— Валентин, драть тебя, Радецкий… Ну охренеть просто, — покачал я окровавленной головой. — Каков же актёр, сука…

— Приму как комплимент, — сдержанно улыбнулся дядя Инессы. — Хотя странно, что тебя это так удивляет. Ведь я давно признался, чем занимаюсь. Талантливый посредник обязан быть хорошим лицедеем. Для меня это не просто полезный навык, а базовая потребность и залог выживания. Не умей я находить подход к людям, то так и жил бы под крылом братца, довольствуясь объедками с его стола.

— Какая ж ты лживая мразь… — сплюнул я.

— Спокойней, Пётр, не надо оскорблений. В конце концов, у меня к тебе нет никакой личной неприязни. И мне бы не хотелось просить мальчиков снова вредить тебе. Они и так перестарались. Но спешу заверить, это полностью их инициатива. Я такого приказа не давал.

— А пуля в грудь — чья инициатива? — исподлобья посмотрел я на Радецкого.

— Уел, здесь отнекиваться не стану, — картинно поднял руки собеседник. — Я действительно хотел тебя устранить. Но не истязать. Однако ты, Пётр, в очередной раз преподнёс мне сюрприз. Такое я уже проигнорировать не смог. Не поделишься, как тебе это удаётся? Признайся, первое покушение ведь тоже было успешным?

— Баш на баш? — хитро прищурился я.

— Ну, Бугров, так злоупотреблять моей симпатией настоящее хамство, — фыркнул Валентин. — Ты не в том положении, чтобы торговаться или выставлять условия. Я же могу попросить мальчиков снова тобой заняться.

— А ты думаешь, я сижу такой красивый, потому что мы с твоими шестёрками из-за футбола спорили? — не остался я в долгу.

— Справедливо, — неожиданно легко согласился Радецкий. — Но ты же понимаешь, что я смогу удовлетворить только самые незначительные твои просьбы. Хоть меня и называют «босс», однако правила игры устанавливаю не я. Надо мной стоят куда более серьёзные силы.

— Ответь, зачем ты в это ввязался? Почему так хочешь убить собственную племянницу? — спросил я, посчитав реакцию собеседника осторожным согласием.

— Что ж… пожалуй, здесь нет большой тайны, — задумчиво поджал губы Валентин. — Возможно, Пётр, ты даже сумеешь меня понять. Скажи мне, кто, по-твоему, основал корпорацию «Оптима-фарм?»

— Роман Радецкий, насколько я знаю.

— Ну да. Именно так принято считать в нашей семье. И всем рассказывают именно эту версию, — грустно усмехнулся дядя Инессы. — Тогда такой вопрос: а где мой брат взял стартовый капитал, чтобы открыть собственное дело, которое с годами выросло в фармацевтического гиганта?

— Судя по подводке, за этим кроется какая-то грязная история? — предположил я.

— Да не то чтобы грязная… Но мне нравится, Пётр, что к своим годам ты научился смотреть на мир без розовых очков. В общем, не буду ходить вокруг да около: на самом деле, это старый наш с Ромой конфликт, о котором последние лет десять я старался не вспоминать. Всё началось очень давно, когда умер наш отец, который владел крупным судостроительным заводом. Та трагедия свалилась на нас в те годы, когда я был слишком молод, наивен и не понимал многих вещей, которые сейчас для меня возведены в ранг истин. Тогда мне хотелось верить, что наивысшая ценность — это семья. И именно поэтому Рома легко смог убедить меня отказаться от притязаний на наследство отца в его пользу. На тот момент это действительно выглядело разумным решением. Ведь кем я был? Сопляком, которому профессора Сорбонны засоряли голову заурядной экономической теорией, практически нежизнеспособной в наших реалиях. А брат уже имел за плечами обширный управленческий опыт — рулил немаленьким филиалом и попутно зарабатывал на поставке энергоносителей.

Радецкий прервался и поморщился. Поднявшись с корточек, он изобразил короткий жест, и ему сразу же поднесли стул, на который мужчина уселся.

— Да, так лучше, — удовлетворённо расправил Валентин полы пиджака. — А то ноги уже затекли. Так на чём я остановился?

— Наследство, — коротко подсказал я.

— Угу… в общем, судостроительный завод целиком и полностью достался Роме. Но он не стал им заниматься, поскольку считал, что существуют более высокомаржинальные сферы. Все производственные мощности и помещения были проданы в тот же год, а на вырученные средства заложен фундамент первых фасовочных лабораторий и складов. Со временем его детище росло и крепло. Появилась сеть собственных дистрибьюторов, открылись исследовательские центры, которые позволяли выпускать оригинальные препараты по своим формулам, а не штамповать дженерики по чужим лицензиям и патентам. Были запущены заводы полного производственного цикла с роботизированными цехами. В общем, дела шли в гору. И теперь самый главный вопрос — а где во всей этой истории я?

— Ну и? — неохотно подыграл я Радецкому, слишком уж увлёкшемуся воспоминаниями.

— А нигде, — развёл он руками. — Брат просто оставил меня за бортом. По его мнению, он всего добился сам, и я не могу претендовать в его корпорации даже на ржавый гвоздь. Разумеется, все слова, посулы и обещания, которыми Рома заваливал меня, убеждая отказаться от отцовского наследства в его пользу, были позабыты. Он даже не подумал выделить мне в «Оптиме» какую-нибудь должность, где я мог бы реализовать себя и работать на наше общее благо. Хотя я просил об этом прямо и, казалось, это бы не слишком сильно его обременило. Но тогда он объяснил, что не хочет, чтобы инвесторы посчитали, будто он делает из своего предприятия очередную семейную лавочку, где кровные узы стоят выше деловых и профессиональных навыков.

— Угу… а потом президентом «Оптимы» вдруг становится Инесса? — предположил я.

— Именно, Пётр, ты прямо схватываешь на лету, — похвалил меня Радецкий. — Ты не подумай, я нисколько не умаляю её заслуг на этом посту. Она действительно очень много трудилась и сражалась за интересы акционеров, практически ничего не имея взамен. Но тем не менее после тех аргументов, которые мне бросал Рома, я всё равно считал себя обманутым.

— Короче, дело в банальной обиде, что ты отказался от капитала, а брат его многократно преумножил и выбился в люди? — грубо подытожил я.

— Умеешь же ты обесценить всё одной фразой, Пётр, — хохотнул Валентин Борисович. — Но если по существу, то мне нечего возразить по твоему заключению. Вернее, мог бы. Но не считаю это уместным. Ты просто не поймёшь меня.

— Странно, а мне казалось, что ты очень даже гордишься своим положением.

— Я? Горжусь? Какая глупость, — поморщился Радецкий. — Где же повод для гордости? Думаешь, я мечтал всю жизнь быть ходячей тенью брата? Чтоб со мной здоровались и вели дела исключительно потому, что за спиной маячила фигура Романа? Сам по себе я никто. У меня нет ни власти, ни реального влияния, ни капитала. Я просто красноречивый посредник, понимаешь? Всё равно что обслуживающий персонал, который умеет красиво распинаться, интерпретировать чужие слова и помогает сглаживать острые углы ультиматумов. Пока крупные игроки договариваются, я довольствуюсь пускай приличными, но всё же чаевыми. И само по себе это не было бы так обидно для меня. Вот только мысль, что я упустил шанс стать кем-то значимым и построить что-то своё, с возрастом грызёт всё невыносимее. Рома вырвал эту возможность у меня, не оставив даже крошек. Хуже того, с годами он забыл, что я сделал для него, отказавшись от притязаний на наследство. Хотя мы могли бы его разделить и начать собственные бизнес-проекты. Но вместо этого я получил лишь роль мальчика на побегушках и ни грамма благодарности в будущем.

— Далеко не факт, что с половиной наследства, ты бы смог создать что-нибудь столь же внушительное, как «Оптима-фарм», — пожал я плечами и тут же зашипел от боли в простреленной руке.

— А вот я считаю иначе, Пётр, — горделиво вздёрнул подбородок Радецкий. — Мне кажется, что с моими коммуникативными навыками я мог бы добиться даже большего. С другой же стороны, не факт, что и Рома, обладая только половиной капитала, добился бы таких успехов.

— И ради своих тухлых амбиций ты собирался убить собственную племянницу? — скорчил я брезгливую мину.

— Не стану оправдываться, скажу лишь, что очень долго не мог решиться на этот шаг.

— Ой, ну обосраться. И что, памятник теперь себе за это хочешь? — сплюнул я.

— А мне-то показалось, Пётр, что между нами установилось взаимопонимание, — осуждающе покачал головой Радецкий.

— Когда кажется, креститься надо. Если хочешь знать, «дядя Валя», я тебя презираю всей душой. Тебе место у кормушки и статус в глазах таких же заносчивых ублюдков дороже чужой жизни. Хотя нет, даже не чужой… родной жизни. Ты, рассказывая мне о своих «страданиях», разъезжаешь на тачке стоимостью выше квартир, в которых живут обычные люди. Но тебе, жадной скотине, этого мало. Ты имеешь то, о чём девяносто процентов населения планеты только мечтает. Но продолжаешь ныть, что недостаточно влиятелен. Ты даже убивать готов ради своего раздутого эго. Так что никакого взаимопонимания между нами нет, не было и быть не может. Ты хуже раковой опухоли, которая всё никак не нажрётся. Зато мне теперь ясно, как демоны нашли подход к тебе. Они всегда выбирают таких ничтожеств. Ты мне омерзителен.

Валентин Борисович выслушал мой спич с каменным лицом, ни разу даже не моргнув.

— Закончил? — сухо осведомился он. — А теперь я скажу. Мне плевать, что ты думаешь обо мне. У каждого своя правда. Я возвращаю то, что считаю своим по праву. И ради восстановления справедливости я готов пойти на многое.

Радецкий поднялся и принялся неспешно расхаживать передо мной.

— Ты судишь, не имея представления о том, куда ввязался. В этой партии ты не видишь даже ближайших пешек, которые стоят у тебя за спиной, не говоря уже обо всем игровом поле. Его масштабы лежат далеко за пределами твоего понимания. Это нас и отличает. Ты не осознаёшь, что существуют силы, победить которые невозможно. Их нельзя запугать, посадить в тюрьму или уничтожить. Можно сколько угодно биться головой об стену, называя это твёрдыми принципами и убеждениями. Но результат от этого не изменится.

Валентин остановился напротив, и я не видел выражения его лица. Но то, какие интонации проскальзывали в его голосе подсказывало, что моя речь ему попала прямиком в воспалённый нерв.

— Разумный человек не станет бросать вызов буре. Вместо этого он будет искать способ, чтобы наполнить ветром собственные паруса, — патетично изрёк он.

— В шторм никто под парусом не ходит, кретин, — не упустил я случая уколоть собеседника. — Именно поэтому ты, оправдывая своё паскудство такими пафосными аналогиями для умственно отсталых, скоро столкнёшься с тем, что мачта сложится, а твоё корыто пойдёт ко дну.

— Не надо грубить мне Пётр… я начинаю из-за этого злиться, — глухо пророкотал Радецкий.

— Ох, сука, напугал! Ну так пристрели меня, — рассмеялся я.

— Нет, Бугров, ты не угадал…

Валентин Борисович согнулся в поясе, уперев ладони в колени и приблизился к моему лицу.

— Пуля в затылок — это слишком просто. И как показала практика — неэффективно. Сначала мои мальчики проверят границы твоей живучести. Сможешь ли ты вернуться с того света, если тебя распилить пополам? А если растворить в кислоте? Сжечь? А что, если обескровить твоё тело и пустить по венам бальзамирующий состав? Я могу придумать множество увлекательных способов. И уж прислушайся к моему доброму совету, Пётр, лучше бы тебе сдохнуть. И я говорю это не потому, что ненавижу тебя. Так действительно будет разумней. В противном случае тобой может заинтересоваться он.

— О ком это ты? — насторожился я.

Взгляд мой сделался настолько цепким и пронзительным, что Радецкий невольно вильнул глазами вниз, не выдержав его.

— Радуйся, что не знаешь. Лучше молись, чтобы никогда о нём не слышать и уж тем более не встречаться, — усмехнулся Валентин Борисович и разогнулся. — Ладно, извини, но мне пора. Рад был побеседовать…

— Никуда ты не уйдёшь, гнида, — осклабился я.

— Что, прости? — округлил глаза дядя Инессы. — Ты, кажется, не совсем понимаешь, Бугров…

— Нет, Радецкий, это ты ни хрена не понимаешь, — резко перебил я его. — Для тебя это всё игра. Всего лишь способ заработать и отхватить кусок пожирнее. А для меня — война. И именно поэтому я буду уничтожать каждую тварь, до которой дотянусь. Если ты что-то знаешь о высшем демоне, тянущем сюда выродков Бездны, то ты мне всё выложишь. Я клянусь тебе. Так и будет…

Похоже, я был достаточно убедителен, поскольку Валентин Борисович поспешно отступил на шаг, затерявшись за пределами светового пятна.

— Глаз с него не спускайте, — нервно приказал он своим шестёркам. — А лучше найдите способ прикончить, да побыстрее!

— Сделаем прямо сейчас, босс! — браво отрапортовали откуда-то из темноты.

Шаги Радецкого стали удаляться. Похоже, он решил слинять.

— Хрен вы угадали, упыри сраные… — прохрипел я и зажмурился так, что аж глаза в мозг вдавило.

Мой внутренний взор устремился вглубь недр души, где Князь Раздора выжидал, прикинувшись чёрной язвой.

«Что ты творишь, смертный?!!» — возопил Валаккар, когда я захватил его в тиски своей воли и принялся давить, будто выжимал тряпку над ведром. — «Остановись! Прекрати! Ты не ведаешь последствий, глупец!!!»

«Заткнись, демон», — мысленно процедил я. — «Если не хочешь делиться своей проклятой силой, значит я её заберу сам…»

И тогда я встряхнул Князя Раздора, будто старую ветошь. Примерно тот же самый приём я провернул в Центральном бюро судмедэкспертизы, когда мы зачищали его с парнями от кадавров. И это снова сработало.

Настоящее цунами первозданного мрака захлестнуло меня и погребло своей неподъёмной толщей…

* * *

Валентин Борисович собрался покинуть тёмный цоколь, где держали Бугрова. Признаться честно, этот человек действовал ему на нервы. Даже будучи связанным и искалеченным он внушал подсознательную опаску, а то и неподдельный страх.

Его взгляд, вызывающая манера поведения, оскорбительная прямота, презрение к боли и смерти… Радецкий никак не мог прочитать Петра или предугадать, о чём он думает. Здесь оказался бессилен в том числе и многолетний опыт ведения переговоров с самыми разными людьми.

Даже зная о том, какие сущности отыскали дорогу в этот мир, Валентин с трудом мог поверить в происходящее. Неужели среди потусторонних Гостей есть настолько могущественные создания, что их даже убить не получается привычными методами? Почему же об этом умалчивали и сами представители высшего вида?

Как-то всё странно…

Впрочем, может Пётр никакой и не бессмертный? Просто нужно чуть больше постараться, чтобы его устранить. Скоро станет ясно…

Радецкий уже сделал шаг за порог, как вдруг позади него раздался какой-то странный звук. Мужчина вздрогнул, резко обернулся и увидел, что Бугров трясётся, запрокинув голову. Глаза его закатились, на лбу и шее взбухли канаты вен, которые стремительно наливались чернотой…

— Что это ещё за ху… — ошарашено выдохнул кто-то из подчинённых Валентина Борисовича, но договорить не успел.

Лампа над пленником вдруг взорвалась, но с таким грохотом, будто рванула ручная граната. Все присутствующие испуганно дёрнулись, и помещение погрузилось во мрак.

Радецкий уже набрал в грудь воздуха, чтобы приказать своим людям стрелять на поражение. Но слова так и застряли у него в горле, потому что в темноте зажглась пара кроваво-красных глаз. Они смотрели на собравшихся с такой злобой и ненавистью, что этот взор жёг хуже раскалённого добела железа.

Валентину Борисовичу сразу же почудилось, словно он тонет в этих багряных омутах. Теряет самообладание и задыхается. Сейчас мужчина не мог даже заставить себя отвести взгляд от этих подвешенных во тьме огоньков. А судя по тому, что подчинённые точно так же замерли, будто кролики перед удавом, они ощущали то же самое…

— Жалкие черви, ваши ничтожные душонки даже не в состоянии вообразить границы моего гнева, — пророкотал сам мрак. — Ваш смрадный страх меня раздражает. Я хочу, чтобы вы ползли и пресмыкались. Я заставлю вас вымаливать пощаду собственной кровью…

* * *

Едва только сила Валаккара закрутила меня в своём водовороте, как мир вокруг преобразился. Я перестал чувствовать собственное тело. Оно точно где-то растворилось, оставив меня дрейфовать в глухом ледяном вакууме. Исчезла боль, ушла злость.

Кажется, я болтался где-то в небытии, но всё же не проваливался в Преисподнюю. Мне казалось, что рядом кто-то есть. Я чувствовал посторонних. Почти слышал голос… или голоса? Чёрт, да я действительно что-то слышу! Обрывки каких-то реплик, причём женских. Это явно не мои похитители беседуют. Может, меня уже нашла Инесса Романовна?

«Срочно…»

«… очнулся?»

«Не может быть…»

«Он приходит в себя! Скорее!»

Я вынырнул из глубокого беспамятства так, словно меня вышибли из него пинком. Распахнул веки и увидел нависающие над собой лица медсестёр, увенчанные накрахмаленными белыми колпаками. Они наблюдали за мной круглыми от изумления глазами, недоверчиво перешёптываясь.

Это что, больничная палата? Значит, меня действительно уже нашли. Интересно, как долго я был в отключке? И что Валаккар сделал с Радецким? Жив ли ещё этот подонок?

— Максим Александрович, вы пришли в себя! — с каким-то благоговейным трепетом проговорила ближайшая дамочка в больничной униформе.

— Ага… похоже на то, — сипло отозвался и удивился, насколько слабым и чужим кажется мне собственный голос.

Чуть запоздало до меня дошло. Подождите-ка… ПОДОЖДИТЕ! Какой ещё Максим Александрович⁈ Откуда они знают моё настоящее имя⁈