж и не знаю тогда, а что можно? Тем не менее на каждый из ваших аргументов у меня есть вполне земное объяснение. Пороховые газы действительно сильно травмировали вас. Вот, поглядите…
Медик охлопал карманы белого халата, извлёк маленькое зеркальце и повернул его так, чтобы я мог себя видеть. Из отражения на меня посмотрело чужое лицо, которое лишь отдалённо походило на Максима Морозова. Фактически, это был просто череп, обтянутый серо-жёлтой кожей. Тонкой, как пергамент. Глянцевой, блестящей, чрезмерно натянутой и лишённой пор. Правая сторона головы оказалась сплошь покрыта паутиной тончайших шрамиков.
— Над восстановлением вашего облика трудились лучшие пластические хирурги, специалисты с мировым именем! Звёздная сборная, состоящая из элиты международной медицины! — гордо объявил врач, будто сам входил в их число. — А уж за тот срок, что вы провели в коме, следы оперативного вмешательства десять раз успели затянуться.
— Всё равно бред. И внезапно оказавшееся под рукой зеркальце этот вывод лишь подтверждает, — упрямо отозвался я. — Валаккар, врачом надо было женщину делать. Тогда хоть какая-то правдоподобность появилась бы.
— Вообще-то, зеркальце для нейрофизиолога — обычный рабочий инструмент, пусть и несколько старомодный, — невозмутимо пояснил доктор. — Во-первых, с его помощью я иногда проверяю наличие и автономность дыхания. А во-вторых, по тому, как пациент наблюдает за своим отражением, оцениваю симметричность и осознанность его взгляда. Есть ещё пара хитростей, но вам вряд ли будет интересно слушать о них. Как видите, никакого заговора.
— Даже если так, это не объясняет, почему мою башку не разнесло…
— Ну тут мне есть что вам сказать. При попадании пули ей попросту запечатало экспансивную полость фрагментом височной кости. Лепестки не раскрылись и, как я уже ранее упомянул, пуля прошла сквозь немые зоны мозга аналогично простой оболочечной. Плотности среды, я имею в виду ваш мозг, не хватило для создания нужного давления. Инородный предмет пробил идеальный тоннель. Прошёл, как игла через картон. Просто раз! И всё. А часть сосудов оказалась при этом словно бы запаяна. Тут, правда, нет общего мнения среди специалистов, почему так вышло. Одни считают, что пороховые газы, следовавшие за пулей, произвели своеобразную коагуляцию, фактически предотвратив фатальную кровопотерю. Другие, что поспособствовал спазм сосудов вследствие тяжелейшей травмы. Правда, как это водится, скорее всего, где-то посередине.
— Если бы ты был чуточку умнее, демон, то знал, что убивает не столько пуля, сколько гидродинамический удар, расходящийся от неё по тканям, — криво ухмыльнулся я с видом победителя. — Мои мозги должны быть всмятку!
— Ну Максим Александрович… по мне, может, и не скажешь, но я тоже в своё время успел послужить с оружием в руках, — скромно потупил взор доктор. — Сколько раз вам довелось выстрелить из своего пистолета до того как… ну… вы поняли.
Я недовольно запыхтел, не собираясь отвечать на этот вопрос.
— Много, да? — понимающе улыбнулся нейрофизиолог. — Пятидесятый — это очень крупный калибр. Он сильно разогревает металл. От высокой температуры ствол расширяется, да и нарезы забиваются нагаром вперемешку с частичками свинца. Из-за этих факторов пуля перестаёт плотно прилегать к стенкам ствола, и пороховые газы прорываются вперёд неё, отчего та катастрофически теряет в скорости. Вот нечто подобное произошло и в вашем случае, Максим Александрович. Видите, ряд незначительных и маловероятных факторов сошлись в том мгновении, когда вы нажали на курок, и породили чудо. Любое даже самое мельчайшее отклонение хоть в одном из них означало бы для вас смерть. Но вы всё ещё с нами. Всего три года потребовалось вашему мозгу, чтобы выстроить нейронные связи в обход пострадавших областей. Признаться, меня даже пугает, сколь качественно он это сделал…
— И кое-чего ты всё же не учёл, демон, — улыбнулся я с видом гроссмейстера, который ставил шах и мат. — Если я не умер, то и ты всё ещё должен оставаться в моём теле!
— Эм… Максим Александрович, не знаю, обрадую я вас или огорчу, но вы всё-таки перенесли клиническую смерть. Даже две. Первую ещё по дороге в реанимацию, а вторую уже на операционном столе.
Я вдохнул настолько глубоко, насколько вообще умело это ослабевшее тело, и прикрыл веки. Нет, три года в шкуре Петра Бугрова не могли мне почудиться. Слишком уж они были реалистичны и правдоподобны. С другой стороны, то, что сейчас меня окружает, тоже выглядит необычайно натурально. И как же мне понять, где правда, а где ложь?
— Кха… вижу, что наша долгая беседа вымотала вас, Максим Александрович, — по-своему воспринял моё молчание доктор. — Прошу за это прощения. Как специалист, я обязан в первую очередь думать о вашем состоянии здоровья, а не утомлять такими длительными разговорами. В качестве извинения я предлагаю вам решить, когда и как мы сообщим о вашем пробуждении Алисе Георгиевне. Хотите, я попробую убедить заведующего отделением, чтобы он разрешил вам самостоятельно ей позвонить?
— Ч… что? — сипло переспросил я. — Позвонить моей… жене?
— Ну разумеется, — спокойно подтвердил врач. — Вы же не собираетесь оставлять её в неведении? Впрочем, если вам хочется для начала пройти хотя бы первичную реабилитацию, мы могли бы сохранить информацию в тайне. Тут уже всё будет зависеть от вашего слова.
Я почувствовал, как сердце забилось чаще. Если вокруг меня обман, то очень манящий и изысканно жестокий. Такая ловушка, в которую отчаянно хочется шагнуть самому…