День начинался паршиво. Я проснулся в три часа ночи от судорог в ногах и тихо встал с постели, стараясь не потревожить свою жену Мэрилин, крепко спавшую рядом. Пытаясь облегчить боль, я принял горячий душ, пока льющаяся вода не стала уже чуть теплой, затем вытерся и вернулся в постель. Тепло успокоило мои мышцы, и судороги немного утихли. Я изо всех сил старался снова заснуть. Но когда дело касается сна, «усердные попытки» всегда обречены на провал. Бессонница была моей ахиллесовой пятой на протяжении десятилетий.

Я неохотно прекратил принимать снотворное, так как у моего врача возникло подозрение, что оно ускоряет потерю памяти. Мне пришлось попробовать дыхательные упражнения. Раз за разом я вдыхал, шепча «спокойствие», и выдыхал, шепча «легкость», – практика медитации, которой меня научили много лет назад. Но это было бесполезно: легкое успокоение, вызванное произнесением слова «легкость», вскоре сменялось тревогой, еще одним старым заклятым врагом. Тогда я сосредоточился на подсчете вдохов. Но через пару минут сбился со счета, а мой вечно беспокойный разум блуждал где‐то далеко.

Годом ранее у Мэрилин была диагностирована множественная миелома, коварная форма рака плазмы крови. Она проходила курс химиотерапии, который пока не привел к существенному улучшению. Ее фигура и звук дыхания на протяжении многих десятилетий были такими знакомыми, такими любимыми мною компаньонами по постели. Но теперь к нам присоединилось нечто новое – зловещая болезнь, ведущая с ней борьбу внутри ее существа.

Я был рад, что в ту ночь она мирно спала, и с нежностью обвел взглядом черты ее лица в тусклом свете. Мы были неразлучны еще со средней школы. Теперь я проводил большую часть своих дней, беспокоясь о ней и стараясь наслаждаться тем временем, которое у нас еще оставалось. Ночи я проводил в тревожных мыслях о жизни без нее. Как будет проходить мое время? С кем я буду делиться своими мыслями? Какого рода одиночество ждало меня?

Заметив, что мои мысли основательно заплутали, я бросил попытки снова заснуть. Взглянул на часы и, к своему удивлению, увидел, что уже шесть утра. Каким‐то образом, не отметив это в сознании, я, должно быть, все же задремал на пару часов.

—

После завтрака я просмотрел свое расписание. В тот день у меня было назначено всего две встречи. Первой была заключительная сессия с Джерри, пациентом, которого я наблюдал в течение года. Джерри был преуспевающим адвокатом лет сорока, который пришел к психотерапевту в поисках ответов после того, как его бросила девушка, с которой он прожил два года, – третий случай в череде его неудачных отношений.

«Я не понимаю почему, – сказал он во время нашей первой встречи. – У меня отличный дом, хорошая работа, куча денег. Что тут может не нравиться? Я имею в виду… посмотрите на меня». – Он указал на хорошо сшитый, явно дорогой костюм, который был на нем надет.

Джерри нельзя было назвать душевным или располагающим к себе человеком. Он был требовательным и часто критиковал меня. Ворчал по поводу моего гонорара, предложил мне нанять садовника получше, чтобы тот следил за растениями вдоль дорожки, ведущей к моему офису, а оказавшись непосредственно в офисе, пренебрежительно отозвался о картинах на стенах.

Во время наших первых встреч он неоднократно повторял, что пришел ко мне, потому что слышал, что я лучший, а он заслуживает самого лучшего. Довольно быстро в его глазах появилось разочарование оттого, что я все еще не избавил его от проблем. Этот взгляд явно говорил о том, что я все‐таки не был «лучше всех».

И все же со временем мы добились успеха. Что же сработало? Для нас оказались важными два фактора. Во‐первых, Джерри был очень заинтересован в переменах в своей жизни. Несмотря на свою ершистость, он понимал, что каким‐то образом усугубляет свои проблемы в отношениях, и ему не терпелось приложить все усилия, чтобы решить эту проблему. Мне пришлось притормозить его, дать ему перевести дух и понять, что отчасти проблема заключалась в тех огромных требованиях, которые он предъявлял как к себе, так и ко мне, ожидая, что я волшебным образом его «исправлю».

«Представьте, что вы – это ваша девушка, – предложил я. – Что, если бы вы не были „лучше всех“, что, если бы ваша садовая дорожка не была идеально ухоженной и вы сами не выглядели бы идеально под руку с Джерри? Любил бы вас Джерри, несмотря на все это? Сомневаюсь. Вместо этого он будет постоянно критиковать, и в итоге вы будете чувствовать себя паршиво и в отношении себя, и по поводу ваших отношений. И..?» Я оставил вопрос висеть в воздухе.

Джерри на мгновение задумался.

«И я, наверное, не стала бы в этих отношениях задерживаться», – сказал он наконец.

Осознание того, что чрезмерная требовательность, а также нередко проявляемая недоброжелательность серьезно влияют на его отношения с окружающими, дало ему необходимый импульс. Он понял, какую роль играет, и начал меняться. В последующие недели он всерьез взялся за свое исправление. Джерри начал ловить себя на том, что часто критикует меня и жалуется на неадекватность окружающих. Он стал более ответственно относиться к тому, как люди, особенно потенциальные романтические партнеры, реагируют на него. И начал сдерживать свой острый язык. Пылкое стремление Джерри изменить себя сыграло важную роль в его успехе, однако то был фактор, лежащий вне моего контроля.

Но я мог влиять на другой фактор – на прочность и плодотворность наших отношений. С самого начала Джерри испытывал мое терпение: почему я не мог подобрать произведения искусства в офисе, отвечающие более изысканному вкусу? Где была моя шикарная машина? Почему я до сих пор не мог справиться с его проблемой? Несмотря на все эти колкости, я продолжал быть с ним. Проявлял чуткость и доброе расположение, но был также готов дать отпор, когда считал, что это пойдет ему на пользу. Постепенно он смягчился и перестал соперничать со мной. По мере того как наши отношения развивались, его колкости все меньше походили на атаки, превратившись, скорее, в остроумные, игривые выпады, которые я мог парировать или использовать для вызова на откровенность. Мало‐помалу у нас установилась прочная связь, «терапевтический альянс», как мы называем это в нашей профессиональной среде.

Этот альянс, его выстраивание и использование – важнейший фактор в моем терапевтическом подходе. В бесчисленных лекциях и многочисленных статьях, которые сейчас кажутся мне бесконечными, я утверждал, что «исцеляют именно отношения». Изменения стимулирует не рабочий лист, который заполняет пациент, не гениальный вопрос, заданный психотерапевтом, и не изменения в поведении, которые пациент должен фиксировать ежедневно. В моем терапевтическом подходе честная связь между психотерапевтом и пациентом – вот средство, с помощью которого мы открываем что‐то в себе, учимся, меняемся и исцеляемся.

За тот год, что мы провели с Джерри, именно такие отношения позволили нам значительно продвинуться вперед. Он стал более дружелюбным, и когда, время от времени, Джерри все же бросал в меня некий неодобрительный комментарий, я обращал его внимание на это. Он научился извиняться, а затем, постепенно, останавливать себя, прежде чем сказать что‐нибудь едкое. Часто довольно мило он заменял такие комментарии попытками сделать комплимент: «Лимонные деревья на этой неделе выглядят намного лучше» или «Знаете, эта статуя Будды на самом деле интереснее, чем я думал».

Я с нетерпением ждал наших еженедельных встреч и теперь испытывал грусть, зная, что мне придется расстаться с ним, когда в 11:50 закончится сегодняшняя сессия. Но по причинам, которые я раскрою позже, в начале его терапии мы договорились о сроках в один год. Он, безусловно, извлек из этого максимум пользы, и мы оба надеялись, что его будущие отношения, романтические и прочие, будут богаче и успешнее.

Второй сеанс по плану в этот день был совершенно иным. На него записалась женщина по имени Барбара, с которой я планировал встретиться всего один раз. Всего один раз!? Как я могу провести что‐то похожее на эффективную терапию за одну консультацию? И почему я иду на это? Чтобы объяснить, мне нужно немного отмотать свою временную ленту назад, чтобы вы могли лучше понять контекст.

Примерно за пять лет до этого, когда мне было чуть за восемьдесят, я заметил, что моя память начала подводить. Я всегда был немного забывчивым, постоянно терял то записную книжку, то очки или ключи от машины. Но на сей раз это было нечто другое. Я мог встретить знакомых людей, но их имена ускользали от меня. Иногда я замолкал на середине предложения, пытаясь найти нужное слово. И все чаще и чаще терял нить фильма, который мы смотрели с Мэрилин.

По мере того как это прогрессировало, я начал думать, что, возможно, больше не в состоянии проводить долгосрочную терапию, которой отдал почти шестьдесят лет. Вместо бессрочной терапии, которая иногда могла длиться и три, и четыре года, я решил установить для всех новых пациентов заранее оговоренный срок в двенадцать месяцев. Отсюда мой договор с Джерри. Я подошел к этой новой рабочей схеме с некоторым чувством утраты, поскольку этот важный сдвиг в моей работе был вызван необходимостью, а не желанием. Однако вскоре любопытство и желание продолжать помогать людям взяли верх.

В конечном счете я пришел к выводу, что это приемлемое решение. При тщательном подборе своих пациентов я почти всегда мог предложить им много интересного в течение года нашей совместной работы. На самом деле, некоторые пациенты и так испытывали повышенное чувство срочности и, следовательно, благодаря ограничению времени, получали дополнительную мотивацию. В течение последних пяти лет такой подход хорошо работал как для меня, так и для моих пациентов. Затем, примерно в возрасте восьмидесяти семи лет, я начал замечать, что все больше и больше полагаюсь на свои конспекты – записи, которые мне приходилось делать после каждого сеанса, чтобы иметь возможность освежить в памяти подробности о своих пациентах, – и что даже с конспектами в руках их лица и проблемы иногда казались мне чужими и далекими. Я начал сомневаться в ценности той помощи, которую мог оказать. У меня было чувство, что могу еще многое предложить, но было ясно, что я больше не могу с чистой совестью вести работу со своими пациентами на постоянной основе даже при существующем ограничении в один год.

И все же, и все же… мысль о том, что я больше не буду практиковать, вызывала дурноту. Разделять путь со своими пациентами, помогать им пройти сквозь самые мрачные думы, сопровождать их по дороге к открытию себя – большую часть жизни это было повседневной работой и моим призванием. Кем еще я могу быть, как не психотерапевтом? По правде говоря, во мне были злость и глубокий страх. Я оказался не готов почувствовать себя таким старым, таким бесполезным. Мысль о том, чтобы оставить психотерапию, казалась мне равносильной стремительной деградации, итогом которой будет моя скорая и неизбежная смерть.

Я размышлял над этой дилеммой. Потребности моих пациентов всегда были для меня приоритетом, и потому о длительной терапии не могло быть и речи. Однако было очевидно, что после стольких десятилетий практики и исследований я достиг такого уровня понимания и компетентности, который был не только редким, но и все еще актуальным. К тому же я чувствовал личную потребность продолжать вносить свой вклад в дело общества. Что такого мне можно предложить, что было бы полезно пациентам, позволило бы оставаться вовлеченным в жизнь общества и при этом не подвергало бы никого опасности? Мне пришла в голову нетрадиционная идея. Возможно, я мог бы встречаться с людьми для разовых часовых консультаций. В течение этого часа я бы предлагал им все, что мог, – понимание, рекомендации, заинтересованное принятие, эмпатическое присутствие, – а затем при необходимости направлял бы к коллеге – специалисту по их конкретной проблеме, требующей длительной терапии.

Идея столь краткосрочного курса психотерапии была мне глубоко чужда. Я всегда рассматривал терапию как мероприятие долгосрочное – пусть не бесконечные годы психоанализа старой школы, но зачастую несколько лет, достаточных для того, чтобы помочь пациентам лучше понять самих себя и внести значимые изменения в свою жизнь. То, насколько я могу быть эффективен на единичных сеансах, по меньшей мере могло бы стать интересным экспериментом, если ничем иным.

Тем не менее в течение некоторого времени после того, как пришла в голову эта идея, меня бросало между скептицизмом (было ли это просто способом предотвратить ухудшение моего собственного состояния вместо предложения чего‐то действительно полезного пациентам?) и возбуждением – я знал, что обладаю незаурядными навыками и помог многим, очень многим людям, оказавшимся в трудной жизненной ситуации, и это, несомненно, имело определенную ценность. Я дал себе время, чтобы внимательно разобраться в своих чувствах. Существовала вероятность, что моя гордость воспротивится необходимости принять факт изменения моего статуса. И все же я знал, что в какой‐то момент мне придется смириться со своим закатом и передать эстафету следующим поколениям. Честно говоря, не было известно, к чему приведет этот эксперимент, который сам по себе представлялся весьма занимательным. И вот я начал свое новое приключение, состоящее из коротких терапевтических встреч и исследования того, что может оказаться наиболее полезным для стимулирования изменений в гораздо более сжатые сроки, чем я прежде считал эффективным.

И вот на своей странице в социальных сетях я объявил о прекращении ведения долгосрочной терапии и о своем предложении проводить разовые часовые консультации – либо лично в моем офисе в Пало-Альто, либо онлайн. Через несколько часов количество заявок на консультацию превысило ожидаемое. Они поступали со всего мира: разумеется, из англоговорящих стран, но также и из многих других мест – Турции, Греции, Израиля, Германии, – поскольку Zoom разрушил все пространственные границы. Это были заявки от людей разных возрастов и, до определенной степени, из разных слоев общества. Я быстро понял, что предложенный формат разового сеанса позволит мне работать с теми людьми, с которыми я никогда не смог бы заниматься в привычной форме, с людьми, для которых долгосрочная терапия со мной была непомерно дорогой. Стало ясно, что это будет очень интересный переход от относительно традиционной частной практики, которую я вел на заднем дворе прекрасного коттеджа в испанском стиле в течение предыдущих двадцати лет, а до этого десятилетиями работал на кафедре психиатрии в Стэнфордском университете. Будет ли это эффективно для пациентов? Будет ли это приносить мне удовлетворение? Только время покажет. Это, несомненно, было что‐то новенькое, а в моем возрасте к новизне не стоит относиться легкомысленно.

—

Все это и определило то утро, когда я сидел, размышляя о своей первой индивидуальной консультации с Барбарой. У меня было чувство предвкушения, но в то же время обеспокоенности. Обычно я не склонен к сомнениям, но после бессонной ночи, проведенной в невеселых размышлениях о слабеющем теле Мэрилин и моем собственном угасающем разуме, сомнения у меня появились. Много ли полезного я мог бы в реальности сделать за время этих коротких встреч?

Я напомнил себе, что в мою пользу говорит несколько факторов. Во‐первых, мой терапевтический подход всегда был выстроен вокруг работы с тем, что я называю «здесь и сейчас». Под этим подразумеваю, что важным инструментом изменения является взаимодействие между мной и пациентом в данный текущий момент. Какие бы проблемные тенденции ни были свойственны пациенту – неуверенность в себе, неврозы, поступки, мешающие его отношениям с окружающими, – все это, скорее всего, проявится на сеансах терапии, при непосредственном взаимодействии со мной. Джерри, которому нужен был самый лучший психотерапевт, был прекрасным тому примером. Несмотря на то что он обратился ко мне за помощью и, таким образом, предположительно, начал нашу работу с позитивного мнения обо мне, Джерри постоянно критиковал меня. Снова и снова я обращал его внимание на эту тенденцию. Сначала он объяснял свои комментарии моими собственными недостатками: что я был чрезмерно чувствителен к его финансовому успеху и завидовал ему. Но постепенно Джерри начал понимать, что вел себя подобным образом и в других сферах своей жизни и что это влияло на отношения и на его счастье.

Подход «здесь и сейчас» в значительной степени антиисторичен; под этим я подразумеваю, что он не слишком полагается на личные истории пациентов. Вместо того чтобы тратить значительное количество времени на изучение предыстории пациента – времени, которого у меня не было на этих единоразовых консультациях, – я сосредотачиваюсь на настоящем, внимательно отслеживая все, что пациенты произносят, а также каждый их жест, включая те слова, что они не высказали, и жесты, которые они не дали себе проявить. Я был уверен, что такой подход позволит нам быстро приступить к серьезной работе. Большим преимуществом было и то, что это прекрасно сочеталось с ограниченными возможностями моего слабеющего разума: вспоминать прошлое становилось все сложнее, а удерживать в голове множество подробностей о каждом пациенте было выше моих сил. Но присутствовать здесь и сейчас – с этим я справлялся прекрасно.

Второе, что работало на меня, – почти все люди, обратившиеся за разовой консультацией, были в какой‐то степени знакомы со мной заранее. За шесть десятилетий я написал множество книг, в том числе авторитетные учебники для студентов‐психотерапевтов, философские романы и сборники рассказов, подобные этому, цель которых – прояснить процесс терапии. Благодаря этому мне посчастливилось стать хорошо известной фигурой в данной области, и большинство людей, до сих пор обращавшихся за консультациями, упоминали, что прочитали хотя бы одну из моих книг. Из большинства электронных писем было ясно, что они считают меня носителем некоторой мудрости и значительных способностей. Я отнесся к этому с большим скепсисом, зная, что все мы порой ищем опоры у седовласых старейшин. На самом деле некий тихий голосок внутри меня, подростковый и бунтарский, хотел крикнуть: «Я еще не настолько стар!» – и отменить все это предприятие. Но по большей части я был готов играть роль гуру, сидящего на вершине горы, понимая, что, возможно, смогу использовать ту мудрость, которой меня наделили люди, и использовать ее силу, чтобы помочь им измениться.

—

Вот таково было мое душевное состояние, когда я устроился в кресле в своем кабинете и открыл Zoom, чтобы поговорить с Барбарой, пятидесятилетней школьной учительницей из Орегона, страдавшей от глубокой депрессии. Мы поприветствовали друг друга, и я объяснил, что смогу поработать с ней только один раз, как было указано в моем посте, и что надеюсь быть максимально полезным. Было очень странно говорить все это, но я полагал, что тем самым закладывал основу нашего взаимодействия как для себя, так и для нее. Она кивнула, а затем изложила свою трагическую историю. Два года назад, около десяти часов вечера в четверг, она открыла холодильник и заметила, что от большого вишневого пирога, который она испекла, почти ничего не осталось. Она планировала подать его на следующий вечер близким друзьям, которые собирались прийти к ней на ужин, но теперь от него уцелела лишь тонкая верхняя корочка, из которой сочилась темно‐красная начинка.

Что случилось с пирогом? Никакой тайны в этом не было: без сомнения, Фрэнк, ее муж, его съел. Это случалось не в первый раз.

«Вот гнусный обжора!» – воскликнула она, заливаясь слезами. Печальная судьба вишневого пирога переполнила чашу ее терпения. На следующий день ей нужно было работать до 17:30, то есть закончить всего за час до прихода гостей. У нее едва хватало времени, чтобы одеться и накрыть на стол, не говоря уже о том, чтобы испечь еще один пирог. Какое неуважение!

Переполненная гневом, она поднялась наверх и набросилась на мужа, уже лежавшего в постели. Они ругались минут десять. Страсти накалились до предела. Он сказал ей, что всегда был главной опорой в семье (неправда! – возразила она) и что он имеет право съесть любой пирог, который ему, черт возьми, понравится. Она ответила, что он жирный боров и что скоро обожрется до смерти.

Фрэнк велел ей спать на диване и вытолкал ее из спальни, захлопнув и заперев за ней дверь.

«Отлично, – крикнула она. – Меньше всего на свете я хотела бы спать со свиньей».

На следующее утро ответом на ее настойчивый стук в дверь спальни и громкие крики было гробовое молчание. Наконец, когда она и две дочери ворвались в комнату, они увидели ее мужа неподвижно лежащим в постели. Они вызвали скорую помощь, и прибывшие медики заявили, что Фрэнк был мертв уже несколько часов. Когда прибыли полицейские, они оцепили дом и обыскали каждую комнату. Барбару и ее дочерей долго допрашивали – очевидно, полиция рассматривала возможность преступления и даже считала, что пирог мог быть его орудием.

—

«Какой ужас, – сказал я. – А теперь скажите мне, насколько вы оправились после смерти вашего мужа?»

«Я бы сказала, ноль, – ответила Барбара. – Совершенно не оправилась. Совсем. Кажется, что становится даже хуже. У меня все время слезы, и теперь я – тот человек, который не может перестать есть. Я набрала почти тридцать килограммов. Недавно ходила к местному психиатру, и он сказал, что в некотором роде я отождествляю себя со своим мужем. Ну что это за помощь? У меня начались ужасные проблемы с кожей, все время чешусь. Я почти не могу заснуть, а когда проваливаюсь в сон, мне все время видится Фрэнк. Когда через месяц мои дочери уедут в колледж, я буду питаться в ресторанах одна‐одинешенька и люди будут смотреть на меня и, уверена, жалеть приземистую толстуху, поглощающую еду в полном одиночестве».

Она шумно перевела дыхание, возможно сдерживая слезы.

«Вот и все, доктор Ялом, я вам все рассказала как на духу. Не знаю, что еще добавить».

Она откинулась на спинку стула.

«Знаете, Барбара, я много работал с женщинами, которые потеряли своих мужей, и ваш рассказ о том, что вы переживаете, мне знаком. Позвольте задать вам один вопрос. Вы сказали, что ваш муж умер более двух лет назад. Можете ли вы сравнить свое состояние сейчас с тем, что было год назад? Оно отличается? Стало ли оно менее болезненным?»

«Нет. Как раз наоборот. И это меня мучает; я думаю о нем все чаще и больше и боюсь всю оставшуюся жизнь провести в печали и одиночестве. Черт возьми! Будь он проклят».

«Обычно скорбь движется согласно предсказуемому циклу. Особенно остро она ощущается в первый год, когда вам приходится встречать первый день рождения, первое Рождество или Новый год без своего супруга. Но затем, по прошествии времени, боль уменьшается. И позже, когда вы проходите через цикл значимых дат во второй раз, все это становится заметно менее болезненным. Но с вами этого не происходит. Что‐то блокирует это в вас, и у меня есть подозрение, что здесь есть какая‐то связь с вашим гневом».

Барбара энергично кивнула, и я спросил: «Вы можете выразить этот кивок словами?»

«У меня нет слов, но знаю, что вы правы. Я задыхаюсь. Я просто захлебываюсь от гнева».

«Давайте сосредоточимся на этом, на вашем гневе, – сказал я. – Но отвлекитесь от ощущений и, пожалуйста, пару минут поделитесь со мной своими мыслями. Другими словами, подумайте вслух».

Она покачала головой: «Я не знаю, с чего начать».

«Возможно, проще всего начать с самого начала. Подумайте вслух о своей самой первой встрече с гневом».

«Гнев, гнев. Впервые я почувствовала его с моим первым вздохом – при рождении».

«Продолжайте, Барбара».

«Когда я родилась, уже был гнев. Гнев моей матери. Я помню, как она говорила, что хотела мальчика, и, если бы я была мальчиком, она бы на этом остановилась. Мать хотела только одного ребенка, и это была не я. Она повторяла мне это снова и снова. Много раз».

«Значит, часть своего раннего детства вы провели, слушая о том, что ваше рождение, само ваше существование, доставляло ей неудобства?»

«О боже, да, она все время говорила мне об этом. Будь она проклята за это!»

«А ваш отец?»

«Еще хуже. Гораздо хуже. Его любимая шутка, которую он никогда не уставал повторять, заключалась в том, что акушерка допустила ошибку при моем рождении и принесла семье послед вместо ребенка».

«Ох, Барбара, шутки вашего отца о том, что вы не личность, а всего лишь плацента – это поистине ужасно».

«Он считал, что это очень забавная шутка. И моя мать соглашалась с ним. Буду с вами честна. Я знаю, что это противоестественно, но я ненавидела их. Их обоих. Особенно моего отца».

Она сделала паузу, пока эти глубокие эмоции захлестывали ее. Через мгновение, пока Барбара все еще находилась в этом уязвимом состоянии открытости, я подтолкнул ее, чтобы заглянуть глубже:

«А гнев по отношению к вашему мужу? Расскажите мне об этом».

«Это не было похоже на мой гнев по отношению к отцу. И он пришел не сразу. Я встретила Фрэнка после того, как уже покинула свою семью, во время учебы в колледже. Мы были влюблены друг в друга, и он был добр ко мне. Его родители были состоятельными людьми, и у него всегда водились деньги. Когда я была в стесненных обстоятельствах, Фрэнк помогал мне платить за квартиру или покупать продукты. В моей жизни никогда раньше не было такой помощи или симпатии.

Отец Фрэнка был политиком и хотел, чтобы тот пошел по его стопам. Но мой муж был ленивым, никудышным учеником, помешанным на азартных играх, и в конце концов его отчислили из колледжа. Он устроился охранником в местный банк – на работу, которую ему нашел отец. Фрэнк никогда не зарабатывал достаточно, чтобы прокормить семью, а если и зарабатывал, то все проигрывал. Он пытался сохранить тайну, но у него не получалось даже это. В любом случае было понятно, что мне всегда придется работать. Я никогда не брала отпусков, за исключением трехмесячных декретов, когда родились наши дочери. У меня не было возможности быть собой, я никогда не могла стать такой матерью, какой хотела быть для своих девочек. Вместо этого мне приходилось работать, работать не покладая рук. И знаете что? Всего за несколько дней до своей смерти он сказал мне, что стал слишком грузным для работы охранником в банке и его перевели на офисную работу, что означало сокращение зарплаты. И, по его мнению, решение ситуации заключалось в том, что мне придется найти вторую работу!»

«Я слышу, как в вас бурлит гнев, Барбара, – сказал я. – Муж, который никогда не признавал все ваши усилия, который никогда не считался с вашими нуждами и чаяниями. Жестокий отец, который видел в вас либо проблему, либо повод для анекдота. И черствая мать, которая никогда не хотела вас, никогда не дарила материнской любви. Теперь их всех нет – матери, отца, мужа – всех нет. И большая часть вашей жизни тоже прошла. О, Барбара, неудивительно, что вы злитесь. Кто бы на вашем месте не пришел в ярость? Я знаю, что точно был бы взбешен».

Она кивала в такт моим словам.

«Что вы чувствуете, Барбара, когда слышите, что я это говорю?»

«Тяжело. Все верно. Но тяжело».

«Сейчас я бы хотел взглянуть на все, чего вы добились несмотря ни на что: двое любящих детей, успешная карьера преподавателя. У вас впечатляющие достижения, Барбара».

Она сглотнула, переваривая услышанное.

«У меня не было возможности ни с кем поговорить об этом, – сказала она. – Все хотят помнить его как хорошего человека, помнить нас как хорошую пару. Никто не говорит о темной стороне».

«Спасибо, что поделились этим со мной. Этот гнев – всего лишь проявление вашей человечности. И все же я подозреваю, что это для вас большая проблема. Мы считаем, что никогда не следует плохо отзываться о мертвых, что это неправильно или как‐то неуважительно. Вы согласны с этим утверждением?»

Она кивнула и заплакала.

«Ну а я не согласен. Любой человек в вашей ситуации, с таким же жизненным опытом за плечами, испытал бы то же чувство гнева, что и вы. Вы слишком строго судите себя».

Барбара всхлипывала. Я ждал, пока она успокоится и вздохнет полной грудью.

«Я не знаю, что делать, как это остановить, – сказала она наконец. – Я бы хотела помнить столько всего другого о нашей совместной жизни. Когда‐то мы действительно любили друг друга. Но я просто в бешенстве».

«Я думаю, что, когда вы примете свой гнев, поймете, что он уместен и что у вас есть на то веские причины, те другие воспоминания вернутся. Но на это потребуется время».

«Возможно, – кивнула она. – Возможно».

Затем своим самым серьезным и торжественным голосом я продолжил: «Барбара, я внимательно выслушал все, что вы мне рассказали, все обдумал. Я хочу, чтобы вы знали. Объявляю вас невиновной. Пожалуйста, услышьте это: я объявляю вас невиновной! Вы заслуживаете хорошей жизни. Вы много работали, были хорошей матерью и женой и теперь заслуживаете немного счастья».

Она улыбнулась сквозь слезы, и я закончил нашу встречу с глубоким ощущением того, что был полезен. Барбара получила имя психотерапевта, с которым могла бы продолжить работу. «Очевидно, этому пожилому человеку все еще есть что предложить», – подумал я, просматривая запись сеанса.

Пару недель спустя я получил от нее электронное письмо, подтвердившее это. Барбара благодарила меня за помощь, написав:

Я никогда не забуду тот момент, когда Вы сказали что‐то вроде: «Очевидно, что Ваши мать и отец не были хорошими родителями, но, несмотря на это, Вы преуспели в жизни… Я восхищаюсь Вами за это». Вы подарили мне теплое чувство, что тебя видят, уважают и поддерживают одновременно. Я никогда не забуду, как Вы объявили меня невиновной: эти слова и улыбку на лице, когда Вы их произносили. Я сохраню Ваш голос в своей памяти и в своем сердце.

Я решил продолжать эти необычные часовые сеансы, чтобы посмотреть, кому мог бы помочь и как можно извлечь из такой формы терапии как можно больше пользы. Не менее важным было и то, что я хотел поделиться своими знаниями и умениями. Ранее, говоря о своем желании помогать пациентам, я не упомянул о другом важном аспекте своей профессиональной деятельности – преподавательской работе. Большая часть моей писательской карьеры связана с передачей знаний молодым психотерапевтам, а также людям, проходящим или только начинающим психотерапию. При этом многие из моих идей противоречили основным тенденциям в этой области. В то время как психиатрия все чаще выдвигает медикаменты в качестве средства лечения психических заболеваний, я выступаю за установление связей между людьми; в то время как психотерапевтов все чаще обучают подходам, направленным на уменьшение симптоматики (таким как когнитивно‐поведенческая терапия или ориентированная на решение краткосрочная терапия), я углубляюсь в исследования личных переживаний.

Это стремление делиться тем, что я понял и чему научился, всегда было мощной силой, толкавшей меня вперед, и я снова почувствовал этот порыв, когда думал о Барбаре и представлял себе множество насыщенных коротких встреч, что ждут меня впереди. Я готов был взяться за этот проект не только для того, чтобы помочь тем, кому нужна была консультация, и чтобы самому оставаться вовлеченным в любимое дело, но и для того, чтобы передать свои знания.