В последующие недели я много думал о нашем сеансе с Полом. Я был в восторге от того, что нас связывало писательство: меня переполняли радостные чувства, поскольку теперь у другого замечательного писателя могло появиться вдохновение выплеснуть слова на страницу, и за себя приятно – возможно, потому что теперь, когда у меня больше нет Мэрилин, с которой можно было обсудить литературное творчество, беседа с Полом в чем‐то восполнила эту потребность. И все же на нашем сеансе был момент, который привел меня в замешательство не как психотерапевта, а как человека, борющегося со старением. Когда мы заговорили о сериале «Энн» (2017), моя рука потянулась к стикеру, на котором я когда‐то записал несколько реплик героев. Это было действие, совершенное без моего сознательного веления и даже без моего ведома. Кроме того, у меня есть уверенность, что в тот момент я даже не подозревал, что когда‐то написал эту записку, не говоря уже о том, чтобы помнить, что она была где‐то поблизости и ею было бы полезно поделиться с Полом.
В последнее время я внимательно слежу за деятельностью своего мозга, осознавая, что он меняется, в том числе ухудшается моя память. Я испытываю все большую тревогу и стыд, поскольку каждый день приносит все новые напоминания о моей забывчивости. Где мой сотовый телефон? Запер ли я двери? Ой, я оставил плиту включенной на ночь. Я уже смотрел этот фильм или читал эту книгу? Потому что персонажи кажутся смутно знакомыми. И не забыл ли я попросить Еву принести кофе в зернах, когда она в следующий раз придет навестить меня? Я мог бы позвонить ей, но велика вероятность, что она скажет: «Папа, ты просил меня сделать это всего пару часов назад». Это постоянно огорчает и заставляет чувствовать свою немощь и зависимость от других, а также тревогу из‐за ухудшения своего состояния. Тем не менее у меня вошло в привычку пристально наблюдать за этим ухудшением. Я провел много десятилетий, работая с психическими и эмоциональными проблемами своих пациентов, и меня по‐прежнему завораживают мозг и психика человека. Теперь у меня есть возможность понаблюдать за процессом старения изнутри, и я чувствую себя заинтригованным, несмотря на переживаемые страдания и дискомфорт.
Итак, что же происходило с этой рукой и этим листком бумаги? Постепенно в памяти всплыли кое‐какие детали из моей медицинской подготовки в области нейропсихиатрии. Я начал смутно припоминать разницу между эксплицитной и имплицитной памятью. Эксплицитная память задействуется, когда мы заняты такими вещами, как подготовка к экзамену или запоминание фактов и лиц. Она более четкая и интенциональная. Имплицитная память, с другой стороны, не является сознательной. Она связана с чувствами, мышечной памятью и привычными моделями поведения, такими как ориентация в знакомом районе, где вы прожили много лет. Изучение теории музыки, например, опирается на эксплицитную память, в то время как перебирание аккордов на гитаре, на которой вы играли десятилетиями, задействует память имплицитную. Неврологи провели многочисленные исследования этих двух видов памяти, и существуют достаточно весомые доказательства того, что формируются они благодаря отличным друг от друга проводящим путям и находятся в двух совершенно разных областях мозга. С внешней точки зрения это любопытно, это захватывающе. Изнутри… довольно странно, не находите? Я неосознанно вспомнил, что приклеил этот стикер к краю своего стола и моя рука к нему потянулась: имплицитная память проявилась во всей своей красе. В то время как моя эксплицитная память продолжала регрессировать, было приятно знать, что это еще не конец истории.
Было августовское утро, несколько недель спустя после моего 89‐летия. И я воспользовался проверенным способом встряхнуть свою память: стал перечитывать электронное письмо, полученное от Эльзы, сеанс с которой я собирался провести через тридцать минут. Очевидно, в первый раз я недостаточно внимательно прочитал ее сообщение, поскольку был удивлен, обнаружив, что десять лет назад она прошла у меня несколько сеансов терапии. Ой‐ой! Я совершенно не помнил ее, поэтому попытался найти свои старые записи. Если тогда все шло по плану, то должен был быть соблюден четкий протокол, и тогда в картотеке рядом с моей книжной полкой должна лежать аккуратно помеченная папка, заполненная отпечатанными, четко упорядоченными заметками. В течение многих десятилетий после приема пациентов я прогуливался по своему двору, диктуя записи сеансов на маленький микрокассетный магнитофон, который в то время был верхом технологий. Я передавал эти кассеты Би, замечательной секретарше, работавшей у меня много лет, на которую я полностью полагался, и она ловко расшифровывала их, в результате чего получались четкие, аккуратные записи о моих многочисленных пациентах.
Увы, в тот день я обнаружил нечто совсем иное. Папка Эльзы была на месте, но внутри лежала пачка разлинованной желтой блокнотной бумаги, исписанная характерными каракулями. Ох, ну конечно. Десять лет назад Би умерла, и в течение нескольких месяцев после ее смерти я писал свои заметки от руки, пока не начал использовать компьютерную программу для распознавания голоса и преобразования его в текст. Итак, судя по всему, сеансы Эльзы пришлись как раз на эти несколько месяцев. С детства у меня был ужасный почерк, и, став врачом, я получил «законное» оправдание оставить его таким, какой он есть. Мои записи до безобразия неразборчивы. Все, что я узнал, просмотрев их, – это то, что мы с Эльзой провели полдюжины сеансов и что у нее были настолько серьезные семейные трудности, что она была на грани развода. По крайней мере, так мне показалось: я смог разобрать слова «развод», «роман» и «дети». Наиболее четкой оказалась фраза о том, что она ценила мою помощь и просила обнять ее в конце последнего сеанса. И тут, о чудо, я обнаружил распечатанное электронное письмо, которое Эльза отправила после того сеанса; в нем она отмечала, что объятие было важно для нее как противоядие от холодности и жестокости отца и мужа. По крайней мере, у меня появилось с чем работать.
Пока я с тревогой расшифровывал все это, подошло время нашей встречи. На самом деле я уже опаздывал на пять минут, и от Эльзы пришло сообщение о том, что она ждет меня. Затаив дыхание, я отправил приглашение в Zoom и через несколько секунд уже смотрел на лицо женщины лет сорока с высокими скулами, поразительными зелеными глазами и каштановыми волосами, ниспадающими на плечи и не вмещающимися в кадр. В прошлом, если я видел лицо кого‐то из своих бывших коллег или пациентов, меня накрывал поток воспоминаний. Теперь такого не случается. Я совершенно не узнавал ее лицо и не мог вспомнить ни единого момента нашей совместной терапии – ни объятий, ни жестокого мужа, ничего.
Как психотерапевт я стараюсь быть честным в отношении чувств, которые испытываю здесь и сейчас, и призывал к тому же бесчисленное множество своих студентов. Эта честная готовность рассказать пациенту о том, как вы на самом деле воспринимаете ситуацию, и использование этой информации в качестве мощного фактора изменений, который вы и пациент можете исследовать вместе, имеет решающее значение для успешной терапии «здесь и сейчас». Внезапно я столкнулся с огромной проблемой, связанной с этой своей основной профессиональной ценностью: как мне сказать Эльзе, что почти ничего не помню о наших предыдущих сеансах? Ранее она выразила такую благодарность, такие сильные и позитивные чувства по поводу нашей работы, что я испугался, что она будет глубоко уязвлена, узнав, как мало воспоминаний о ней осталось в моей памяти. Я не хотел причинять ей такую боль. Мой разум лихорадочно искал выход. Я мог бы солгать, заверить ее, что хорошо помню наши сеансы, и попытаться добиться своего с помощью блефа. Но такая нечестность казалась мне неприемлемой.
Какой путь выбрать? Я подумал о другом своем профессиональном принципе: что было бы в ее интересах? Неясно. Взволнованный, я выбрал довольно запутанный подход, пытаясь избежать упоминания о том, что не помню ее. Для себя я оправдывал это решение тем, что все еще могу предложить ей нечто ценное. Что могу сосредоточиться на ее текущей ситуации и, насколько возможно, избегать любых упоминаний о наших предыдущих встречах, чтобы не дискредитировать реальную возможность для плодотворной совместной работы в данный момент.
Затем произошла очень странная вещь. Продолжая смотреть на лицо Эльзы, я ощутил сильный прилив теплоты к ней. Мне было не узнать ее, в моей голове не возникло никаких воспоминаний о нашем сеансе. Но я испытывал сильные положительные эмоции, острое желание быть полезным и сильную потребность защитить ее. Хотя я почти не мог вспомнить эксплицитных подробностей моих предыдущих встреч с Эльзой, имплицитные теплые чувства, которые я испытывал к ней, были еще очень живы и хорошо сохранились где‐то в закоулках моей памяти.
Разумеется, я часто испытываю положительные чувства по отношению к своим пациентам, и встречи с ними, как правило, доставляют мне удовольствие. Но эта мощная волна эмоций была совсем иного рода, словно моя эмоциональная система компенсировала недостаток осознанности. Это было неожиданно и на короткое время сбило меня с толку: как странно испытывать такие сильные чувства к человеку, не помня, чем они вызваны!
Эльза, казалось, была рада меня видеть и начала рассказывать, что дела у нее идут неважно и она беспокоится из‐за проблем у своих детей. Я осторожно задал несколько деликатных вопросов, надеясь, что ее ответы пробудят мою память. К сожалению, мой мозг упрямился, и я так ничего и не вспомнил. На мгновение у меня появилось чувство нарастающего беспокойства. Вскоре, однако, я заметил, что любое мое замечание, казалось, успокаивало ее. Было ясно, что наш разговор шел ей на пользу, даже если я не был столь конкретным или проницательным, как когда‐то. Каким‐то образом сама по себе встреча со мной позволила Эльзе немного разрядить напряжение. Увидев такой положительный эффект, я смог распространить его на свой страх оказаться для нее бесполезным. По какой‐то причине – возможно, вследствие той положительной роли, которую я сыграл на более раннем этапе ее жизни, – общение со мной стало для нее чем‐то вроде бальзама. В целом это было не самое подходящее начало для сеанса терапии, но могло сойти за отправную точку.
Эльза начала рассказывать мне о прошедших годах. Когда мы виделись в последний раз, она и ее теперь уже бывший муж, Тед, постоянно ссорились. Эльза была напугана и сбита с толку – это был совсем не тот мужчина, в которого она влюбилась и за которого вышла замуж.
«У него был роман?» – спросил я, вспомнив о своих записях.
Она отвела взгляд, и я пожалел, что сказал это. Что, если произошла ошибка? Между нами все шло хорошо. Неужели я только что все испортил? Что, если меня видят насквозь и вдруг станет явно, что я понятия не имею, кто она такая?
«В то время я так думала, – сказала она, взглядывая на меня с грустной улыбкой. – Честно говоря, до сих пор непонятно. Просто он так сильно изменился, что это казалось вероятным. Может быть».
Ладно, подумал я. Это сошло мне с рук. Больше никаких амбициозных заявлений, имеющих целью доказать, что я ее помню. Просто нужно продолжать присутствовать здесь и сейчас, полностью находясь в происходящем.
«В чем еще, по‐вашему, проявились изменения?»
«В основном в том, что родились дети. К тому времени, когда появился Чарли, наш третий ребенок, Тед словно возненавидел меня. Он использовал любую возможность, чтобы уколоть то тем, то этим. Я действительно подумала, что у него появился кто‐то еще, – в тот момент у нас совсем не было секса. Затем для него открылась отличная возможность получить работу в Бостоне, и я подумала, что переезд прекратит все, что у нас происходило».
«И?»
«Был короткий период, когда все изменилось. Он даже… не знаю, как сказать… Он был…»
«Не торопитесь, Эльза», – сказал я, вновь испытывая желание успокоить ее.
«Он снова начал интересоваться сексом. Поначалу наша близость невероятно возбуждала. Но, чем бы ни была произошедшая в нем перемена, она никуда не делась. То, что казалось близостью, таковой не являлось. Секс стал агрессивным. Не то чтобы насилием, но явно не партнерским. Он был жестким, словно срывал на мне свою злость. И я позволяла ему».
«Мне так жаль, Эльза».
«На самом деле я никому этого не рассказывала».
«Как вы сейчас себя при этом чувствуете?»
«Неловко. Но вам я могу об этом рассказать».
«Хорошо. Все в порядке», – заверил я ее. И снова в выражении ее лица появилось что‐то расслабленное.
«Какое облегчение наконец высказать это вслух», – сказала она, вытирая слезы.
«Как вы сейчас?»
«В конце концов я устала это терпеть и развелась с ним».
«Вы молодец, что позаботились о себе».
«Я снова замужем, за Лоуренсом. Он прекрасный человек, и нам хорошо вместе. Но дети по‐прежнему мечутся между мной и Тедом. Вот почему я связалась с вами. Это полный хаос, и я думаю, что им нужна терапия. Я не знала, к кому еще обратиться».
Ситуация с детьми, которую она описала, действительно была ужасной. Они попеременно были то у Эльзы, то у отца, но это все напоминало минное поле. Тед манипулировал фактом развода и не упускал возможности обвинить Эльзу в тысяче предполагаемых проступков, даже когда они с новой женой обсуждали рождение близнецов. Совместное воспитание было тяжелым и изматывающим занятием; Эльза старалась не ввязываться в эмоциональную войну, сосредоточившись на том, чтобы быть всегда реальной и доступной для своих детей, и пыталась не поддаваться на провокации Теда. Но дети оказались между двух огней, и она видела, насколько они растеряны. Я порекомендовал двух детских психотерапевтов из Бостона для ее детей, уверенный в том, что любой грамотный психотерапевт будет настаивать на изменении пагубных отношений между двумя семьями.
«Спасибо, Ирв. Так приятно снова быть с вами», – сказала Эльза в конце.
В конце сеанса я почувствовал большое облегчение, так как мои опасения по поводу последствий того, что я не помнил наши предыдущие встречи, оказались необоснованными. Но это, скорее, было похоже на удачу, чем на подтверждение того, что для психотерапевта не столь важно помнить истории своих пациентов! Если бы Эльза была кем‐то другим, с иными потребностями или ожиданиями, общение со мной в моем нынешнем состоянии могло бы, скорее, расстроить, чем успокоить ее.
Однако нельзя забывать также о том важном факте, что у психотерапевта много пациентов, в то время как у пациентов только один психотерапевт. Это неустранимое неравенство, которое иногда может быть использовано на благо терапии: мы хотим быть важными в сознании пациента, чтобы наши слова и опыт, которыми мы делимся во время терапии, могли оказать мощное преобразующее воздействие. С другой стороны, представьте себе потенциальный ущерб для человека, который, придавая большое значение одобрению своего психотерапевта, обнаруживает, что о нем полностью забыли.
Я подумал, что в будущем буду готовиться немного тщательнее, обязательно отмечая все предыдущие разговоры, которые у меня были с пациентом. Если я кого‐то не вспомню, то постараюсь усмирить свою гордость и сказать об этом прямо, уповая на то, что быть честным и вдумчиво помогать пациенту справиться с любым его разочарованием – это лучше, чем притворяться, что помню то, чего на самом деле не помню. Я посчитал, что это будет лучшим исходом, чем если бы пациент ужасно расстроился из‐за того, что я его не помню, и либо разозлился на меня (это поддавалось контролю), либо предположил, что это каким‐то образом его вина, что он такой незапоминающийся (потенциально вредоносно).
К счастью для нас обоих, на том сеансе с Эльзой ничего подобного не произошло. Скорее всего, решающую роль в этом сыграли наши явные чувства симпатии друг к другу. Чтобы удовлетворить свое любопытство, «как все закончилось», через пару месяцев после нашего сеанса я попросил Эльзу сообщить мне по электронной почте, как продвигаются дела с детьми. Ее ответ своему стареющему психотерапевту был прекрасен:
Дорогой Ирв!
Я неправильно поняла Вашу просьбу о письме, решив, что Вы хотели назначить еще один сеанс, чтобы обсудить предыдущий. Я посмеиваюсь над собой: очевидно, мое неверное толкование напрямую связано с тем, как тяжело с Вами расставаться. На нашем сеансе я сказала, что беспокойство за своих детей явилось причиной, из‐за которой мы созвонились. Это не вся правда – я подозреваю, что также использовала этот предлог, чтобы восстановить связь с Вами не только ради них, но и для себя.
Я хочу, чтобы у Вас была возможность выйти на пенсию, и понимаю, что возраст и проблемы с памятью затрудняют практику психотерапии. Вы должны знать, что я очень рада тому, что смогла снова встретиться с Вами на нашем виртуальном сеансе, и очень довольна этим опытом, подтверждением чего является в том числе и это электронное письмо.
Несколько месяцев спустя я преодолел свое смущение, связанное с проблемами моей памяти, и отправил Эльзе этот рассказ о нашей встрече, попросив разрешения опубликовать его. Она немедленно откликнулась:
Здравствуйте, Ирв!
Ваше описание нашего сеанса очень точное и понятное. Для меня большая честь, что Вы включили его в свою книгу. Что касается памяти – да, я знала, что Вы не помните всех деталей того, о чем я говорила. Но меня это не беспокоило. Совершенно. Я всегда чувствовала с Вашей стороны огромную заботу, и то, что Вы можете забывать о мелочах, мало что для меня меняет. Знаете, что любопытно? Мне захотелось тщательно исследовать себя, чтобы понять: может, я чувствую себя обиженной, но скрываю это? Но не обнаружила в себе никакого дискомфорта! Когда я думаю о своих невыносимых отношениях с отцом в детстве, который все дотошно проверял и запоминал каждую мелочь, становится понятно, что пробелы в Вашей памяти вкупе с проницательностью и заботой не могут причинить мне боль.
В конечном счете все сложилось прекрасно как для Эльзы, так и для меня. Ее тонкая предупредительность и великодушие по отношению ко мне, безусловно, также послужили этому, доставив истинное удовольствие. Вероятно, самое главное, что эта встреча дала мне новое представление о старении. Если именно огромная теплота и чувство бережной защиты, которые я неожиданно ощутил по отношению к Эльзе, подготовили почву для исцеления, могу ли я, некоторым образом, приписать этот успех своей имплицитной памяти? С одной стороны, некоторые проявления имплицитной памяти вызывают беспокойство – как, например, моя рука непроизвольно потянувшаяся к стикеру, – поскольку они кажутся мне неподвластными. С другой стороны, этот опыт и многочисленные исследования показывают, что имплицитная память гораздо менее подвержена разрушительному воздействию старения и даже деменции, чем эксплицитная. Часто мы забываем лица, имена, слова, но все равно чувствуем глубокую связь с людьми, знаем слова знакомой песни или умеем ездить на велосипеде. Поскольку мои проблемы с потерей памяти продолжаются, возможно, я мог бы научиться немного больше полагаться на свою имплицитную память и относиться к ней не с подозрением, а с облегчением и доверять ее проявлениям, как это произошло в случае с Эльзой.