Разговаривая с Джонатаном, врачом первой помощи из Южной Калифорнии, я ловил каждое слово. Его проблемы очень точно отражали мои собственные. Джонатан сказал мне, что с каждым днем, с каждой неделей его память все больше рвется в клочья. Ухудшения стали заметны примерно за год до нашей встречи: сначала он с трудом запоминал имена людей, а затем его дочь заметила, что отец часто повторяется в разговоре. За последние четыре месяца это участилось настолько, что его взрослые дети недавно высказали предположение, что пора бы ему подумать о выходе на пенсию. Услышать это было для него шоком. Джонатан все еще чувствовал себя способным компетентно заниматься врачебной практикой, однако знал, что судьба его предрешена.

Джонатана постоянно преследовали тяжелые мысли. Было ли это нормальным снижением умственных функций в связи со старением? Или это более агрессивное слабоумие по типу болезни Альцгеймера? Насколько быстрым будет его умственное угасание? Кем бы он был, если бы не работал? Как бы проводил время? Его жена умерла некоторое время назад, а дети жили своей жизнью в другом месте. У него были друзья, но он стыдился признаться им в своих проблемах и избегал встреч. Что тут можно поделать? Старость отнимает у него воспоминания, работу, дружбу – все, что он любит[23].

Конечно, я не мог предложить Джонатану с ходу никаких решений, но глубоко сочувствовал ему и поделился своими собственными страхами. Вместе мы рассмотрели некоторые изменения, которые он мог бы попытаться внести: например, попробовать избавиться от стыда и поделиться своим состоянием с близкими. В конце концов, они гораздо чаще оказывали поддержку и сопереживали ему, чем критиковали.

Мы также рассмотрели непосредственно проблему самоубийства, о котором Джонатан серьезно думал. Он заверил меня, что у него нет намерения покончить с собой в ближайшем будущем, но ему хотелось бы знать мое мнение. Кажется, я упоминал одну из принципиальных идей Ницше о том, что человек должен «умирать в свое время». Возможно – точно не помню, – упомянул, что Мэрилин была неизлечимо больна, страдала от сильных болей и в конечном счете согласилась на эвтаназию[24]. Я думаю, это был важный разговор для нас обоих, и я обнаружил, что делаю много заметок в своем блокноте. Ближе к концу сеанса я также поймал себя на мысли: «Какую помощь могу предложить ему, если не способен помочь себе сам?»[25]

Я закончил сеанс, чувствуя себя очень расстроенным из‐за Джонатана. Возможно, если бы у нас было больше времени, если бы я был моложе и у меня оставались силы на долгосрочную терапию, была бы возможность предложить реальную помощь. В глубине души я чувствовал именно так. Но другой голос возразил на это, что, даже если бы у нас было больше времени, я мог бы лишь составить ему компанию в путешествии к потере памяти, не более того. Мы могли бы поразмышлять о хорошо прожитых жизнях, о семье и карьерном успехе. Но это было бы слабым утешением перед лицом переживаемой немощи и упадка по мере нашего приближения к могиле.

А в этот единственный час? Все, что я мог предложить в конечном счете – это момент общения и имена нескольких отличных психотерапевтов. Ничего больше.

—

Каждый день происходит что‐то, что напоминает о моем собственном будущем, о моем собственном слабоумии, о моем собственном отчаянии. И, возможно, о моей смерти. Смерть. Я редко использую это суровое слово в размышлениях один на один с собой. А использую более приемлемое, например… например…. Как это раздражает! Мой стареющий мозг не позволяет подобрать более приемлемое слово. Я бросаю поиски и возвращаюсь к вопросу о моем собственном будущем как психотерапевта[26].

Я не могу представить свою жизнь без помощи другим. Кто я, если не психотерапевт? И что, если уже не преподаватель и не писатель, ведь и этому тоже когда‐нибудь придет конец? Что ж, я отец четверых детей, дедушка восьмерых внуков, а теперь еще и прадедушка, причем дважды. И, как уже упоминал, не проходит и дня без электронных писем от благодарных читателей, в которых они рассказывают, как важна для них моя работа. Жаль, что я не могу найти в этом абсолютное утешение. Это стало частой темой на сеансах моей личной еженедельной терапии, и я очень сочувствую своему психотерапевту, который изо всех сил пытается меня утешить. Так что да, я являюсь многим для большого числа людей. Но мое собственное восприятие каждого дня значительно сузилось.

—

Моя беседа с Джонатаном породила во мне глубокие размышления. Когда наш сеанс завершился, я достал свои рукописные заметки с ключевыми моментами беседы и приготовился, как всегда, продиктовать краткое резюме. Но меня отвлекли три телефонных звонка, каждый из которых, как мне казалось, требовал моего незамедлительного внимания. Двадцать минут спустя я вернулся к сеансу с Джонатаном. Взглянул на свои записи, ожидая, что это освежит мою память, как всегда и бывало. Но не в этот раз. Я не мог вспомнить ничего из моего сеанса с Джонатаном. Ни единой детали из нашей часовой беседы, которая состоялась только что. Я знал, что мы разговаривали. Помнил, как готовился к сеансу и шел по дорожке от дома, даже побрызгал водой на деревья бонсай у входа в мой офис. А потом – ничего. Ни единой картинки или образа до того момента, как после сеанса раздались телефонные звонки, на которые я ответил. Судя по моим записям, у нас состоялся обстоятельный и важный разговор. Но я был не в состоянии ничего из этого вспомнить.

Я оцепенел от изумления и тревоги из‐за того, что в голове у меня было пусто. Я снова заглянул в свои записи… Бесполезно. Мой почерк был еще более безобразным, чем обычно, и, как бы я ни вглядывался, нацарапанные слова оставались для меня полной загадкой. Что мы обсуждали во время нашей интенсивной часовой консультации? Я был абсолютно уверен, что у нас получилась интересная дискуссия. Более того, мне удалось разобрать фразу «весьма поучительная история», которая означала, что это было в некотором роде увлекательно, а потому мне было тем более важно вспомнить этот час.

Но я ничего не мог вспомнить. Такого со мной раньше никогда не случалось. Моей первой мыслью было списать это на усилившуюся забывчивость, но до сих пор ухудшение памяти проявлялось у меня не так. Я забывал такие детали, как имена и лица многих людей, встречи с друзьями и пациентами, а также тысячи историй из моей жизни и те, которыми другие делились со мной. Но у меня никогда не было такого, чтобы недавний отрезок времени просто исчез. В течение следующего получаса, когда я копался в своем сознании, меня захлестнул вихрь эмоций: тревога, раздражение, страх за свое будущее. Меня поразила своя, казалось, полная амнезия. Куда исчезла вся эта информация, весь только что пережитый опыт? Ощущение было сюрреалистичным, словно в моем мозгу, или с моим мозгом, разыгрывался какой‐то научно‐фантастический роман и я был одновременно наблюдателем и субъектом. Как это странно – тревожно, но в то же время в некотором роде притягательно.

Только позже, оглядываясь назад на те тридцать минут, я смог разобраться в этих необъяснимых ощущениях и в том, что, возможно, произошло. Представил это как фрейм[27], где одна часть меня решила стереть воспоминания о сеансе, чтобы защититься. Ситуация, в которой оказался Джонатан, явилась зеркальным отражением моего собственного дискомфорта. Его мысли о том, нужно ли ему увольняться с работы, о своей личности, стыд, который он испытывал, признавая свою немощь, – все это было близко моему сердцу. Слишком близко. Таким образом, размышлял и я, забывая об этом. Мне удавалось эффективно ограждаться от взаимодействия с угрожающими подробностями нашей консультации. Или, если точнее, одна часть моего сознания скрыла нечто от остальной части меня. Да, да, мне показалось, что так было бы лучше обозначить это. Но как только я сформулировал фрейм в таких терминах, в мозгу возник назойливый вопрос: «А чье это сознание?» От этой мысли у меня даже закружилась голова, и я почувствовал, как внутренний голос тихо шепчет: «Держись подальше от этого вопроса!» Но я не мог оставаться в стороне и попытался просто посидеть с мыслью, что часть меня защищает меня от самого себя. Я представил, как одна часть меня говорит другой: «Это для твоего же блага».

Какой странный у нас разум. Или, может, лучше сказать, какой умный? Разум, который каким‐то образом разделился, так что одна часть предпочла забыть то, что знала другая. Фантастика! На самом краю сознания шла битва. Но какая именно часть разума была сознательной? Возможно, сначала одна часть, а затем другая. Я продолжал изучать этот феномен, но получился ненадежный и переменчивый процесс. Одна часть вдруг озаряется сознанием на мгновение или два, а затем ее тут же затуманивает другая часть, которая считает своей задачей не дать первой закрепиться в своей ясности. При этом учтите, что единственным инструментом, с помощью которого можно все это исследовать, был тот самый разум, который я и пытался исследовать. Как я мог доверять тому, что наблюдал? Даже сейчас кружится голова, когда пытаюсь объяснить это самому себе. Когда я пишу эти предложения, другая часть моего сознания кричит, что это слишком сложно. Оно того не стоит. Подумай о чем‐нибудь другом! Напиши о чем‐нибудь другом!

Я отступил на шаг, а затем попытался подкрасться незаметно, ища более мягкий, не столь прямолинейный подход. О чем я думал или что делал перед пропущенным сеансом? Может быть, есть какие‐то намеки в воспоминаниях о завтраке, прогулке по тропинке, поливе бонсая? Неврологи сказали бы, что мои воспоминания о сеансе были не утрачены, а скрыты. Но кем? От кого? Чувствуя себя тонущим, я обратился за помощью и позвонил своему близкому другу Дэвиду Шпигелю, ученому‐психиатру и нейробиологу, в надежде, что он сможет пролить свет на все происходящее и сказать, возможно ли вообще, чтобы сознание могло разделиться в себе подобным образом.

«Разумеется, Ирв, – сказал Дэвид. – Наш мозг сложен. В его деятельность вовлечены разные отделы. Вспомни нейроанатомию. И прежде всего подумай о лимбической системе, которая управляет эмоциями и памятью. Она может скрывать информацию, но захлестнуть вас чувствами. И также может препятствовать формированию воспоминаний и влиять на внимание. В терминах Фрейда, которые могут служить довольно хорошей аналогией, это и есть Ид.

А затем вспомни об Эго – задней поясной коре и медиальной префронтальной, которые являются частями нейросети „режим по умолчанию“. Они управляют саморефлексией и самостью.

И, наконец, подумай о префронтальной коре, которая выполняет задачи, строит планы, думает, пишет, понимает, заботится о других. Вспомни о Суперэго. Французские аналитики называют это Surmoi, то есть той частью, которая есть „сверх-Я“, или „высшее Я“. Так что даже в терминологии мы находим деление на части: „Я“ и часть тебя, которая есть „высшее Я“».

Объяснение Дэвида помогло – как вследствие полученной конкретной информации, так и благодаря тому, что у меня был кто‐то знакомый и надежный, с которым можно все это обсудить. Было приятно осознавать, что мозг на самом деле обладает потенциалом фокусировать внимание на разных областях и удерживать несколько намерений одновременно. И все же осознание того, что неврологическое объяснение феномену существует, не принесло мне полного удовлетворения. Итак, все началось с того, что я стер воспоминания о шестидесятиминутной консультации, которую только что провел. Кто был этот я, скрывающий что‐то от меня? Были ли внутри меня две сущности? Нет, очевидно, их было больше двух. Есть и третье я – то, которое написало это предложение и на которое повлияло существование двух других.

Только позже, в течение следующих нескольких часов, все подробности моей встречи с Джонатаном постепенно всплыли в моем сознании. Словно у меня в голове сидел заботливый, бдительно следящий родитель, который, когда я собрался продиктовать краткое резюме консультации с Джонатаном, решил, что кое‐что из этого материала будет для меня слишком болезненным, и по крупицам выдавал то, что было позволено помнить. Затем эта опекающая родительская часть моего сознания вступила в ожесточенную борьбу со взрослой частью, которая была нацелена на то, чтобы позаботиться о моем пациенте Джонатане, сосредоточиться на его истории и обязательно прислать ему рекомендации. Я чувствовал мощную борьбу, происходящую внутри. Должен ли я позаботиться о себе, забыв, или позаботиться о другом, вспомнив?

И теперь должен ли я послушаться себя, который не хочет больше думать о своей разрушающейся памяти? Или нужно пойти вслед за собой, который хочет написать о личном опыте, чтобы эта незнакомая территория перестала быть столь пугающей для других, когда придет их время добраться до нее? К кому из множества других я, фрагментированных, рассредоточенных в мозгу и теле, мне нужно прислушаться?

И вот на сцене появляется другое я, могущественное и милосердное. Это я, которое хочет защитить тебя, читатель, от опасности утонуть в хаосе, в котором оказался я, писатель. Мне трудно держать его в узде, потому что меня не покидает жажда делиться всем с тобой. Мои дни проходят в раздумьях, какие же мысли тебе предложить. Своим писательством я во многом придаю смысл своей жизни, который хоть и не решает проблему моего изолированного бытия, но, как мне кажется, часто облегчает его. Однако сейчас я знаю, что должен спасти тебя от охватившего меня смятения. И потому пишу это последнее и полное нежности слово:

КОНЕЦ