Я получил электронное письмо от Пола, молодого мужчины из Арканзаса. В нем он жаловался, что был отчаянно несчастлив по причинам, которые, накладываясь одна на другую, усиливали его чувство отчаяния и безнадежности: ужасный разрыв с родителями, горький конец романтических отношений, чувство глубокой изоляции и стыда. Последние несколько месяцев он посещал психотерапевта в возрасте: тот был ему полезен, но теперь уходил на пенсию. По иронии судьбы, этот психотерапевт направил Пола ко мне, словно я был более молодой и жизнеспособной альтернативой.
Длинное письмо Пола поразило меня своей цепочкой сложносоставных и при этом изящно сконструированных предложений. Оно начиналось так:
Мне 22 года, я – государственный служащий, живу в Арканзасе, и это отнюдь не самые благоприятные предпосылки моей жизни. Излишне говорить, что от моего города до Вашего долгий путь, как с точки зрения географической, так и, я полагаю, культурной, и в обычные времена пропасть эта помешала бы мне отправить данное послание. Однако, поскольку разразившаяся эпидемия «чумы» на неопределенный срок откладывает все личные контакты – между этим южным захолустьем и увенчанными ореолом духовных знаний залов Стэнфордского университета, – я питаю драгоценную надежду на то, что создавшиеся условия поспособствуют мимолетному возрождению письменной переписки.
Читая Ваши работы, я часто ловлю себя на том, что меня трогает не только преданность делу и чуткость, с которыми Вы подходите к каждому своему пациенту, но и универсальность Ваших прозрений. Не раз я проникал далее того, что рассматриваю как «индивидуальное» откровение, полученное в результате единичной встречи с конкретным пациентом, и через несколько дней ощущал, как это возвращает меня в какой‐то, казалось бы, отдаленный аспект моей жизни, подобно комете, завершающей свой полет.
Что за образ! И я признаю, что такая высокая похвала подняла мне настроение. Несколькими строчками позже Пол писал:
Доктор Ялом, мне пришло в голову, что сейчас, когда цивилизация существует в том виде, в каком мы ее знаем, Вы, возможно, проводите консультации по телефону или видео. Если это так, то расстояние между нами можно посчитать более или менее ничтожным, и, невзирая на вероятность того, что у Вас плотный график и, как я могу себе представить, список ожидания длиннее, чем гобелен из Байе[7], с моей стороны было бы не так уж безрассудно лелеять надежду договориться о частной встрече с Вами.
Это и в самом деле не было так уж безрассудно, подумал я с некоторым удовольствием. У меня действительно был лист ожидания на несколько недель – главным образом потому, что, хотя я и планировал лишь одну консультацию в день, это требовало от меня всей выдержки и сосредоточенности, на какие я был способен. Моя идея с разовыми сеансами открыла новые возможности как для меня, так и для тех пациентов, которые никогда не смогли бы позволить себе посещать дорогие сессии еженедельно. Это дало мне возможность соприкоснуться со множеством разных жизней, усилив то, что всегда было приятным аспектом практики. Я с нетерпением ждал своего «экспресс‐визита» в Арканзас и часа, проведенного с Полом и его длинными, витиеватыми фразами.
Утром назначенного дня я допил чашку кофе и медленно направился в свой кабинет. Это было в июле 2020 года, четыре месяца спустя после введения карантина из‐за ковида, восемь месяцев спустя после смерти Мэрилин. Еще чувствовались последние признаки весны: гравийную дорожку украшали лепестки нежных цветов, слетевших с нескольких искривленных абрикосовых деревьев, оставшихся от фруктового сада, когда‐то росшего в нашем дворе. Войдя в дом, я включил термостат и сел за свой стол. Как всегда, рядом с монитором было сложено несколько книг. На столе также были разбросаны листочки с записями, напоминающими о той или иной мною придуманной задумке, количество которых росло по мере того, как моя память становилась все менее надежной. Я отодвинул несколько книг и заметок в сторону, расчистив место, чтобы мне было легче сосредоточиться на экране. И вновь просмотрел электронное письмо Пола, освежая свою память.
Через несколько мгновений появилось его лицо. По моему первому впечатлению это был хрупкий застенчивый молодой человек, который, казалось, почти извинялся за то, что осмелился меня побеспокоить. На его лице промелькнула нежная улыбка. Голос звучал несколько напевно, но речь была уверенной, такой же выверенной и захватывающей, как его письменная проза. Это на первый взгляд. Содержание сеанса, однако, оказалось шокирующим и печальным одновременно.
Пол рассказал мне, что, когда ему исполнилось восемнадцать, его родители, с которыми до того у него были близкие, любящие отношения, узнали, что он гей[8]. Они сразу же порвали с ним отношения, не разговаривали и не поддерживали его финансово или каким‐либо другим образом в течение четырех последующих лет. На общесемейном празднике в прошлом году его отец старался не встречаться с ним взглядом и делал вид, что не замечает. Этот разрыв полностью сокрушил мир Пола. Жестокость и пренебрежение родителей были настолько разительными, что я был удивлен, как он справился с этим, еще и умудрившись закончить колледж и найти работу, чтобы содержать себя.
Слушая, как Пол рассказывает о своей изоляции, о чувстве безнадежности и глубокой убежденности, что он ничего не заслуживает в жизни, я не был уверен в том, что могу предложить ему за этот единственный час в отношении его весьма обширного перечня страданий. При более длительном курсе терапии мы могли бы создать мощный альянс, узнать, откуда взялись эти саморазрушительные мысли, оценить их в свете наших нынешних отношений и вместе поработать над установлением связей и его самооценкой. Казалось вероятным, что многие из этих негативных чувств возникли вследствие ощущения вины или стыда за его сексуальную ориентацию. Исследование разрушительного семейного раскола заняло бы в нашем взаимодействии видное место. Но на такую работу не было времени. Имея всего один час на борьбу с глубоко укоренившимися убеждениями, я постарался по‐другому услышать то, что он говорит, ища более радикальный подход[9].
Снова и снова Пол повторял, в той или иной формулировке, что не заслуживает лучшей доли, чем его жалкая участь: что он растратил интеллект и привилегии, с которыми был рожден, что он просто никчемный человек. Я размышлял, как лучше ответить на это, когда внезапно услышал свой же неожиданный вопрос, вырвавшийся у меня без воли: «Скажите мне, Пол, что вы сейчас пишете?»
Пол застыл, его лицо стало совершенно озадаченным, однако при этом неожиданно оживилось. Он открыл рот, но не смог произнести ни слова, и покачал головой.
Я настаивал: «Позвольте мне спросить еще раз: что вы сейчас пишете, Пол?»
«Вы меня поймали, – сказал он. – Что вы имеете в виду? Я сбит с толку».
«Ваше электронное письмо было необычным. Оно меня поразило. За эти годы я получил бесчисленное количество сообщений от читателей и потенциальных пациентов, но редко мне приходили письма, написанные такой превосходной прозой. Вы, очевидно, очень одаренный человек. Поэтому у меня вопрос: что вы сейчас пишете?»
Он казался встревоженным, но при этом был более внимателен и вовлечен, чем раньше. То, что Пол сказал дальше, прозвучало как извинение.
«Ну я, конечно, вожу ручкой по бумаге на работе. Офисные коммуникации для министерства сельского хозяйства. Чрезвычайно скучно. В этом нет ничего творческого».
«И как долго вы уже на этой работе?»
«Три года. Это позволяет оплачивать счета. Я думаю, это все, чего я заслуживаю в жизни, и все, на что я способен».
«А когда вы не работаете?»
«Я полностью занят двумя проектами: жалею себя и проклинаю бессмысленность существования».
Бессмысленность существования. Я отметил это для себя, равно как и мысль о том, что бесперспективная работа – это все, на что, по его мнению, он был способен. Я решил вернуться к этому при необходимости позже, а пока продолжал настаивать на вопросе о том, что он писал.
«Послушайте вот это, – сказал я и прочитал отрывок из его сообщения. – Вы, Пол, не просто запоминаете инсайты. Вы ощущаете, как они возвращаются к вам „через несколько дней, подобно комете, завершающей свой полет“. Великолепно! Так помогите же мне разобраться в этой загадке: вам дан этот редкий, великолепный талант, который остается неиспользованным. Почему вы не пишете?»
Пол не знал. Энергия, проявившаяся в нем, когда я упомянул о писательстве, никуда не делась, но также была налицо и усталая грусть.
«Наверное, я не воспринимаю себя всерьез. Иногда в моих дневных грезах на короткое время появляются замечательные фразы. И часто я представляю себе первые строчки рассказов и романов. Но они никогда не задерживаются надолго и ни во что не выливаются».
Пол попытался пойти дальше вслед за этой мыслью, но не смог и некоторое время сидел молча. Тогда он перешел к разговору о тех многочисленных вещах, над которыми работал со своим психотерапевтом: о двухлетних отношениях, которые только что закончились, о предстоящем одиночестве[10].
Я отреагировал на каждый из этих предметов его беспокойства как мог, при этом отметив про себя, что ни одна из моих реакций не вызвала у Пола того воодушевления, которое охватило его, когда я упомянул о писательстве. Ближе к концу часа мне захотелось вернуться к этой более благодатной теме с необычным предложением.
«Я очень редко предлагаю пациенту телесериал, – сказал я. – Но настоятельно рекомендую вам посмотреть „Энн“, снятый по роману „Энн из Зеленых Мезонинов“[11]».
«Это ваше назначение, доктор?» – удивленно спросил Пол.
«Будьте ко мне снисходительны, потерпите немного. Я сейчас где‐то на середине его просмотра и очарован необыкновенной юной звездой‐подростком, которая похожа на вас тем, что она тоже говорит восхитительными, тщательно продуманными предложениями…»
Я заметил, что моя рука тянется к чему‐то на столе. Что это? Записка, на которой было нацарапано несколько слов из сериала!
«Вот, я записал эти ее строки несколько дней назад», – продолжил я, удивленный тем, что моя рука нашла именно то, что искал мой разум. И зачитываю Полу: «Люди смеются надо мной, потому что я использую пафосные слова, но это захватывающие, выразительные слова, такие как „зачарованный“ или „блистательный“. Если у вас есть грандиозные идеи, вы должны использовать красочные, говорящие слова, чтобы их выразить, не так ли?»
«Во время просмотра оставшихся серий я буду думать о вас и ваших изящных фразах и предложениях, Пол. Я также настоятельно рекомендую продолжить терапию. Сразу после окончания нашего сегодняшнего сеанса вы получите электронное письмо с контактами нескольких отличных терапевтов, которые работают через Zoom, особенно мне на ум приходит один хороший коллега[12]».
На лице Пола промелькнула та застенчивая улыбка, которую я заметил у него в начале сеанса.
«И я хочу еще раз повторить, что пришло время отнестись к себе серьезно и начать писать. Поверьте мне, человеку, который занимался писательством и чтением большую часть своей жизни. Я могу узнать талант, когда вижу его. Надеюсь, вы прислушаетесь к рекомендациям. Моя цель сейчас – помочь вам избежать глубокого сожаления, которое вы испытаете, если доживете до конца своей жизни, так и не попытавшись стать тем, кем вы могли бы быть».
«Принято, – сказал Пол. – Все четко и понятно».
«И последняя просьба, Пол. Я всерьез прошу об одолжении. Пожалуйста, пришлите мне свое законченное произведение, любое, какое вам самому понравится».
«Я даю вам слово, доктор Ялом. Сделаю».
Много месяцев спустя, размышляя о событиях той беседы с Полом, должно быть, нечто вроде интуиции побудило меня спросить, что он писал. Казалось бы, Пол прямо не заявлял о своем желании это делать. Но то подавленное состояние казалось таким далеким от его исполненного страсти и красок языка, что было ясно: Пол чувствовал себя в ловушке безнадежно обыденной государственной работы, а его дух угасал, хотя он был еще так молод. По моему опыту, когда люди сопротивляются важным побуждениям, порожденным собственной жизненной силой, это часто приводит к подавляющему чувству безнадежности. Когда в глубине души вы знаете, что должны делать то‐то и то‐то в этом мире, но страх, стыд, мнение родителей или финансовая нужда мешают этому, подобное состояние может нанести существенный психологический ущерб.
Во время нашей короткой сессии эти мысли приходили ко мне неосознанно. Спросив о его творчестве, я, скорее, поддался неожиданному импульсу. Возможно, он возник из‐за того, что я сам так долго этим занимался; возможно, я решил последовать ему, потому что формат часовых консультаций заставил меня быть смелее в выборе средств. Как бы то ни было, когда я спросил Пола о писательстве, то мгновенно захватил все его внимание. Он стал более вовлеченным, в нем проявились страсть и желание, которые помогли избавиться от чувства разочарования и беспомощности. Для него, как и для многих других, положительные отзывы о каких‐то присущих ему замечательных качествах были очень важны. После нашего сеанса я с нетерпением ждал от Пола вестей и того, какого прогресса он добьется. И очень надеялся, что моя явная поддержка его писательского таланта выведет Пола из мрачной колеи, в которой он оказался, и поможет ему последовать вослед своим литературным импульсам. И самое главное, я надеялся, что он обратится к рекомендованному мной психотерапевту.
Несколько недель спустя я отправил Полу черновой вариант этой главы и попросил его разрешения на публикацию. Вот ответ:
Признаться, я тронут тем, что Вы превратили нашу сессию в рассказ. Я рад дать Вам свое разрешение на публикацию. В конце концов, это была мечта всей моей жизни – чтобы мир увидел меня, какой я есть!
Я обещал Вам прислать законченный рассказ и очень сожалею, что не могу его прикрепить к этому письму. Однако у меня есть две хорошие новости. Во‐первых, я обнаружил, что доктор Дж., которого вы рекомендовали, отличный психотерапевт и, более того, прекрасный человек. Я чрезвычайно благодарен Вам за то, что дали мне его контакт. Я также благодарен ему за то, что он напомнил мне, какое это прекрасное хобби – игра на пианино. Я не могу сказать, что очень опытный инструменталист, но это неважно – всякий раз, когда мне доводится садиться за клавиши, в голове звучит поддерживающая фраза из пьесы «Как важно быть серьезным» Оскара Уайльда: «Я играю не слишком точно – точно может играть любой, – но зато я играю с удивительной экспрессией».
Во‐вторых, я пишу гораздо больше, чем обычно, а это значит, что, если не впаду в беспрецедентную лень, то смогу отправить вам что‐нибудь в ближайшее время. Я нахожу, что писать так, чтобы вполне дать волю своему внутреннему голосу, могу, только когда нахожусь в определенном состоянии равновесия. Под этим я имею в виду, что, если я когда‐нибудь впаду в депрессию, – а это, боюсь, случается со мной с пугающей регулярностью, – первым тревожным признаком этого почти наверняка будет полная потеря моей способности писать связные предложения. Все мои слова – будто мятежные граждане, а я – оклеветанный король, которого они отчаянно надеются свергнуть. Да, давит тяжестью корона на чело[13], доктор Ялом. А до тех пор я желаю Вам пребывать в добром здравии и хорошем настроении[14].