Существуют такие редкие люди, как Барбара, для которых точно выверенное вмешательство или насыщенная сессия могут обеспечить большую часть того, что им необходимо. Но в основе своей я не являюсь сторонником краткосрочной терапии и хочу со всей ясностью заявить о том, что никоим образом не предлагаю формат единичного сеанса в качестве полноценной формы психотерапии. На самом деле я давно выступаю за значительно более долгосрочную терапию. Почему? На это есть много причин, важнейшая из которых заключается в том, что больше всего я заинтересован помочь человеку по‐настоящему узнать самого себя, а на это требуется время.

Я вижу себя психотерапевтом, занимающимся серьезными проблемами: поиском смысла жизни, самоидентификацией, пониманием побудительных импульсов и поведения. В большинстве случаев эти цели просто не могут быть достигнуты быстро. И все же специалисты в области психического здоровья, особенно в Соединенных Штатах, продолжают стремиться к более краткосрочным моделям терапии. Такое давление вызвано отнюдь не заботой о лучшем результате лечения пациентов, а в значительной степени интересами страховых компаний, которые не хотят платить более чем за восемь или двенадцать сеансов и предпочитают так называемые научно обоснованные модели, такие как когнитивно‐поведенческая терапия. Безусловно, есть проблемы, для решения которых полезны краткосрочные методы лечения, но они зачастую направлены на решение довольно конкретных проблем, с которыми сталкивается пациент: например, попытка бросить курить или устранить такие симптомы, как прокрастинация или избегание. Однако в целом подобные краткосрочные подходы не помогают человеку полностью понять и изменить причины, лежащие в основе этих симптомов. А для многих людей необходимы именно такое более глубокое понимание проблемы и трансформация. Мой следующий пациент – хороший пример этого. Наша кратковременная встреча оказалась весьма насыщенной, но недостаточно долгой для того, чтобы помочь ей справиться со значительными трудностями, с которыми она столкнулась в жизни.

Ее звали Джулия, она была молодой аспиранткой в области экономики. Пациент медленно вошла в мой кабинет, стараясь не встречаться со мной взглядом, и буквально плюхнулась в кресло напротив. На ней были выцветшие синие джинсы, мешковатая футболка Стэнфордского университета, длинные каштановые волосы растрепаны. В середине дня она уже выглядела измученной. Джулия быстро обвела глазами комнату. Одна стена состояла в основном из окон, а другая от пола до потолка была полностью занята полками с книгами по психологии и философии – целая библиотека, которую я собрал за предыдущие шесть десятилетий. Джулия на мгновение уставилась на стену с книгами.

«И вы все их прочитали?» – спросила она.

«Если и прочитал, то большую часть из этого я давно забыл».

Это вызвало у нее легкую улыбку.

«Итак, Джулия, – продолжил я, – из вашего электронного письма мне известно только то, что вы аспирантка и недавно переехали сюда на учебу. Расскажите мне, почему вы пришли ко мне и что мне следует о вас знать».

«Честно говоря, не совсем понимаю, почему я здесь и чего ожидаю от вас или от любого другого психотерапевта, если уж на то пошло. Мне двадцать шесть лет, и более половины из них я провела на терапии. И никто и ничто мне не помогли».

«И все же, несмотря на это, сегодня вы здесь и просите меня о консультации, потому что..?»

«Неделю назад я была в книжном магазине Стэнфорда и просматривала раздел с произведениями преподавателей университета. Мне на глаза попалась одна из ваших книг из‐за броского названия – „Мамочка и смысл жизни“[2]. Я прочитала ее залпом, за один вечер, чего со мной не случалось годами. В основном мне понравилось, особенно та странная история, „Проклятие венгерского кота“».

«Это может быть интересно», – подумал я. Эта история – самая фантастическая из всех, что я когда‐либо писал: психотерапевт влюбляется в женщину, чья семья на протяжении многих поколений страдает от проклятия злого кота, который является во снах их романтических партнеров. В конце концов психотерапевт и кот углубляются в обсуждение философских идей о жизни и смерти за китайской едой навынос. Поэтому кто знает, к чему может привести этот разговор с Джулией?

«Что вас зацепило в этой истории?»

«Я не знаю. Но она задела меня. Боже мой. Может быть, то, что вы так упорно общаетесь с пациентом, невозможным в реальности, – угрюмым говорящим котом. Следующее, что помню, это то, как наступило утро, я взяла трубку и позвонила вам».

«Может, что‐то тронуло вас в ком‐то из персонажей?»

«Я не уверена. Ну, может быть, что‐то резонирует во мне с тем котом, который прожил восемь из своих девяти жизней. Я это понимаю. Да. Я действительно понимаю ситуацию с этим котом».

«Вы хотите сказать, что израсходовали большую часть из своих девяти жизней?»

«Странно слышать, когда вы произносите это, но да, что‐то в таком роде. Кроме того, вы показались мне человеком прямолинейным. Я наслушалась столько всякой ерунды от разного рода консультантов и специалистов по зависимостям, у каждого свои излюбленные стратегии. Я звонила вам неделю назад, и, честно говоря, к сегодняшнему дню мой энтузиазм поугас. Я была близка – „вот настолько“ – она показала большой и указательный пальцы, расставленные всего в нескольких миллиметрах друг от друга, – к тому, чтобы все отменить. Я знаю, что вы ничем не можете мне помочь. Я уже не подлежу восстановлению».

Не подлежу восстановлению. Именно с этого мы с Джулией начали.

Затем она принялась перечислять неимоверно длинную череду врачей, лекарств и госпитализаций. Реабилитационные центры где‐то в природной глуши. Медитационные программы. Иглоукалывание и йога. Иппотерапия. Мне редко приходилось слышать о столь бесконечной череде неудачных терапий и терапевтов. Плюс ко всему ее манера говорить, поведение поверженного и сломленного человека, печальное безразличие, с которым она посмотрела на меня и сказала: «Я не подлежу восстановлению», наводили на мысль, что вскоре и я рискую пополнить их ряды.

У меня был всего один короткий час, чтобы помочь Джулии, иначе мое имя пополнит список ее неудач. Что еще хуже, эта неудача еще больше укрепит ее чувство неисправляемости и, вероятней всего, лишит надежды на какое‐либо улучшение в будущем. Я знал, что должен действовать быстро, но что мог поделать? При других обстоятельствах можно было бы начать с более подробного изучения ее психиатрической истории, расспросов о детстве и углубленного поиска причин зависимостей. Но я был уверен, что это только впустую растратит наши драгоценные минуты и оставит Джулию все в том же состоянии отчаяния. Очевидно, здесь требовалось нечто дерзкое, нечто неожиданное, что завладело бы ее вниманием.

«Знаете, Джулия, – сказал я, – учитывая все, что вам пришлось пережить, всю боль и страдания, которые вы испытали, я потрясен тем, что у вас было так мало психотерапии. Почему вы не заботились о себе лучше?»

Вскинув голову, она пристально посмотрела на меня и спросила: «Эй, вы где витали? Вы меня слушали? Я только что рассказала вам, что психотерапия составляла большую часть моей жизни».

«Я действительно много услышал об администрировании состояния. О выживании в дикой природе. О программах отказа от наркотиков. О медитации и медикаментозном лечении. Но я ни слова не услышал о понимании себя или сострадании к себе и к тому, через что вы прошли. Понимаю, что мое определение психотерапии может показаться немного необычным, но думаю, что нам нужно нацелиться на нечто большее, нежели простое управление состоянием. Я много услышал о том, что вам было приказано делать, но мало о том, что вы думали, чувствовали, о чем мечтали и чего желали. Поэтому я еще раз скажу, Джулия, и, поверьте мне, совершенно серьезно: я абсолютно потрясен тем, как мало у вас было реальной психотерапии».

Она еще больше выпрямилась на стуле и, словно желая доказать, что «не подлежит восстановлению», пустилась в подробное описание физического и сексуального насилия, которому подвергали ее старший двоюродный брат и его приятель, когда она была ребенком. Затем, по ее словам, когда ей было одиннадцать, отец бросил семью ради другой женщины, и Джулия больше никогда его не видела. С началом подросткового возраста она стала употреблять наркотики. Когда Джулия наконец набралась смелости рассказать социальному работнику о сексуальном насилии в детстве и ее двоюродный брат с приятелем оказались в тюрьме, остальные члены семьи перестали с ней разговаривать.

«Джулия, вы рассказываете мне об очень серьезной травме. Слыша это, я отчетливо понимаю, почему вам так трудно в жизни». Я сделал паузу, чтобы дать ей время осознать, что психотерапевт воспринимает ее не как набор ярлыков и категорий, а как своего ближнего.

Когда она подняла глаза, я продолжил: «Кроме того, хочу отметить: то, что вы сделали с теми дерьмовыми картами, что раздала вам судьба, является просто из ряда вон выходящим. Большинство людей это сломало бы, но вы, вы получаете степень доктора философии в Стэнфорде».

Она кивнула: «Да, сломало бы».

В конце сеанса Джулия, казалось, была разочарована, когда я напомнил ей, что больше не веду долгосрочную терапию, а ей это нужно. Я сказал, что чувствую, что она действительно может добиться реального прогресса, и подчеркнул, что для нее важно работать с кем‐то, на кого она могла бы положиться в долгосрочной перспективе, с кем‐то, кто мог бы глубоко вникнуть в суть ее личности, а не просто прописывать лекарства или дать ей некую легкую стабилизацию состояния. Я назвал ей имя доктора Дж., отличного психотерапевта, одного из лучших моих учеников. Я объяснил, что у нее есть опыт как вдумчивой работы в экзистенциальной сфере, так и лечения более острых форм зависимости, что является довольно редким сочетанием. И думал, что она хорошо подойдет Джулии и с ней та могла бы добиться отличного прогресса.

Услышав это, она попыталась казаться непробиваемой и суровой, но мне показалось, что лицо ее все же смягчилось. Поднимаясь со стула, Джулия сказала: «Спасибо, что так внимательно слушали. И спасибо за то, что постарались».

Затем, повернувшись перед тем, как выйти, она добавила: «Но, как я уже говорила, правда в том, что я уже не подлежу восстановлению».

Я не подлежу восстановлению. Как невыносимо грустно. Я никогда раньше не слышал, чтобы кто‐нибудь так говорил. Я думал об этом какое‐то время после того, как она ушла, и мне очень хотелось, чтобы я мог дать ей больше.

Вскоре, однако, я отвлекся на другие дела. Незадолго до сеанса с Джулией я прогулялся к почтовому ящику и вынул из него посылку с книгами в мягкой обложке – изданиями моих мемуаров «Как я стал собой»[3] на нескольких иностранных языках. После ухода Джулии я взял прекрасно напечатанную версию на незнакомом мне языке. Предположил, что на каком‐то из скандинавских: надо будет спросить Мэрилин по возвращении домой. Я начал листать страницы, останавливаясь, чтобы взглянуть на некоторые фотографии. И наткнулся на фотографию себя – трехлетнего, с пухлыми щеками, стоящего на стуле рядом с мамой и сестрой. В тот момент, в студии фотографа, мы все казались счастливыми.

Правда, однако, состояла в том, что у меня было ужасное детство. Мы жили в неблагополучном районе Вашингтона, округ Колумбия, над винным магазином моего отца, в котором мои родители трудились с утра до ночи. Это был «черный» район, но в те времена жесткой сегрегации у меня не было черных друзей. Моя мать ясно дала понять, что, если бы я попытался их завести, они никогда не были бы приняты в нашем доме. А что насчет тех нескольких белых людей в округе? Все они были ярыми антисемитами, осыпавшими меня криками «Жиденыш!» и «Христоубийца!» всякий раз, когда наши пути пересекались. Я почти всегда был предоставлен самому себе, ребенок, чьи родители говорили в основном на идише, в то время как я говорил только по‐английски. У меня постоянно была жажда дружбы, но я так и не обрел ее, особенно после того, как моя старшая сестра Джин покинула дом, уехав в колледж, когда мне было десять лет. Я ел один. Я проводил свои дни в одиночестве. Моим единственным островком спасения была публичная библиотека, а моими единственными спутниками – книги.

Пока я глядел на эту фотографию, меня внезапно поразила мысль о том, что тем не менее мне удалось прожить жизнь, достойную мемуаров, которые, возможно, захотят прочитать люди по всему миру, говорящие на языках, которые я даже не могу определить, не говоря уже о том, чтобы понять.

Я простоял там несколько минут, потрясенный тем, каким нереальным вдруг показался мне мой собственный жизненный путь, когда услышал тихий стук в дверь. Я вышел из задумчивости и не был уверен, кто это мог быть, поскольку Мэрилин теперь редко вставала с дивана в гостиной.

«Входите», – сказал я.

Это была Джулия. Она держала в руке чек. «Извините. Я забыла отдать вам это», – сказала она.

Я поблагодарил ее, и Джулия повернулась, чтобы уйти. Но я, вдруг поддавшись импульсу, позвал ее словами: «Я хотел бы вам кое‐что показать». Пролистав страницы книги, которую держал в руках, я нашел фотографию того полуразрушенного здания, в котором прожил первые четырнадцать лет своей жизни. Оно было обветшалым, с облупившейся краской и двумя хлипкими дверями, заляпанными грязью. Одна вела наверх, в нашу квартиру, другая – в винный магазин. Просто взглянув на него восемьдесят лет спустя, я вспомнил запах сырости и шуршание тараканов, пугавших меня каждую ночь, когда я спал на диване в гостиной.

Когда Джулия уставилась на фотографию, я сказал: «Это дверь в мой дом. Это то, откуда я родом». Мне хотелось сказать больше. Я намеревался сказать: «Если я смог выбраться из этой конуры, то и ты сможешь выбраться из своего прошлого». Вместо этого меня внезапно захлестнули эмоции. Возможно, это было связано с тем, что в тот момент прикосновение к собственной детской боли показалось невыносимым, когда Мэрилин была так больна, и мои собственные силы также слабели. А может быть, я оплакивал ту травму, что перенесла Джулия, и ту тяжелую борьбу, что ей предстояла. Однако одно я знал наверняка: если произнесу еще хоть слово, наружу вырвутся рыдания. И что мы тогда получим в итоге? Старика в слезах и молодую женщину, не подлежащую восстановлению.

Я думаю, она почувствовала это и ничего не сказала. Джулия долго смотрела на фотографию, затем одними губами произнесла «спасибо» и вышла из моего кабинета.

Я сомневался, что когда‐нибудь снова услышу о Джулии, но в то же время у меня было чувство, что этот последний разговор, когда я показал ей эту картинку моего ужасающего начала, возможно, что‐то изменил в ее жизни.

—

На следующий день она позвонила и попросила провести с ней еще один сеанс. Разумеется, в моих планах было проводить с пациентами только одину консультацию. Но я чувствовал, что Джулия и подробности нашего сеанса смогут сохраниться в моей памяти в течение нескольких дней, а ее ситуация казалась настолько тяжелой, что я согласился. К тому же, если честно, меня разбирало любопытство. Я провел нетрадиционное вмешательство и хотел посмотреть, чем это закончится. Да, даже в таком преклонном возрасте я все еще интересуюсь своей работой и пациентами. Что на них действует? Что помогает им измениться? И как я сам могу стать лучше как психотерапевт? Извечные вопросы в моей профессиональной области, по‐прежнему волнующие меня.

Когда мы встретились позднее на неделе, она начала с того, что спросила, не хотел бы я поработать с ней хотя бы короткое время. Мне пришлось повторить, что я слишком стар, а моя память слишком ненадежна. Джулия начала задавать вопросы о том, какой я представляю себе ее терапию у доктора Дж. Что бы они делали, как бы работали вместе? Я сказал, что не был уверен. На мой взгляд, любое взаимодействие между психотерапевтом и пациентом уникально. Сказал, что, надеюсь, у них сложатся подлинные, искренние отношения, в которых Джулия сможет учиться и расти. Я надеялся, что это станет тем безопасным местом, в котором Джулия сможет проанализировать некоторые из своих мрачных периодов без того, чтобы они подавляли ее. Я надеялся, что эти ужасные переживания ее юности смогут трансформироваться и стать просто частью жизни, а не ее определяющими факторами. Я надеялся, что она научится видеть свои сильные стороны, увидит, как во многом она преуспела, несмотря на страшный опыт пережитого насилия и ужасные проступки тех, кто должен был растить и защищать ее. Я надеялся, что она научится любить себя и, возможно, позволит другим подарить ей ту любовь, которой она так заслуживает.

Она внимала мне, прислушиваясь к каждому моему слову. Затем сказала: «Я заметила, что вы не упомянули о наркотиках или выпивке».

«Очевидно, что это важно. И одна из причин, по которой я рекомендую доктора Дж., заключается в том, что у нее большой опыт в работе с зависимостями, а также в изучении более глубоких проблем, связанных с травмами и их влиянием. Эти проблемы тесно связаны между собой, но по многим причинам подходы к работе с ними отличаются. Я верю, что она сможет помочь вам разобраться как в том, так и в другом».

Мои ответы, казалось, удовлетворили ее, и по истечении часа Джулия заверила меня, что позвонит доктору Дж.

Как Джулия отнеслась к тому, что я показал ей фотографию дома, где прошло мое детство? К моему вмешательству, изменившему ее жизнь? Об этом она не сказала ни слова. Возможно, для нее это было не важно. А может быть, она просто была добра к пожилому человеку, которого переполняли эмоции.

Все это еще раз напомнило мне о суровой реальности. Гениальность психотерапевта редко что‐то меняет. Наши искусные интерпретации? Смелые вмешательства, вызывающие у нас всплеск адреналина и самоудовлетворения? Внезапно пришедшее понимание, кажущееся озарением свыше? Обычно пациенты этого не замечают. Однако почти всегда важны качество взаимоотношений, эмпатия, желание и способность по‐настоящему видеть пациента, а также готовность дать честную обратную связь – все, что так редко встречается в обычной жизни. Вот где кроются сокровища, вот в чем истина, подтвержденная моим многолетним опытом, а также значительными научными исследованиями, подкрепленными экспертной оценкой. Эти единичные часовые сеансы, вновь отметил я для себя, окажутся наиболее эффективными, если сосредоточиться на отношениях.