В последующие недели я часто размышлял о смерти Мэрилин и о своей собственной. Я безмерно боялся ее кончины; это болезненное предчувствие на долгие месяцы лишило меня почти любого удовольствия. Но теперь я с удивлением осознал, что тревога по поводу собственной смерти, та ощутимая тоска, преследовавшая меня на протяжении всей жизни, почти исчезла. Было странно чувствовать себя в значительной степени свободным от страха, который стал таким привычным. Я словно потерял некий знакомый ориентир. Полагаю, что подобная перемена произошла из‐за ее ухода, а также вследствие моего все более преклонного возраста. В восемьдесят восемь почти все мои ближайшие друзья ушли в мир иной. Я чувствовал себя последним сухим листком, цепляющимся за осеннюю ветку. Без Мэрилин пропали те эмоциональные узы, что так сильно привязывали меня к жизни. Разумеется, мои дети по‐прежнему были мне дороги, но все они безраздельно принадлежали своей собственной жизни. Мне доставляло радость видеть их, но в то же время иногда я начинал чувствовать себя обузой. Им будет не хватать меня, как и горстке друзей и студентов. Но, учитывая мой возраст, печаль, которая придет с моей кончиной, уже давно околачивалась неподалеку. Грядущая перемена не виделась такой уж мрачной. Было еще кое‐что, что избавило меня от страха смерти: мне посчастливилось прожить богатую, насыщенную жизнь. У меня практически не осталось незавершенных дел. Конец был близок, но казался гораздо менее пугающим, нежели я ожидал на протяжении многих‐многих лет. Теперь, оказавшись один на один с грядущей смертью, я чувствовал себя спокойно.

В 1980 году вышла в свет книга под названием «Экзистенциальная психотерапия», в которой я собрал воедино множество мыслей о смерти и бренности жизни, о том, как этот аспект человеческого существования влияет на всех нас, и о том, как использовать экзистенциальный подход в работе с пациентами, проходящими терапию. Если говорить коротко, все мы живем в нестабильном мире и сталкиваемся с рядом неизбежных жизненных обстоятельств, которые я классифицирую следующим образом: Смерть (мы можем полноценно жить, только осознавая, что неизбежно умрем), Свобода (мы обладаем неограниченной свободой и в конечном счете несем ответственность за свой собственный жизненный выбор), Изоляция (мы рождаемся в одиночестве и умрем в одиночестве – и все же желаем близости и слияния) и Бессмысленность (мы существуем в запутанном мире, где нет возможности проявиться абсолютному набору ценностей, и все же мы жаждем осмысленной жизни).

Хотя многие клинические подходы к решению этих проблем были основаны на моих собственных наблюдениях, в основе книги лежат работы великих философов, писателей, мудрецов и других людей, немалое время посвятивших размышлениям о смерти и о том, как призрак умирания меняет нашу жизнь. Двадцать пять лет спустя я вновь вернулся к этим темам в книге «Вглядываясь в солнце»[5], где размышлял о том, как преодолеть страх смерти, и снова обращался к мудрости великих мыслителей – от классических греков до современных философов. Очевидно, что эти проблемы занимали центральное место в моем собственном мышлении, и моя работа над ними оказала влияние также на многих психотерапевтов со схожими взглядами.

Моя следующая консультация состоялась с Кристиной, молодым психотерапевтом, которая увлекалась экзистенциальным подходом. Я получил от нее следующее электронное письмо:

Приветствую Вас, доктор Ялом!

Я психиатр, только что окончила ординатуру и открываю свою частную практику в Орегоне. Я Ваша преданная поклонница, особенно Вашего экзистенциального подхода. Несколько недель назад я увидела пост, где Вы сообщили, что теперь проводите супервизорские сессии в Zoom. Я очень хотела бы записаться на нее.

Было понятно, что Кристина неправильно истолковала мою публикацию в интернете, где я использовал термин «консультация», а не «супервизия». Супервизия имеет свое специальное значение в данной области и подразумевает выполнение роли наставника, рассмотрение случаев, с которыми работал психотерапевт, а также постоянную ответственность за психотерапевта и, возможно, за его пациентов. Учитывая экзистенциальный уклон ее профессиональной деятельности, ее интерес к моему супервизированию был понятен, но я писал о совершенно ином, и, кроме того, это предполагало бы гораздо больше, чем я мог предложить.

Я ответил, что буду рад назначить ей часовую консультацию, и предложил на выбор несколько дат. Она сразу же написала мне по электронной почте, сообщив, что благодарна за возможность получить супервизию, и мы договорились о дате и времени. Я отметил, но не стал комментировать ее настойчивое использование термина «супервизия».

При долгосрочной терапии сбор первоначальной информации о пациенте во время первого сеанса дает возможность получить о нем более полное представление. Например, какие аспекты своей жизни пациент считает наиболее важными? О каких вещах он может умалчивать, но тонко намекать, надеясь, что я обращу на них внимание? Каких областей он, по‐видимому, избегает? Но к этому моменту, спустя восемь месяцев после начала моего эксперимента, я понял, что детальное исследование неэффективно при столь ограниченном промежутке времени. Поэтому очень полезным здесь оказалось заблаговременное получение возможно большего количества информации. Примерно за неделю до встречи с Кристиной я написала ей и спросил, какие конкретные вопросы она хотела бы обсудить на нашей часовой консультации. Она ответила, что только что закончила обучение и ей была бы полезна моя «супервизия», поскольку она начинает свою частную практику. И вновь я отметил, что она продолжает употреблять это специфическое, несущее особую профессиональную нагрузку слово. Я не знал, чего ждать от нашего предстоящего сеанса, но подозревал, что у нее могут иметься проблемы в общении на личном, а не на профессиональном уровне.

Мы начали нашу встречу в Zoom, и моим первым впечатлением было то, что она одновременно очень умна и очень хочет высказаться, как будто многое держала в себе и очень ждала этой встречи.

«Спасибо, что согласились встретиться со мной, доктор Ялом», – начала она.

«Зовите меня Ирв, пожалуйста», – сказал я, стремясь как можно быстрее сократить расстояние между мной и моим пациентом.

«Хорошо. Я должна сказать вам, что сейчас не самый лучший период в моей жизни».

«А что сейчас происходит в вашей жизни?»

«Что ж, как я уже упоминала в своем электронном письме, я недавно окончила ординатуру по психиатрии, и у меня непростое начало практики».

«Расскажите мне об этом».

«У меня есть свой офис. Я повесила табличку. Мебель, растения, веб‐сайт? Галочка, галочка, галочка. Все есть. Но у меня нет пациентов, кроме тех немногих, что перешли со мной из ординатуры. Но они не сделают погоды, это точно. И я еще не получила рекомендации от кого‐либо из преподавателей. Ни от кого!»

«Мне жаль это слышать. Безусловно, это должно тревожить. У вас есть какие‐то догадки, почему так?»

«Как ни странно, вы – одна из причин».

«Я?! Как так?»

«Я уже некоторое время называю себя последовательницей доктора Ялома. Я прочитала все ваши книги, многие из них не по одному разу, и считаю себя вашей ученицей. Меня особенно привлекают ваши размышления об экзистенциальных проблемах, о том, как тревога смерти влияет на нас, о том, как все мы вынуждены бороться с тенью смерти и отсутствием смысла в нашей жизни. Преподаватели моего факультета психиатрии часто рассказывали студентам о своих пациентах, проходящих долгосрочную терапию, так что я знакома с десятками планов лечения. Но никто из них никогда не упоминал о работе со страхом смерти. Ни разу. Они игнорируют саму суть терапии!»

Она замолчала, явно ожидая, что я разделю с ней ее раздражение.

«Работа с экзистенциальными проблемами часто вызывает у людей дискомфорт, – сказал я. – В том числе и у психотерапевтов».

«Ну я им часто цитировала вас, но это только их раздражало и усугубляло ситуацию».

Я был ошеломлен. Такое у меня случалось впервые. За все годы моей работы с пациентами я никогда не был причиной их проблем. По крайней мере, до того, как я непосредственно знакомился с ними! Нет ничего необычного в том, что пациенты недовольны своими психотерапевтами, чаще всего потому, что они приписывают нам некие мысли или некое отношение к ним – будто мы плохо думаем о них или они нам безразличны. И у меня, разумеется, были пациенты, которые были недовольны мной по самым разным причинам. Но у меня никогда прежде не было пациента, который так начинал бы наше взаимодействие. Какая‐то часть меня хотела копнуть глубже, узнать больше о том, что она думает о моей работе, возможно, о том, как на меня смотрят ее преподаватели и как я повлиял на нее. Но, как это нередко бывает, это говорило мое собственное эго, а терапия все же была посвящена ей. Так что я сосредоточился на том, как она восприняла это кажущееся неприятие со стороны своих преподавателей.

«Кристина, я понимаю, что вы, скорее всего, чувствовали себя в некоторой изоляции и, возможно, лишенной должного внимания во время вашего обучения».

«Верно. Совершенно верно», – сказала она.

«Скажите мне, какую работу вы проделали над этим в ходе своей личной терапии?»

«Ух ты. Как быстро вы попали прямо в яблочко. У меня никогда не было постоянной терапии».

«В самом деле? Я много писал о том, как важно для каждого будущего психотерапевта проходить свою собственную терапию. Скажите, почему вы этого не сделали?»

«Я знаю, знаю. И я действительно пыталась. Я дважды начинала и дважды бросала. Оба психиатра, к которым я обращалась, были безнадежно пафосными. Первый был невероятно напыщенным. Стены в его кабинете от пола до потолка были заставлены книгами, все с чрезвычайно заумными, многосложными названиями. На одном из сеансов я притворилась, что мне интересна одна из книг, и я спросила его о ней. Он не ответил. Или не смог. Просто не отреагировал. Я подозреваю, что он никогда не открывал ни одну из них. Другой психотерапевт, к которому я обратилась, был явно настроен на колонизацию, и я перестала ходить к нему всего через пару сеансов».

«Колонизацию? Какое любопытное слово. Что вы под этим подразумеваете?»

«О, доктор Ялом, вы знаете. Это ваше слово: вы часто использовали его в книге „Экзистенциальная психотерапия“, которая для меня что‐то вроде Библии!»

Это на мгновение огорошило меня. Я совершенно не помнил, чтобы употреблял это слово. И все же для нее оно казалось таким очевидным – термин, который я часто употреблял и который нес в себе ясный смысл и важность. Как странно, что эта молодая женщина рассказывает мне о моей собственной идее, а я не могу эту идею узнать. На мгновение я почувствовал себя сбитым с толку, беззащитным и ошеломленным. Но решил не идти вслед этим мыслям, не поддаваться этому чувству и использовать наше время, чтобы избавиться от собственного дискомфорта. Я снова сосредоточил свое внимание на ней.

«Мне немного неловко, Кристина, но я не могу припомнить, чтобы использовал это слово. В последнее время у меня есть некоторые проблемы с памятью, и, без сомнения, вы правы. Мне придется поискать. Но позвольте убедиться, что мы с вами на одной волне. Вы хотите сказать, что психотерапевт каким‐то образом вторгнется в вашу психику и завладеет вами?»

«Именно так. Точнее и не скажешь».

«Итак, позвольте мне убедиться, что я все правильно понимаю. Первый терапевт был мошенником, а второй – агрессором. Расскажите мне о других методах психотерапии, которые вы пробовали».

«А это все. Я больше не хотела рисковать. Я горжусь тем, кто я есть, и не хочу, чтобы мной манипулировали».

Манипулировали. Интересный выбор слова. Я принял это к сведению и продолжил:

«Я полагаю, что во время вашей ординатуры для вас это не прошло гладко. Хотя, насколько мне известно, индивидуальная психотерапия является обязательным требованием во всех программах подготовки психиатров. Интересно, склонны ли вы в принципе избегать исследования проблемных областей?»

Она в ужасе покачала головой: «Теперь вы точно меня не понимаете, доктор Ялом. Как вы могли предположить такое после нескольких минут нашей беседы?»

«Это очевидно из ваших электронных писем, которые вы мне прислали. Они еще остались у вас на вашем компьютере?»

«Уверена, что остались».

«Перечитайте их, когда у вас будет возможность. В своем первом письме вы написали, что прочитали мой пост, в котором сообщалось, что я предлагаю сеансы супервизии для психотерапевтов. Но на самом деле я писал, что предлагаю консультации. Мы обменялись еще двумя электронными письмами, и этот паттерн повторился. Я использовал слово „консультация“, в то время как вы упорно употребляли слово „супервизия“. С тех пор как я опубликовал этот свой пост в интернете, я получил несколько сотен запросов на сеансы. И только вы изменили слово „консультация“ на „супервизия“».

«Простите, но я все еще не понимаю…»

«Простите, что выражаюсь столь непрямо. Я пытаюсь донести до вас мысль о том, что за вашим предпочтением супервизии в противовес консультации может стоять нечто весьма значимое. На мой взгляд, консультация подразумевает необходимость в помощи, для чего вам придется рассказать мне о своих собственных серьезных проблемах. Супервизия, наоборот, подразумевает профессиональный надзор, то есть наблюдение за тем, как вы решаете проблемы других людей. Я предполагаю, что ваше нежелание использовать слово „консультация“ объясняется тем, что вам некомфортно раскрываться и смотреть на свои собственные проблемы».

«Да, теперь я ухватила вашу мысль. И вы правы, прямо в яблочко. Я просто понятия не имела, что это настолько очевидно».

«Ну я ведь некоторым образом занимаюсь этой профессией уже какое‐то время. И у меня выработался довольно острый нюх на такие вещи, даже несмотря на то что мои зрение и слух ослабевают».

Разговор ее явно захватил, все внимание было направлено на меня.

«Мне также интересно, не по этой ли причине преподаватели не отправляют к вам пациентов?»

«Потому что что?»

«Возможно, они чувствуют, что вам нужно больше работать над собой, работать так, чтобы вы были более приветливы к потенциальным пациентам».

«Что вы имеете в виду?»

«Ну я думаю, что, когда человеку комфортно с самим собой и он честно осознает свои предубеждения, это имеет решающее значение – и очевидно для пациентов».

«Как это может быть очевидно для пациентов?»

«Какой бы ни была их конкретная проблема, пациенты борются с ней. Они ищут кого‐то, кто, по их мнению, сможет помочь им, – кого‐то достаточно зрелого, чье присутствие успокаивает. Если они почувствуют ваш дискомфорт, они могут ощутить себя не в своей тарелке».

Она несколько мгновений обдумывала эту мысль, затем кивнула. Я надеялся, что она взвешивает идею о личной психотерапии и принимает решение в пользу нее.

Наблюдая за ней, я вдруг понял, что ей нужно самоутверждаться и сопротивляться авторитету – практически как подростку, дающему отпор своим родителям. Я решил расспросить ее об этом, хотя какая‐то часть меня понимала, что я не должен этого делать.

«Позвольте мне еще одно предположение, – добавил я. – Я чувствую, что у вас сложные отношения с неким человеком старше вас. С вашим отцом? Какого рода эти отношения?»

Кристина, казалось, была поражена и колебалась, прежде чем ответить.

«Ого. Я была с вами, пока вы не спросили о моем отце. Это пугает. Я ничего не рассказывала вам о своих родителях. Э-э… Я не знаю, что сказать».

Наблюдая за ее шоком, я понял, что пропустил момент, который мог принести ей наибольшую пользу. Я довольно хорошо разбираюсь в людях, но это действительно, должно быть, было похоже на прорицание, учитывая, что ни ее отец, ни какие‐либо другие отношения до сих пор не упоминались в нашем разговоре. Я мог себе представить, что она чувствовала: пришла на терапию, а вместо этого получила экстрасенсорное предсказание.

«Простите меня, Кристина. Это было ошибкой с моей стороны. Я знал, что захожу слишком далеко, но не мог остановиться. Я просто был твердо уверен, что у вас не сложились отношения с вашим отцом и что опыт общения с ним был весомым фактором вашей глубокой осторожности при общении со своими учителями и психотерапевтами».

Несколько мгновений мы сидели в тишине. В конце концов я сказал: «Кристина, позвольте мне задать вам вопрос, который я часто поднимаю со своими пациентами. Как вы оцениваете наше взаимодействие на этом сеансе?»

«Хм. Во мне целый ворох неприятных ощущений, и я не уверена, что могу в них разобраться. Я чувствую себя как‐то скованно».

«Кажется, я перегрузил вас. Вот что, Кристина, давайте попробуем нечто иное. Хорошо?»

Она озадаченно посмотрела на меня. Я зашел слишком далеко и заставил ее чувствовать себя неловко, снизив вероятность того, что она будет участвовать в нашем совместном процессе с должным доверием и открытостью. Я постарался переключить фокус ее внимания и вернуть к действительности, максимально открыто рассказав о своих мыслях и ошибках:

«Мой вопрос к вам был таков: как вы оцениваете наше взаимодействие на этом сеансе? Я представлю, что вы задали этот вопрос мне, и попытаюсь на него ответить, хорошо? Я думаю, что на нашей встрече мы добились значительного прогресса, немного узнали друг друга и поняли, что у вас есть проблема с открытостью из‐за страха, что другие возьмут верх и каким‐то образом „колонизируют“ вас. Я пошел дальше, высказав свои наблюдения об использовании слова „супервизия“ вместо „консультации“. Это вас несколько потрясло, но, как мне кажется, в полезном смысле. Пока все шло хорошо. Но потом я все испортил своим предположением о вашем отце, в котором на самом деле не было необходимости. Вы уже уловили суть – о том, как ваше избегание влияет на работу в качестве психотерапевта, – но я просто не мог удержаться, чтобы не блеснуть тем, какой я умный, и теперь чувствую себя немного неловко. Хвастовство – моя давняя проблема. Я работал над этим много лет, но периодически оно все равно проявляется. Пожалуйста, простите меня».

«Вы серьезно?»

«Абсолютно. Это действительно то, что происходит у меня в голове. Кристина, вы можете попытаться что‐то ответить на это?»

«Меня немного ошеломило то, что вы только что сказали. Вы хотите честности, тогда вот. Не думаю, что у меня когда‐либо был подобный разговор. Говорить так… действительно говорить то, что я думаю, не беспокоясь о том, что другой человек обидится».

«И все же мы оба живы и здоровы. Мы пережили это. Мы стали ближе и честнее друг с другом. Именно этого я хочу для вас. Важно испытать на себе такую глубокую и честную работу, сначала в качестве клиента, а затем в качестве психотерапевта».

«Да, о необходимости пройти индивидуальную терапию. Честно говоря, я думаю, что я и так в порядке. И я действительно не хочу, чтобы кто‐то копался в моей голове».

«Вам кажется, что это то, что я сейчас делаю с вами – копаюсь в вашей голове?»

«Ну нет. Вы удивили меня: будто забрались ко мне на кухню и что‐то там подлатали. Но не агрессивно».

«И?..»

«У меня такое чувство, что между нами есть связь, что я могу быть откровенной с вами. Особенно после того, как вы признались, что решили щегольнуть передо мной».

Забавно, сколь часто мои оплошности открывают отличные возможности. В очередной раз я убедился, что быть здесь и сейчас, открываться как реальный человек со своими недостатками всегда оказывается наиболее выгодной позицией при проведении терапии – гораздо более выгодной, чем позиция недоступного эксперта.

«Я считаю, что такое открытое общение и есть то, какой должна быть терапия, – сказал я. – Никакой манипуляции. Подумайте об этом с точки зрения ваших пациентов: вы просите их открыться, исследовать свои эмоции и их самые потаенные, темные уголки. Важно, чтобы вы знали на собственном опыте, чего вы от них требуете и что предлагаете, – в идеале это очень прозрачное, честное взаимодействие. Психотерапия, хорошая психотерапия, заключается не в том, чтобы вторгаться в другого человека, а в том, чтобы помочь ему раскрыть себя.

Увы, часы говорят нам, что пора заканчивать. Мне жаль, что мы вынуждены остановиться, но я хочу призвать вас к тому, чтобы далее вы действовали самостоятельно. Как только мы закончим нашу сегодняшнюю сессию, я отправлю по электронной почте несколько имен коллег, которые могли бы хорошо с вами работать, и, думаю, среди них нет колонизаторов. Как вы к этому относитесь?»

«Смешанно. Столько разных чувств. Жутковато. Но я вам доверяю. Я постараюсь это сделать».

«Извините, что не смогу сразу же пополнить вашу практику, – сказал я. – Но это гораздо более важная работа. Вы многое узнаете о себе и, я уверен, в результате станете прекрасным психотерапевтом».

—

В других своих работах я много писал о том, как важно, чтобы сами психотерапевты тоже проходили индивидуальную терапию. Если Кристина действительно является «ученицей Ялома», то, без сомнения, она встречала эти мои мысли. Но знать, что что‐то полезно, и действительно делать это – разные вещи; это может подтвердить каждый, кто когда‐либо пытался избавиться от давно укоренившейся привычки. Особенно если человек с подозрением относится к переменам, например боится, что психотерапевт каким‐то образом будет манипулировать его внутренним миром, что явно ощущала Кристина. Я надеялся, что она все же примет мои наставления всерьез.

Чтобы быть эффективным психотерапевтом, вы должны понимать опыт психотерапии с точки зрения пациента, а также очень хорошо знать себя. Этот последний пункт имеет решающее значение для методики «здесь и сейчас», потому что вам необходимо хорошо осознавать собственные перцепции и собственные предубеждения. Во время сеанса хороший психотерапевт наблюдает за происходящим взаимодействием и тщательно отмечает эмоциональные реакции, которые он испытывает по отношению к пациенту. Если, например, я обнаруживаю, что меня расстраивает уклончивость пациента, как это было у меня с Софией и ее проблемой первых свиданий, мне нужно немедленно осознать, что я испытываю это разочарование, а не погружаться неосознанно в возникающие в связи с этим эмоции, как это обычно бывает. Мое разочарование указывает на наличие чего‐то важного в нашем взаимодействии: в данном случае на то, что отказ Софии открыться был неприятен мне и, как следствие, вероятно, другим, с кем она взаимодействовала. Если у психотерапевта есть «темные пятна» в отношении себя самого, в таком случае его эмоциональные реакции не будут являться надежными индикаторами того, как обычно на что‐то реагируют другие люди, и тогда идея терапии как социального микрокосма окажется несостоятельной.

Представьте, например, что в разгар сеанса пациент долго и пространно жалуется на свою жену и психотерапевт замечает, что ему становится скучно. Это важная информация, которая может указать, в каком направлении следует продолжить плодотворный поиск. Психотерапевт должен доверять собственному восприятию и предположить, что другим будет так же скучно из‐за того, как пациент упорно винит кого‐то другого. В таком случае ему, возможно, следует предложить пациенту взглянуть на то, что произошло на сеансе между ними, что приведет к раскрытию того, как, например, пациент использует жалобы, чтобы выставить себя жертвой в своих отношениях, тем самым отталкивая от себя тех, кто мог бы его выслушать.

Это и есть динамика «здесь и сейчас», когда она работает должным образом. А работает она только в том случае, если психотерапевт осознает свои собственные слабые места. Представьте, что у психотерапевта, описанного выше, за плечами неудачный брак, в крахе которого, как она считает, ее несправедливо обвинили. Если она была травмирована этим опытом или затаила обиду и при этом не проделала работу по выявлению собственных предубеждений, ее способность использовать себя в качестве тонкого эмоционального детектора в терапии будет искажена. Представьте также, что у упомянутого выше пациента на самом деле были очень веские причины жаловаться на свою жену – возможно, она постоянно обесценивала его, нередко вслух жалея, что не вышла замуж за свою школьную любовь, гораздо более успешного мужчину. И психотерапевта может смутить то, что пациент постоянно жалуется на свою жену, и она предположит, что именно это и есть его главная проблема. Но в данном случае психотерапевт может ошибаться. Ее негативная реакция может быть результатом разочарования по поводу собственного развода, который не был ею должным образом проработан.

У всех нас есть неосознанные предубеждения и неврозы, которые могут сделать восприятие менее нейтральным, менее надежным и более чреватым потенциальной возможностью контрпереноса. Очень важно как можно глубже познать себя, как пациента психотерапии, изучив свои недостатки, сильные стороны и темные закоулки. Это лучший из известных мне способов отточить свое восприятие, чтобы обеспечить собственным пациентам наиболее эффективную терапию.

—

Через несколько часов после окончания нашего сеанса мысль, на которой я старался не зацикливаться, снова просочилась в мой разум. Колонизация. Это слово эхом отдавалось в моей голове. Колонизация. Я не помнил, чтобы употреблял это слово. Оно казалось почти чужим, неузнаваемым. И все же Кристина была уверена, что эта концепция принадлежит мне и это то слово, которое я часто использую. Как странно думать, что кто‐то другой может знать мою работу лучше, чем я сам. И все же это неопровержимый признак моего старения. Моя дочь часто лучше меня знает, принимал я лекарства утром или нет. И друзья порой напоминали мне о поездках, которые, по их словам, мы совершали вместе много лет назад, но которые я не могу вспомнить. Возможно, подумал я, меня не должно удивлять, что то же относится и к моему творчеству.

Эта мысль вызвала у меня легкую усмешку, но не утешила. Намереваясь найти это слово, я потянулся к потрепанному экземпляру «Экзистенциальной психотерапии», стоявшему на полке, – тому самому, по которому я бесчисленное количество раз читал лекции. Я открыл книгу, и меня встретили множественные заметки, нацарапанные на полях разноцветными ручками. Некоторые уголки страниц были загнуты; я пролистал их и обнаружил отмеченные отрывки, а также все новые и новые заметки. Я закрыл книгу в легкой панике. Мое решение внезапно показалось мне нелепым. Я был не в том состоянии, чтобы перечитывать свои главные произведения. Я быстро терялся, мои мысли разбегались. Да, иногда мне приходилось брать в руки какую‐нибудь из своих книг, последней из которых был комедийный роман «Лжец на кушетке»[6]. Однако после прочтения пары глав у меня остаются лишь смутные воспоминания о персонажах и сюжетной линии. Это расстраивает! И я успокаиваю себя горько‐сладкой мыслью: «Тот парень, которым я был раньше, действительно хороший писатель, намного лучше, чем я сейчас».

Я поставил книгу обратно на полку. И все же мысль о колонизации не покидала меня, а вместе с ней и беспокойство из‐за того, что моя собственная жизнь, отражаясь во мне, стала неузнаваемой. Я подошел к компьютеру и запустил поиск по своим файлам – с этим я, по крайне мере, мог справиться. Затем просмотрел картотеку с очень старыми заметками. Я даже позвонил одному из своих коллег и спросил, помнит ли он, чтобы я использовал эту концепцию. В конце концов мне удалось найти одно краткое упоминание о колонизации, но не в экзистенциальной психотерапии, а в другой моей книге «Дар психотерапии». Там я упоминал это как одну из нескольких причин, по которым люди могут избегать близости в своей жизни, вслед за чем сразу же предлагал терапию заботы как корректирующий эмоциональный опыт; другими словами, рассматривал колонизацию как частный случай, объясняющий барьер на пути к близости. Я почувствовал волну облегчения. Я не «часто» употреблял это слово. Это не было моей основной концепцией, которую я с тех пор забыл, как следовало из утверждения Кристины. Я еще не настолько стал незнакомцем для самого себя.

Затем возникла другая мысль: каждый читатель моего произведения привнесет свои собственные проблемы во все, что он прочтет. В случае Кристины это был страх того, что психотерапевт или кто‐то другой при близких отношениях каким‐то образом вторгнется в ее жизнь и возьмет над ней верх. Независимо от того, была ли идея колонизации когда‐либо определяющей для меня, она нашла громкий отклик у нее и, таким образом, превратилась из относительно незначительной идеи (для меня) в очень важную (для нее), преобразовавшись в концепцию, которую я, в ее представлении, часто использовал. Дело здесь не в том, как часто я на самом деле эту идею использовал (допускаю, что могу ошибаться: возможно, если бы я все же перечитал «Экзистенциальную психотерапию», то встретил бы множество примеров этой концепции), а в том, что каждый человек обладает исключительно субъективным опытом жизни и, следовательно, чтения. Этот опыт окрашивает наше видение, заставляя нас сосредотачиваться на тех, а не иных вещах и эмоционально по‐разному реагировать на различные явления. Это верно в отношении всех пациентов, с которыми нам приходится иметь дело, и в отношении психотерапевтов тоже. И, возвращаясь к исходной точке, именно из‐за этой субъективной избирательности внимания психотерапевты должны как можно лучше знать свои собственные реакции и предубеждения, и именно поэтому мы непременно должны проходить серьезную индивидуальную терапию. Независимо от того, признал я колонизацию как свою основную идею или нет, ответ, который я дал Кристине, исходил из глубоко укоренившегося теоретического постулата, которого еще не коснулась моя потеря памяти. Я все еще был самим собой, все еще работал в соответствии со своими представлениями о психотерапии. И хотя некоторые из этих часовых сеансов явились для меня некоторого рода потрясением, в конечном счете мой подход снова и снова оправдывал себя, обеспечивая привычный комфорт в работе и подтверждая силу связи между психотерапевтом и пациентом.