За последующие шесть месяцев многое изменилось. В ноябре 2019 года Мэрилин умерла от рака, забрав с собой львиную долю моего интереса к жизни. За несколько месяцев до ее кончины мы начали писать книгу «Вопрос смерти и жизни»[4], в которой чередовали авторство глав, подробно описывая наши переживания и владевшие нами эмоции по мере приближения ее кончины. Мы оба вкладывали всю свою энергию в этот проект, и меня же задача четко формулировать свои идеи удерживала от того, чтобы быть раздавленным истинным масштабом моих страхов и печали.

Но вот пролетели ее последние дни, собрались на похороны семья и друзья, были произнесены величальные речи и пролито много слез. Знаю, что многие близкие друзья пришли почтить ее уход, но я не могу вспомнить ни одного из них. Я оцепенел, ошеломленный и сбитый с толку потерей моей любви, с которой был неразлучен более семидесяти лет. Жизнь без нее казалась немыслимой, заставляла меня жалеть, что не я лежал в могиле вместо нее. Разумеется, это магическое мышление. Но мысль о том, чтобы последовать за ней в пустоту, о том, чтобы покончить со своей жизнью, – или, точнее, о том, чтобы моя жизнь закончилась, – приходила мне в голову часто.

Как я пережил это время? Не могу сказать определенно. Каждое утро в течение четырех последующих месяцев я продолжал писать, работая над разделом нашей книги о моей жизни после ее смерти. Работа над книгой давала мне какую‐то цель, какой‐то повод вставать каждое утро с постели. Это также некоторым образом продлевало мою связь с ней, и я уверен, что сознательно растягивал этот процесс, опасаясь того, что произойдет, когда отправлю окончательные правки издателю.

Вскоре началась пандемия ковида. Я снова начал давать консультации: видеосеансы разнообразили мой день. Они, а также регулярные визиты моей преданной дочери Евы были единственным, что хоть как‐то разбавляло мое одиночество. Она помогла мне пережить многие из самых мрачных дней, вытаскивая меня из постели, когда я заявлял, что меня накрыла депрессия, и водила на долгие прогулки по окрестностям. Я потерял интерес к еде, а она пыталась дать моему телу хоть какие‐то калории, забивая морозилку под завязку мороженым. Ева помогала мне справляться с постоянной потерей памяти, следила за приемом лекарств и назначениями врачей, а также находила фильмы с относительно простыми сюжетами и небольшим количеством персонажей, которые мы могли бы вместе смотреть по вечерам. Я получал от этого некоторое удовольствие, но почти все остальное в жизни потеряло для меня свою привлекательность.

Наконец пришло время отправлять окончательный вариант книги «Вопрос смерти и жизни». Однако паники, которую я ожидал в связи с этим, так и не случилось в полной мере, поскольку мой мозг уже был поглощен другим проектом: разовые консультации становились все более интересными, а помощь другим позволяла мне сосредоточиться на чем‐то помимо себя самого. Кроме того, каждые две недели я выбирал один сеанс, на основе которого мог написать поучительную историю, раскрывающую что‐то необычное и полезное для молодых психотерапевтов. Сеанс с Софией оказался именно таким случаем.

—

В электронном письме она описала себя как одинокого сорокалетнего хирурга‐травматолога, живущего в Шотландии. Годом ранее София эмигрировала из Южной Африки после того, как ее родители погибли в автомобильной катастрофе. Это было все, что я знал, наравне с тем фактом, что у меня будет всего один час, чтобы суметь ей чем‐то помочь.

Мы встретились в Zoom две недели спустя, и ее первые слова, обращенные ко мне, были поразительными: «Я действительно одинока в этом мире, и меня пугает мысль о том, что так и пройдет остаток жизни. У меня нет близких друзей в Шотландии. И меня очень беспокоят мои проблемы в построении постоянных отношений с мужчиной».

«Почему?» – спросил я.

«У меня было много первых свиданий, иногда одно‐два в неделю, но почти никогда не бывает второго. Я отвратительна? Я слишком глупа?»

«Я не думаю, что проблема заключается в чем‐то одном. Я едва знаком с вами, но вы явно умны и, если не рассматривать вас под лупой, выглядите совсем не отвратительно».

На ее лице промелькнула быстрая улыбка.

«Так что давайте разберемся с этим», – продолжил я.

«Я живу в Шотландии уже больше года, и у меня нет никакой социальной жизни».

«Как вы оказались в Шотландии?»

«В Великобритании не хватало врачей, а мне нужно было сменить обстановку. Было слишком тяжело находиться в Южной Африке со всеми этими воспоминаниями о моих родителях».

«А как ваша жизнь протекает сейчас?»

«С профессиональной точки зрения у меня все в порядке. Я получаю удовольствие от работы с пациентами, эффективно действую в кризисных ситуациях. По выходным и вечерами занимаюсь исследованиями, и это тоже приносит мне удовлетворение. Но моя социальная жизнь на нуле».

Я указал ей на то, что она не только недавно переехала в новую страну, но сделала это как раз перед началом глобальной пандемии, что стало серьезным и необычным препятствием для развития каких‐либо социальных связей.

«Для меня это не имеет большого значения. Больницы все еще открыты, так что на работе я весь день провожу с людьми. И мы носим медицинские маски, есть ковид или нет».

«То есть ваш переезд не кажется вам чем‐то значительным?»

«В Южной Африке у меня также было не так уж много друзей».

Я мысленно отметил для себя, что ее проблема выходит за рамки романтических отношений и это может оказаться важным. Затем продолжил знакомство с ее жизнью тем же способом, который успешно применял к бесчисленным пациентам, хотя немного и ускорил его, учитывая обстоятельства. Но почему‐то на каждую мою попытку разговорить ее София умело уклонялась от прямого ответа. Она вроде бы дружелюбно отвечала на каждый вопрос, но, казалось, не хотела исследовать ни один из предложенных мной путей и не собиралась делиться хоть сколько‐нибудь важной личной информацией.

Спустя пятнадцать минут разговора я начал чувствовать, что довольно ощутимо отстранен от нее. Такое часто служит для меня сигналом к тому, чтобы вернуться в «здесь и сейчас». Первый шаг для этого – переключить наше внимание с ее трудностей, связанных с другими людьми в жизни, на изучение того, что происходило между нами в ходе нашего разговора.

«София, – сказал я, – позвольте задать вам вопрос. Как вы расцениваете наше с вами взаимодействие сегодня, на этом сеансе?»

«Я раньше никогда не разговаривала с психотерапевтом. Это мой первый раз».

«Можете рассказать подробнее? Скажите, каково вам разговаривать со мной?»

«Как я уже сказала, у меня не было опыта общения с психотерапевтами. Вы – самый первый. Но я бы сказала, что мы взаимодействуем правильно».

Столкнувшись с очередной реакцией, которая привела к прекращению диалога, а не к его продолжению, я сказал Софии, что испытываю реальные трудности с установлением контакта с ней. И хотел знать, что происходит у нее внутри, и одновременно ощущал неловкость. Казалось, у нее вызывали интерес мои комментарии, но, когда приходила ее очередь отвечать, она оставалась скупой на слова, стараясь совсем немного говорить и раскрывать как можно меньше информации.

Я решил сосредоточиться на ее эмоциях, думая, что ей, возможно, нужны более прямые подсказки. «Как вы относитесь к тем вопросам, которые я задаю, София? Какие эмоции у вас при этом возникают?»

«Мне непонятно, почему вы продолжаете задавать вопросы о том, как у нас с вами дела. Мне кажется, это совершенно не имеет отношения к причине, по которой я к вам обратилась», – сказала София.

«Отнюдь, – сказал я. – Позвольте объяснить, что, по‐моему мнению, происходит. Сначала, пожалуйста, попытайтесь представить нашу сегодняшнюю встречу как социальный микромир того, что происходит с вами в реальном мире».

«Социальный микромир?»

«Я имею в виду, что в значительной степени то, как вы взаимодействуете с другими, прямо сейчас воспроизводится в вашем общении со мной. Насколько я понимаю, вы умная и привлекательная женщина, которая встречается со многими мужчинами на первых свиданиях, но по какой‐то причине никто из них больше никогда с вами не связывается. Вот тайна, которую я пытаюсь помочь вам разгадать. Уверен, что, проанализировав наши отношения – то есть то, как мы с вами взаимодействуем и что переживаем прямо сейчас, – мы сможем найти ответ».

Она, казалось, тщательно обдумала мои слова, затем снова кивнула, но ничего не ответила.

Я наклонился чуть ближе к экрану: «Позвольте мне честно поделиться своей личной реакцией на вас на нашем сеансе».

Ее глаза широко распахнулись в тревожном удивлении, которое почти всегда появляется у пациентов, когда я делаю им такое предложение. Я полагаю, это происходит потому, что большинство из нас никогда не получают по‐настоящему честных отзывов от других. Вместо этого реакции людей неизменно зависят от того типа отношений, которые у них с нами складываются: например, от эмоциональной привязанности в отношениях с близкими партнерами или от статуса в отношениях с коллегами. Но такая честность – один из самых мощных инструментов психотерапевта.

«С самого начала, – сказал я ей, – я изо всех сил старался узнать вас получше, стать к вам ближе. У нас совсем немного времени, поэтому я стремлюсь сделать это как можно быстрее. Вот почему мои вопросы могут казаться довольно интимными. Однако я добился очень незначительного прогресса. Вы кажетесь отстраненной, скованной и, о чем бы я ни спрашивал, практически не делитесь со мной своими личными чувствами. Я чувствую себя в затруднении и хочу помочь вам раскрыться, но в то же время ощущаю неловкость из‐за того, что вынужден так сильно давить на вас. Я ясно выражаюсь?»

«То есть, вы хотите сказать, что эта самая встреча с вами прямо сейчас – это социальный микрокосм?»

«Точно».

«Хм, очень интересный взгляд, – сказала София. – Ладно. Позвольте мне попытаться быть более открытой. Мой ответ на ваш вопрос заключается в том, что я чувствую себя немного взволнованной и немного раздраженной на вас».

«Отлично! И я подозреваю, что то, что происходит в ходе нашего взаимодействия, очень похоже на то, что происходит с вами и другими людьми. Вы согласны со мной?»

«Что меня раздражают другие?»

«Возможно. Когда они пытаются подойти слишком близко».

Она кивнула, явно заинтересованная, и я продолжил:

«А теперь, София, не могли бы вы рискнуть и рассказать мне подробнее о своих чувствах по поводу нашей встречи? Постарайтесь не сдерживать себя».

«Ну раз вы говорите „не сдерживайся“, я и не буду. Вот мой честный ответ. Какая‐то часть меня разочарована тем, что вы постоянно подталкиваете меня к откровенности».

«Вы можете рассказать подробнее?» – спросил я спокойным, приглашающим тоном.

«Конечно. Это начинает раздражать. Вы начинаете меня раздражать! Нет, позвольте мне перефразировать: я раздражена, и, если бы это был обычный разговор, я бы уже давно ушла».

Я кивнул, показывая, что она наткнулась на нечто важное.

«Но я не ушла, потому что… может быть, начинаю понимать, о чем вы говорите. Правда в том, что я не раскрываюсь. Я к этому не привыкла. И мне неудобно это делать. Почему я должна?»

«Вот теперь мы на что‐то выходим, – сказал я. – Думаю, это проливает свет на ваш важный вопрос: почему не бывает вторых свиданий? Представьте себе человека, с которым вы идете на свидание. Весь вечер он пытается узнать о вас побольше, пробует понять, тот ли вы человек, которому он хочет открыть свое сердце. Но каждый раз, как только он пытается узнать вас ближе, вы уклоняетесь от его вопросов. Через пару часов, а возможно, и после пары бокалов, сбитый с толку, он уходит, чувствуя, что, возможно, не так уж вам и интересен и вы не хотите тратить на него свое внимание».

Она медленно кивнула, переваривая услышанное. Я чувствовал, что София пытается осмыслить потенциальные последствия.

«Понимаю, что открыться кому‐то может порождать дискомфорт, – сказал я. – Но вам, вероятно, придется выйти из своей зоны комфорта, если вы хотите, чтобы кто‐то сблизился с вами».

«Хорошо. Это будет нелегко для меня, но я должна попытаться… – Ее голос затих. Очевидно, Софию беспокоило что‐то еще. Через минуту она продолжила: – Значит, это моя вина… все эти мужчины, все эти упущенные возможности?»

«В этом есть ваша доля, – сказал я, – но только доля».

Затем я переключил фокус внимания, понимая, что чрезмерное самобичевание не принесет пользы. Чувство ответственности может быть очень полезным, когда служит вдохновением к переменам, но самобичевание помогает редко.

«Вы что‐то можете сказать о причинах вашего дискомфорта? – спросил я. – Откуда это взялось?»

«Я думаю, это уходит корнями в далекое прошлое. Мои родители были миссионерами и вели довольно замкнутый образ жизни и меня так воспитали».

«То есть?..»

«Их служение было на первом месте. И для них было важно, чтобы я соответствовала всем их требованиям – хорошо училась, хорошо себя вела, отвечала их положению в церкви и обществе».

«Похоже на весьма рестриктивную среду».

«Очень».

«А в эмоциональном плане? Что, если, например, вы были чем‐то расстроены?»

«В моем окружении было не так уж много места для моих проблем».

Наш сеанс длился больше часа, но это время было потрачено не зря. София, судя по всему, осознала, как ее внешнее поведение и внутренние чувства воспроизводятся в нашем общении, и это позволило ей увидеть, что она привносила и чего не привносила в эти многочисленные первые свидания. Это был один из тех многочисленных моментов, когда мне стало грустно из‐за того, что моя карьера психотерапевта, который мог бы предложить своим пациентам долгосрочную терапию, завершена. София была настроена на перемены, а это всегда волнующий момент. Мне бы очень хотелось поработать с ней. Но, увы, как и у Софии, у меня сейчас только «первые свидания» – мои разовые сеансы с пациентами. Она сейчас, полагаю, на пути к решению этой своей проблемы. Для меня же эти «первые свидания» – временное решение неразрешимой и неизбежной проблемы моего старения и участившихся провалов в памяти. Как бы отреагировала моя «пара», придя на вторую встречу только для того, чтобы узнать, что я почти ничего не помню о первой? Скорее всего, они почувствовали бы себя отвергнутыми, как если бы они сами или их проблемы были настолько незначительными, что не заслуживали моего внимания, даже если они заплатили при этом значительную сумму. Это, конечно, не способствовало бы установлению теплых, доверительных отношений, которых требует успешная терапия.

Но Софии, думаю, я был полезен, а это совсем неплохо для одного свидания.

—

Через два месяца после нашего сеанса я отправил ей эту историю и попросил разрешения опубликовать ее, что было в моей практике со всеми пациентами в этой книге. Я получил такой ответ:

Здравствуйте, доктор Ялом!

Было так приятно получить от Вас весточку. Честно говоря, во время нашего сеанса я испытывала такой же дискомфорт, как и Вы, особенно в течение первого получаса, но затем все как‐то выправилось, а в конце я испытала даже некоторое облегчение. Вы настойчиво подталкивали меня, к чему я не привыкла, и это рождало во мне тревогу. Временами ощущалось раздражение и даже злость. Однако наша встреча сослужила мне хорошую службу, и после нее я продолжила размышлять о том, что я вношу и не вношу в мои отношения.

Мы говорили о моих родителях как об источнике проблем, с которыми я сталкиваюсь в своей жизни. С тех пор мне стало понятно, что есть еще одна вещь, которая является для меня сдерживающим фактором. Возможно, вы помните, что я хирург‐травматолог, поэтому часто вижу смерть и имею дело с людьми, столкнувшимися с потерей. Например, несколько недель назад привезли одного бородатого мужчину лет пятидесяти после ужасной аварии на мотоцикле. Мотоциклы – это всегда самые страшные травмы. Я сделала все возможное, но он был в очень плохом состоянии: рваные раны, переломы костей, кровотечение. Какое‐то время все могло пойти по любому сценарию. Когда я пришла к нему в послеоперационную палату, он все еще был без сознания. Женщина, его жена, сидела, держа пациента за руку. Она плакала. Едва войдя в палату, я почувствовала ее страдание. Думаю, что такая эмпатия пугает меня. К кому‐то, кто может уйти в одно мгновение. Как я тогда смогу вынести эту боль? И все же мне слышится внутренний голос (Ваш?), говорящий: для того чтобы жить по‐настоящему, я должна быть готова к риску потери.

Пытаясь получить ответы о своей жизни, я во многом полагаюсь на свои сны, особенно на те ощущения, которые испытываю при пробуждении. После нашего сеанса мне казалось, что ночь будет тревожной. Однако, напротив, я пробудилась от сна с очень теплым, приятным и спокойным чувством. Это был хороший знак, и у меня хватило сил сказать мужчине, который мне интересен, что я хотела бы увидеть его снова. Он признался, что удивлен, но, как он заверил меня, приятно удивлен. В эти выходные мы вместе ужинаем.

Одно замечание об этой встрече, которое имеет решающее значение как для терапии в целом, так и для работы «здесь и сейчас» в частности: несколько раз во время сеанса София отмечала, как некомфортно ей было говорить о том, что происходило между нами. Это не было неожиданностью. В обычной жизни мы редко разговариваем подобным образом. Большинство наших бесед наполнены тем, что терапевты называют контентом: что произошло, как мы отреагировали, что было дальше и так далее. Но в случае с Софией я настаивал на том, чтобы мы говорили о так называемом процессе, то есть о динамике между нами, о паттернах общения и эмоциях, которые, возникая, тем или иным способом потом выражались или избегались. В обычной жизни такой прямой разговор о процессе взаимодействия часто вызывает чувство неловкости и может даже восприниматься как неуважение, возможно, потому что тонкие оттенки нашего поведения исследуются в мельчайших деталях, тем самым возлагая на нас определенную ответственность. Однако здесь, в терапии, этот метод тщательного исследования чрезвычайно полезен.

В случае Софии весь контент, который она представила, – отсутствие друзей как в Шотландии, так и ранее в Южной Африке, череда неудачных свиданий, ее одиночество – был связан с межличностной дистанцией. Изучение нашего процесса – того, как она отклоняла все мои попытки узнать о ней побольше и пообщаться на личном уровне, – выявило динамику, благодаря которой она непреднамеренно работала на описанные ею ранее негативные результаты. Это ясно указывало на то, что для решения проблемы, если София хотела, чтобы люди стали к ней ближе, ей нужно было снять свою защиту и больше открываться.