Начало жизни Сони, двадцатишестилетней женщины, которая только что закончила аспирантуру и начинала свою карьеру социального работника в Новой Зеландии, было худшим из всех пациентов, с которыми я когда‐либо имел дело. В возрасте шести лет она вместе с матерью, отцом и шестнадцатилетней сестрой эмигрировала из Болгарии. Ее родители настолько не терпели друг друга, что спали не только в разных кроватях, но и на разных этажах своего маленького, скученного и обветшалого дома в Окленде. Отец спал на полу на чердаке, а Соня с матерью и сестрой делили одну маленькую кровать в крошечной спальне. Родители были настолько поглощены собственной междоусобицей, что не могли предложить никакой эмоциональной поддержки своим детям. А то внимание, которое они иногда все же уделяли, носило абьюзивный характер, как в эмоциональном, так и в физическом плане, поскольку оба родителя, по‐видимому, использовали Соню как средство для сублимации той боли, которую они хотели причинить друг другу. Ее старшая сестра, которая, возможно, могла бы оказать некоторую поддержку Соне, сбежала из семьи вскоре после их прибытия в Новую Зеландию и оборвала все контакты.
Когда не было активного насилия, демонстрировалось глубокое пренебрежение. Соня была предоставлена самой себе, при этом надо сказать, что ее родители были необразованными и бедными и некому было помочь девочке сориентироваться в этой новой стране с ее странными обычаями. Она была бедно одета, постоянно хотела есть и не говорила по‐английски, поэтому с первого класса совершенно не могла общаться со своими учителями или одноклассниками.
Несмотря на все трудности, Соня выросла умной и проницательной девушкой. В обмен на выполнение некоторой административной работы католическая церковь предоставила ей жилье в женском монастыре, где она и прожила, пока заканчивала двухлетнюю программу обучения клинической психологии. Соня поддерживала некоторый контакт со своей матерью, с которой надеялась наладить отношения. Ее отец умер несколькими годами ранее. Когда мы встретились, она казалась умиротворенной, была готова к сотрудничеству во время сессии и стремилась узнать как можно больше о выбранной ею сфере деятельности.
«Так много людей страдают, и некому их поддержать. Я хочу быть этой рукой помощи», – заключила она.
«Я впечатлен тем, что вам удалось преодолеть!» – сказал я ей.
«Спасибо, – ответила она с улыбкой, добавив: – Встреча с вами сродни обряду посвящения».
Хорошо представляя себе ее одиночество по приезде в незнакомую страну, отсутствие родительской поддержки, ощущение себя посторонней в чужой стране, я немного рассказал ей о собственной изоляции в детстве, о долгих часах, проведенных в библиотеке или на диване, который служил мне кроватью, с грудами книг, которые были моими самыми близкими друзьями – единственными, кого я мог привести домой.
«Травма остается с тобой навсегда, – сказал я. – И сейчас, в свои девяносто лет, я много работаю над собой, можете в это поверить? К счастью, вы осознали свою травму в… чуть более молодом возрасте, а потому это не должно помешать вам совершать замечательные поступки в своей жизни. Но вы должны помнить, что травма существует, и понимать, как она влияет на вас».
Соня кивнула, по‐видимому осознавая все это.
«С кем вы были ближе всего в детстве?» – спросил я, надеясь получить более полное представление о ранних годах ее жизни.
Вопрос поставил ее в тупик. Она быстро порылась в памяти, но обнаружила, что не может назвать ни одного друга. Соня была так рада, когда мы начали наш разговор, но теперь ее настроение изменилось, она погрустнела.
«Позвольте мне перефразировать этот вопрос, – сказал я. – Кто для вас сейчас ближе всего на свете?»
Она выглядела еще более опечаленной и избегала моего взгляда. Затем медленно покачала головой.
«Какое‐то время у меня был парень, – сказала она. – И благодаря этому я узнала кое‐что о дружбе. В основном поняла, что хочу, чтобы ко мне относились лучше».
«А другие друзья?»
«Не думаю, что я знаю, как дружить», – сказала она.
О, Соня! Меня поразило, что у нее за всю жизнь, возможно, никогда не было близких отношений. Даже самые самодостаточные люди нуждаются в близких отношениях. Мы социальные животные и испытываем потребность в контакте и общении. У меня было представление, что нужно делать. Я должен был помочь Соне понять, что значит искренне делиться с другим человеком, понять, что такое возможно, чтобы она смогла реализовать это в других сферах своей жизни. Терапия часто служит ценной генеральной репетицией жизни, а психотерапевт выступает в роли помощника на ней. Имея в виду эту цель, я хотел, чтобы Соня испытала, что такое доверительные отношения.
«Соня, позвольте мне сделать необычное предложение. Давайте попробуем поменяться ролями на несколько минут. Я задавал вам очень много личных вопросов, а теперь хотел бы, чтобы вы задали мне вопросы о моей жизни и моих мыслях. Обещаю, что отвечу на все. Пожалуйста, попробуйте».
Соня сразу же оживилась и приступила к выполнению задания: «Я слышала о смерти вашей жены, доктор Ялом. Можно ли говорить о вашей жене? Или это слишком трудно для вас?»
«Ваши вопросы ничем не ограничены, Соня. И чем более личными они будут, тем лучше».
«Можете ли вы рассказать, как познакомились со своей женой?»
«Я познакомился с Мэрилин, когда мне было четырнадцать и я только что переехал из убогой части города, где вырос, в ее приятный район в Вашингтоне, округ Колумбия. Я играл в боулинг с одноклассником – его звали Луи, – и после игры он сказал: „У Мэрилин Кеник дома вечеринка. Хочешь пойти?“ Я согласился, но когда мы добрались туда, то увидели на крыльце ее дома толпу подростков, осаждающих входную дверь. Я был неловким пареньком, мне было неуютно в толпе и хотелось уйти домой, но Луи со своей несколько хулиганской натурой убедил меня залезть в окно».
Соня казалась заинтригованной: «О чем вы с ней говорили? И что вы делали на вашем первом настоящем свидании?»
Я ответил ей как мог, рассказав о Мэрилин и нашей общей любви к книгам, а также о фильмах и пьесах, которые мы смотрели вместе. Затем я подбодрил ее: «Соня, мне нравится, что вы задаете эти вопросы. У вас отлично получается. Что еще вы хотели бы знать?»
«Доктор Ялом…»
«Зовите меня Ирв».
«Ирв, как вы заинтересовались психиатрией? И философией? Вы написали роман о Ницше, а также о Шопенгауэре и еще один о Спинозе. Какую связь вы увидели между психиатрией и философией?»
Вот это поворот! Какие замечательные, смелые вопросы. Я ответил на них, стараясь по возможности не упрощать и подчеркивая при этом, насколько возможно, нашу межличностную связь:
«Отличные вопросы. Это произошло не сразу. Мы с Мэрилин учились в разных колледжах, в нескольких часах езды друг от друга. Я не мог вынести того, что был так далеко от нее, и постарался закончить учебу всего за три года, изучая только естественные науки, необходимые для поступления в медицинский вуз, чтобы как можно быстрее зарекомендовать себя человеком, у которого есть реальное будущее. Мне нужно было торопиться, пока она не влюбилась в кого‐нибудь другого».
«Вы этого боялись?»
«Ужасно. Ну, мои занятия в колледже представляли собой в основном сплошную зубрежку, практически без какого‐либо критического анализа и без какого‐либо знакомства с литературой или философией». Я продолжил, рассказав ей о поступлении в медицинский вуз и о выборе психиатрии, потому что она показалась мне чем‐то похожим на литературу, а затем о знакомстве с книгой Ролло Мэя «Экзистенция» и о том, как это изменило мое мышление.
«Благодаря Ролло я увидел, что многие мудрые люди на протяжении тысячелетий интересовались важными вопросами, связанными с человеческой жизнью и ее смыслом. И я подумал, что должен быть способ применить эти идеи и в нашей области. Но на тот момент я ничего не понимал в философии. Я сразу же записался на курс „Введение в философию“ в университете Джона Хопкинса, который проходил три вечера в неделю на протяжении года. Это был один из самых важных курсов за все время моего обучения. Даже сейчас, шестьдесят лет спустя, я все еще могу вспомнить лицо преподавателя, хотя не помню его имени».
«Спасибо! И спасибо вам, доктор Ялом, за понимание того, что проблемный ум нуждается в философии не меньше, чем в медицине. – Соня с тревогой посмотрела на часы и сказала: – Пожалуйста, могу я задать еще один вопрос?»
«Да, Соня, но только если я смогу задать вам еще один, последний вопрос после этого».
Она быстро кивнула, а затем, почти жадно, выпалила: «Как вы с женой стали такими хорошими друзьями? Как вы научились этому? Как вам удалось подружиться с другими людьми? Вам с ней нравились одни и те же люди?»
«Этот последний вопрос превратился во множество прекрасных вопросов, Соня! Трудно ответить на все, но на ум приходят две мысли по поводу дружбы. Во‐первых, Мэрилин всегда была той, кто заводил друзей для нас обоих, когда мы были парой, а потом и когда стали семьей. Помните, я же был неуклюжим пареньком, который залез к ней в окно, и то только после того, как его заставили это сделать. Я до сих пор чувствую себя тем парнем, который ощущает себя чужаком в более‐менее светских кругах. Она любила выходить в свет и всегда держалась непринужденно, в то время как я обычно не находил себе места и мечтал оказаться дома с книгой. Поэтому мне не кажется, что я могу назвать себя человеком, умеющим заводить друзей. Но теми близкими друзьями, которых мне удалось найти за долгие годы, я по‐настоящему дорожил и работал над тем, чтобы эти отношения были искренними и плодотворными. Я регулярно звонил им всем, где бы мы ни находились, и старался навещать их при любой возможности. И я всегда был откровенен с ними в своих надеждах и страхах – так, как мы с вами были откровенны сегодня. Дружба требует усилий, а иногда и риска».
На этом я хотел закончить, мои последние слова прозвучали как мудрый совет. Но Соня смотрела на меня так пристально и в этот момент я почувствовал такую связь с ней, что мои следующие мысли вырвались наружу сами собой.
«А теперь все они ушли, – сказал я. – Все. И я остался в одиночестве и пытаюсь удержать воспоминания, в то время как мой разум слабеет».
Я потянулся за салфеткой и промокнул глаза. Мне было трудно скрыть нахлынувшие на меня эмоций, и некоторое время мы сидели молча. Соня продолжала смотреть на меня темными нежными глазами.
«А теперь мой вопрос к вам, хорошо?» – спросил я через пару мгновений.
Она кивнула, выпрямилась на стуле и расправила плечи.
«Мой вопрос таков: каким был для вас наш сегодняшний разговор? Что вы…»
Прежде чем я успел закончить, из ее глаз хлынули слезы, и она даже не попыталась остановить их, продолжая громко всхлипывать: «О, доктор Ялом, спасибо вам, спасибо. Это самый душевный разговор, который у меня когда‐либо был… Никто никогда не делился со мной таким сокровенным и важным. Я буду помнить наш разговор всю жизнь. Теперь я знаю, что такое дружба. Теперь я знаю, на что это похоже. Спасибо вам за это чувство».
Соня не пыталась остановить слезы, и вскоре вслед за ней вновь прослезился и я: я плакал из‐за себя, из‐за своей ушедшей жены и друзей, а главное, из‐за этой молодой женщины, которая так старалась наладить свою жизнь после такого ужасного начала.
Несколько дней спустя Соня написала мне электронное письмо, в котором выразила благодарность за встречу, столь много перевернувшую в ней. «Я только надеюсь, что когда‐нибудь смогу предложить столь же мощный опыт своим собственным клиентам», – написала она.
«Соня, – ответил я, – уверен, что вы станете превосходным психотерапевтом. В вас это заложено. А в моменты сомнений или тревог, пожалуйста, перечтите это сообщение от меня».
Это не просто слова. Я был глубоко тронут тем, что ей пришлось пережить, а также ее страстным желанием учиться и быть полезной. И я был впечатлен и благодарен ее спокойному присутствию и участию в момент, когда я плакал. Она заслуживала поддержки, которой никогда ни от кого в своей жизни не получала, и я был рад оказать ее. Хотя во мне есть вещи, которые мне не нравятся, я отдаю должное своему желанию помогать другим и не стесняюсь выражать добрые и позитивные чувства по отношению к своим пациентам и студентам.
Это стремление ободрять и поддерживать имеет свою предысторию, о которой я задумался после переписки с Соней. Много десятилетий назад, вскоре после окончания обучения в области психиатрии, я подал заявление на получение должности преподавателя в Стэнфордском университете. Тогда мне удалось встретиться с Дэвидом Гамбургом, председателем недавно созданного отделения психиатрии. После очень короткого собеседования я был поражен, когда он тут же предложил мне должность ассистента профессора. На следующий день, посоветовавшись с Мэрилин, я согласился и продолжил свою академическую карьеру в Стэнфорде.
С тех пор я часто задавался вопросом, почему он предложил мне такую отличную должность после столь краткого собеседования. У меня не было внушительного послужного списка, а должность профессора, предполагавшая, кроме прочего, значительную академическую свободу, была весьма почетной. Ответ я узнал тридцать лет спустя. Доктор Гамбург, упаковывая вещи из своего кабинета для переезда в новое здание, наткнулся на рекомендательное письмо, присланное ему несколько десятилетий назад Джоном Уайтхорном, заведующим кафедрой психиатрии в университете Джона Хопкинса, где я проходил соответствующую ординатуру. Поскольку доктор Уайтхорн умер много лет назад, доктор Гамбург счел возможным поделиться со мной этим письмом. Я не знал, чего ожидать. Доктор Уайтхорн был замечательным учителем, патриархом, которого я безмерно уважал. Но он всегда держался довольно отстраненно и за время моей трехлетней ординатуры редко общался со мной по душам. Всегда одетый в накрахмаленную белую рубашку, коричневый костюм и галстук, он был уважаемым профессором, перед которым мы, стажеры, благоговели, одновременно испытывая страх.
Письмо потрясло меня. Последняя строчка гласила: «Доктор Ялом был необычайно творческим студентом, и я считаю весьма вероятным, что он будет тем, кто продвинет американскую психиатрию вперед».
Я понятия не имел, что он был обо мне такого высокого мнения, и мне было приятно наконец‐то узнать об этом. Но с тех пор меня часто посещала мысль: «Как жаль, что я не увидел это письмо много лет назад». Или точнее: «Жаль, что доктор Уайтхорн не сказал мне эти слова лично». Это радикально изменило бы мое отношение к себе, придало бы больше уверенности, уменьшило бы тревожность, заставило бы меня не чувствовать себя незваным гостем в университете, забравшимся в окно веранды!
Именно поэтому я высказал Соне свои восторженные чувства по отношению к ней и к ее будущему, которое станет намного богаче прошлого. С годами я понял, что мы не должны скупиться на похвалу – ни пациентам, ни друзьям, ни коллегам. Если мой шестидесятилетний опыт работы с внутренними проблемами людей чему‐то и научил меня, так это тому, что внешняя уверенность и успешность человека часто не имеют ничего общего с тем, что он чувствует в глубине своей души. Никогда не знаешь, кому на самом деле отчаянно нужно услышать слова одобрения или почувствовать любовь.