Действительно, начало жизни у Сони было практически наихудшим из тех, о которых мне когда‐либо приходилось слышать. По удивительному совпадению, начало жизни у Ричарда, консультация с которым состоялась у меня на следующее утро, было одним из лучших. Это был необычайно уравновешенный и красивый сорокавосьмилетний австралиец с правильной, хорошо поставленной речью, внешне похожий на Пола Ньюмана средних лет. Я легко мог представить, как он беззаботно прогуливается по голливудской площадке после целого дня съемок фильма о Уолл‐стрит: его пальто перекинуто через плечо, безупречную улыбку золотит послеполуденное солнце.

Уверенно взяв инициативу в свои руки, Ричард сначала в восторженных выражениях рассказал о своих родителях, которые долгое время были генеральными директорами весьма успешных фирм, а теперь наслаждались своим временем на пенсии, путешествуя по миру в стиле лакшери, неторопливо обходя музеи Парижа или преодолевая Большой Барьерный риф. Затем он рассказал, что пошел по их стопам в карьере и в течение последних десяти лет был генеральным директором процветающего инвестиционного банка.

Ричард прожил счастливую, ничем не омраченную жизнь: лучший выпускник школы, президент класса в престижном колледже, затем – выдающийся студент факультета бизнеса. Более того, он был счастлив в браке, в котором прожил двадцать пять лет с возлюбленной своего детства, которая, в свою очередь, с отличием окончила престижный женский колледж. У них родилось трое прекрасных детей.

Несмотря на свою потрясающую улыбку и завидную историю жизни, Ричард обратился ко мне за помощью. Вероятно, этот человек, у которого, казалось, было все, чувствовал, что ему чего‐то не хватает. Хотя он подробно и красноречиво отвечал на все мои вопросы, через тридцать минут после начала нашей беседы я все еще пребывал в полном неведении относительно того, почему он обратился ко мне. Возможно, из‐за того, что Ричард казался таким невозмутимым, я тоже расслабился и терпеливо ждал, когда его маска даст трещину и сквозь нее проступит более горестное выражение. Его улыбка и уверенность вселили в меня такое чувство легкости, что я не стал настаивать на скорейшем эффективном использовании нашего времени. Я не стал сразу погружаться в то, что его беспокоит. Были ли то глубокие сомнения в себе? Невыполнимая задача сравняться с родителями? Несбывшиеся мечты об участии в финале Открытого чемпионата Австралии по теннису? Или он испытывал тайный стыд? Может, Ричард одержим пристрастием к фетишистской порнографии или боролся с запретными соблазнами? Но в этой комнате меня ждали еще более странные открытия.

«Пока что, Ричард, – наконец отважился я, – ваше положение в жизни кажется прекрасным. Вы многого достигли, и ваши родители, должно быть, мурлычут от гордости».

«О да! Мурлычут. Громко мурлычут».

«Но, тем не менее, вы связались со мной, психотерапевтом на другом конце света?»

Ричард улыбнулся своей обезоруживающей улыбкой Пола Ньюмана, но ничего не сказал.

«Потому что?..» – подтолкнул я его.

«Потому что, – ответил он наконец, – в моей голове роятся множество беспокойных вопросов. Вопросы, которые волнуют каждого, и они требуют внимания».

«Расскажите мне больше», – подбодрил я, заинтригованный.

«Я имею в виду вопросы, которые действительно важны. Вопросы, которые я игнорировал или отталкивал от себя всю жизнь до недавнего времени. Вопросы, которые все игнорируют. Глубокие вопросы, проникающие в суть».

«И это такие вопросы, как?..»

«Например, почему что‐то существует вместо того, чтобы не существовать?»

«Что?» – спросил я, сбившись на фальцет.

«Почему, вместо того чтобы без страха обратиться к серьезным вопросам бытия, я жил жизнью оловянного солдатика, ожидая гудка фондовой биржи, объявляющего о начале ежедневной гонки за золотыми талерами? Есть же и другие жизненно важные вопросы». Прежде чем я успел задать вопрос, Ричард продолжил: «Что было до Большого взрыва? Как материя могла возникнуть из ничего? И что такое бесконечность?»

Вопросы Ричарда застали меня врасплох, на мгновение они лишили дара речи. Я обратился к области философии в поисках ответа, но на ум сразу ничего не пришло. Ричард не обратил внимания на мое молчание и продолжил: «Знайте, доктор Ялом, что я признаю себя виновным. Виновным в дезертирстве. Виновным в игнорировании таких жизненно важных вопросов. Вместо этого я посвятил свою жизнь позорному, ежечасному подчинению суете фондовой биржи. Деньги, деньги, деньги. Все больше и больше я ненавижу себя за свою жадность, за жадность до золота».

«Давайте немного поразмыслим над этим, – сказал я, вновь обретая внутреннее равновесие. – Несомненно, ваши успехи принесли какую‐то пользу. Я подозреваю, что ваша деятельность помогла многим другим жить лучше, покупать дома, создавать семьи».

«И тем самым я способствовал их отвлечению от всех этих важных вопросов», – ответил он, все еще улыбаясь.

«Хорошо, – сказал я. – Но разве в определенном смысле большинство людей не должны так или иначе бороться за доллары? Я полностью разделяю эти серьезные вопросы, но зачем корить себя за то, что ты приносишь еду на стол?»

«Но мне не нужно было бороться. Со всеми теми ресурсами и привилегиями, с которыми я родился, почему я не постарался добиться большего?»

Я представил, как он каждое утро выстраивается в шеренгу со своими приятелями – «оловянными солдатиками» в костюмах за тысячу долларов и итальянских ботинках из телячьей кожи, ожидая звонка, объявляющего о начале битвы за грязную наживу, и мне стало грустно. Без сомнения, он нуждался в помощи, и я вернулся к своей привычной роли помощника. Мне часто хотелось размышлять и писать об экзистенциальных проблемах, и я считаю себя вполне подходящим психотерапевтом для человека, испытывающего те затруднения философского плана, какие переживал Ричард. И все же я искал свои, подходящие к данному случаю инструменты, и не находил их. Большинство моих философских изысканий были сосредоточены на том, как жить осмысленной жизнью, как применять идеи великих мыслителей в нашей повседневной жизни. Вопросы Ричарда были такими абстрактными, такими неосязаемыми. «Что было до Большого взрыва?» Казалось, они больше подходят физикам или теологам. На мгновение я растерялся, но затем снова сосредоточился на пространстве между нами. Моя задача состояла не в том, чтобы ответить на эти вопросы, а в том, чтобы помочь Ричарду понять, почему они были так важны для него, почему, по его словам, он избегал их и как мог бы взаимодействовать с ними сейчас.

Я начал со скромного предложения: «Знаете, Ричард, эти занятия не обязательно являются взаимоисключающими. Почему одно должно исключать другое?»

«Я не понимаю. Можете объяснить?»

«Что мешает вам заниматься и тем и другим? Я имею в виду, почему бы вам не исследовать эти яркие метафизические вопросы, продолжая при этом свою ежедневную работу, которая позволяет содержать семью?»

«Объясните поподробнее».

«Давайте рассмотрим несколько вариантов. Вы, конечно, не первый, кто сталкивается с этими серьезными вопросами, поэтому можно начать с их углубленного изучения. Чтобы получить некоторую ориентацию, вы можете записаться на вечерние курсы философии в Мельбурнском университете или, возможно, создать небольшую дискуссионную группу единомышленников. Я сомневаюсь, что у вас возникнут проблемы с привлечением какого‐нибудь местного малооплачиваемого философа для руководства группой».

«Интригующе, – сказал он. – Но, по‐моему, мелковато».

«Хорошо, давайте немного расширим масштаб. Почему бы не основать некий австралийский аналитический центр для обсуждения и исследования этих важных вопросов? У вас есть финансовые ресурсы. Представьте себе доступные интеллектуальные ресурсы, множество великих умов в вашей стране и за ее пределами, которые ничего бы так не хотели, как бросить преподавание и посвятить себя чисто метафизическим изысканиям».

Это его заинтересовало, и остаток нашего сеанса мы с ним представляли рождение такого метафизического мозгового центра. Мы говорили о том, какое влияние мог бы оказать такой центр, как могли бы проводиться исследования и как новые идеи могли бы распространяться в обществе – серии лекций, подкасты, рассылка информационных бюллетеней о смысле жизни всем, от руководителей компаний до кассиров в банках. Это было головокружительно, и к концу часа я чувствовал в себе энергии больше, чем за все последние месяцы.

—

Этот захватывающий мозговой штурм продолжался несколько часов. Позже, тем же вечером, я пришел в ужас от своей работы с Ричардом. Была ли мечта о создании аналитического центра всем, что психотерапия могла предложить нуждающемуся в помощи пациенту? Неужели моя профессиональная сфера настолько немощна? Ричарду нужны были реальные идеи, применимые к его жизни, а не устаревший проект, в который он мог бы вложить свои деньги. Возможно, меня увлекли фантазии о том, как развернулся бы я, обладая столь огромными ресурсами. Но теперь стало очевидно, что это было вовсе не тем, в чем нуждался пациент Ричард. Я почувствовал, как меня переполняет стыд. Вихрь мыслей закружился в моей голове. Почему я не развернул Ричарда лицом к отсутствию благодарности за то, что дали ему родители? И почему не отреагировал на пренебрежительное замечание Ричарда о ежедневной гонке за «золотыми талерами»? В конце концов, это были монеты, которые обеспечили ему и его детям наилучшее образование на планете, монеты, которые помогли ему понять само значение слова «метафизика». Я подумал, что Абрахам Маслоу[21], возможно, сейчас посмеивается надо мной.

Или, возможно, я мог бы предложить Ричарду другие точки зрения, которые помогли бы направить его рассуждения в определенное русло. Какой смысл был в изучении этих вопросов, если они не приведут к реальным изменениям? Как, например, ответы на метафизические вопросы улучшат жизнь его детей? Может ли он помешать им воспользоваться данными от рождения привилегиями, чтобы они не повторили его путь и переживания? А как насчет доброты и милосердия, равенства возможностей и справедливости?

На следующий день я продолжал размышлять о том, что мог и должен был сказать Ричарду, как вдруг перед моим мысленным взором возникло лицо Дагфинна Фёллесдала[22], профессора философии в Стэнфорде и на его родине, в Норвегии, который был моим хорошим другом на протяжении многих лет. Мне нравилось посещать его стэнфордские курсы, посвященные Гуссерлю и Хайдеггеру, важным философам ХХ века. Он божественный лектор, обладающий самым ясным и острым умом из когда‐либо встреченных мною. Жена Дагфинна Вера умерла всего через несколько месяцев после Мэрилин, и Дагфинн планировал навестить и побыть у меня несколько недель, чтобы мы могли вместе переживать наше горе. Я с нетерпением ждал возможности принять его у себя и провести время в содержательных беседах, которые могли бы принести пользу нам обоим. Но ковид вынудил его отложить поездку.

Внезапно меня осенило: возможно, Дагфинн мог бы помочь! Творческому потенциалу Дагфинна не было предела. Я немедленно отправил ему электронное письмо, надеясь, что он предложит мне некоторые идеи о связях между философией и психиатрией, и, в частности, о том, как помочь Ричарду подступиться к метафизическим размышлениям, одновременно согласовав это с другими его жизненными потребностями. Отправив это сообщение, я пошел на свою ежедневную прогулку к скамейке Мэрилин.

Почти каждый день, около пяти часов вечера, когда я иду с ходунками по утоптанной дорожке парка, мимо меня проезжает на велосипеде мужчина в фиолетовом свитере и дружелюбно кивает. В этом человеке есть что‐то очень знакомое. Каждый раз, проезжая, он кивает, и я всегда киваю в ответ, притворяясь, что знаю его. Но кто этот мужчина? Я не могу найти его место в моей угасающей памяти. Однако конкретно в этот день, к моему большому удивлению, мне захотелось поступить совсем по‐другому, так, как обычно совершенно не свойственно (потому что в глубине души я очень застенчивый). Когда он проезжал мимо меня на велосипеде, я громко крикнул: «Остановитесь! Пожалуйста, остановитесь, я хочу вас кое о чем спросить».

Он тормознул, слез с велосипеда и, держа его, с широкой теплой улыбкой на лице подошел ко мне.

«Добрый день, – поприветствовал я его. – Мы так часто встречаемся на этой дорожке, и я уверен, что знаю вас. Простите, но теперь, когда мне уже стукнуло девяносто, у меня бывают некоторые проблемы с памятью. Не могли бы вы назвать свое имя? Я – Ирв Ялом».

«О, Ирв, я очень хорошо вас знаю, – сказал велосипедист. – Я Марвин, и вы были моим преподавателем. Не так уж давно посещал курс философии и психиатрии, который вы читали у себя дома вместе с Дагфинном Фёллесдалом. Вы оказали на меня большое влияние, причем во многих отношениях. С тех пор я защитил докторскую диссертацию и теперь преподаю философию в Стэнфорде. Кроме того, мне так понравился ваш дом и этот район, что я купил дом в двух кварталах отсюда».

«И вы часто катаетесь здесь на велосипеде?»

«Стараюсь не пропускать ни дня – это моя часовая прогулка перед ужином».

«Я так рад возобновить знакомство, Марвин. Но предупреждаю, что могу и не вспомнить вашего имени, когда вы будете проезжать мимо в следующий раз».

«Я непременно вам напомню», – сказал он с улыбкой.

—

Какая удивительная встреча. Два или три раза в неделю в течение нескольких лет я проходил мимо этого человека, бесчисленное количество раз молча кивал ему и всегда недоумевал, кто он такой. И сегодня, сразу после того, как я написал письмо Дагфинну, я неожиданно и очень нехарактерно для себя окликнул его и спросил имя, чтобы по сути узнать, что он был студентом той группы, в которой мы с Дагфинном преподавали вместе десятилетия назад. Несомненно, это было нечто большее, чем простое совпадение.

В мозгу всплыла мысль об имплицитной памяти, и я решил углубиться в нее и исследовать, что могло за этим стоять. Возможно, размышления о Дагфинне заставили меня сосредоточиться на Марвине, когда он проезжал мимо на велосипеде. Какая‐то часть моего сознания знала, что между нами существует связь, даже если я не мог отчетливо ее вспомнить, и мне захотелось окликнул его практически бессознательно. Затем Марвин напомнил, что мы с Дагфинном читали целый курс о пересечениях философии и психиатрии – как раз о том, где я и застрял со своим пациентом Ричардом. Ах, разум. Даже в упадке ты являешь собой несомненное чудо.

На следующее утро меня ждало сообщение из Норвегии. Дагфинн отправился навестить могилу своей жены Веры. Двое стариков, находившихся в десяти тысячах миль друг от друга, тосковали по своим подругам. Он сделал несколько замечаний о наших общих обстоятельствах и посетовал на невозможность навестить меня. Что касается Ричарда, то Дагфинн посоветовал мне не пытаться «исправлять» что‐либо в лоб, с помощью прямых философских внушений. Скорее, отметил он, Ричарду лучше найти свой собственный путь к изучению философии, в идеале – применительно к определенной области своей жизни, которая его волновала или озадачивала. Для Дагфинна таковой в свое время стала перспектива жениться на Вере. До этого Дагфинн был математиком, но, столкнувшись с необходимостью брака, он начал изучать идеи о браке в различных религиозных традициях, что привело к тому, что он всю свою дальнейшую жизнь посвятил философским исследованиям.

Я подумал, что Дагфинн был прав в том, что я не мог просто указать Ричарду направление мысли. Более того, Ричард не мог просто нанять других людей для проведения исследований интересующих его вопросов, назначить их как менеджеров для проекта по образу того, как он делал это на работе. Тогда идея аналитического центра отпадает – Ричарду придется делать открытия самому. Возможно, мне удастся разжечь его любопытство и просто слегка подтолкнуть в том или ином направлении. В течение следующих нескольких дней я размышлял о множестве вещей, которые мог бы – и должен был – обсудить с Ричардом, будь мой старый мозг более гибким. Почему эти масштабные вопросы так волновали его? Влияют ли они на то, как он относится к своей жене? Вызваны ли они беспокойством о его внуках? О его нерожденных правнуках? Помогли бы ему ответы на такие метафизические вопросы сделать этот мир лучше? Какого мира он хочет для своих потомков? Как воспринимает вклад мудрости и любви Конфуция, Христа, Будды и Далай‐ламы?

О, я так надеялся, что он попросит меня провести с ним еще один сеанс. Теперь я чувствовал себя во всеоружии! У меня было что сказать по поводу «поиска Ричардом ответов на великие метафизические вопросы». Какое облегчение! Да, да, у психотерапии все же существуют ответы на такие личные экзистенциальные вопросы и размышления, которые делают Ричарда, да и всех нас, по‐настоящему богатыми духовно!

Увы, мои удовлетворенность и уверенность были недолговечными. Как я сказал на сеансе с Соней, в начале моей карьеры мощным источником моего вдохновения было то, что великие умы тысячелетиями работали над этими важными вопросами о жизни и ее смысле и что их наблюдения могут помочь людям, находящимся в отчаянии. С одной стороны, привнести эти идеи в психотерапию значило бы, несомненно, обогатить ее, поскольку большая часть этой мудрости могла быть полезна тем, кто попал в беду. С другой стороны, возможно, люди трудятся над разрешением этих вопросов тысячи лет именно потому, что никто не смог дать на них исчерпывающие ответы. Возможно, такие вопросы неразрешимы, а потому вечны. Возможно, мучиться из‐за них – это наша судьба, неизбежный аспект человеческого существования.

Увы, мое сознание вновь ускользает, мой ум теперь, возможно, имеет тенденцию переключаться на имплицитно запоминаемое, а не на ясные эксплицитные рассуждения. Возможно, я случайно наткнусь на какие‐то ответы для себя, но в целом мне придется предоставить будущим поколениям психотерапевтов и философов разбираться в том, как психотерапия может сориентировать человека в решении этих важных вопросов.