«Тоска, тоска, тоска – такими были первые слова Милли, обращенные ко мне. – Все кажется таким скучным. Ничего не получается. Мой брак – тоска, мои курсы – скука, мои исследования тоже унылые».

Милли – сорокадвухлетняя жительница Лондона, которая вскоре должна была получить степень доктора философии в области клинической психологии. Ее лицо было сродни выразительному полотну, на котором очаровательная улыбка была написана поверх общей грусти.

«Каждое утро я просыпаюсь и уже чувствую себя опустошенной, – продолжила она. Ничто не работает так, как должно».

«Расскажите мне подробнее об этом „ничего не работает“», – попросил я.

«Это трудно выразить словами. Мы с мужем отдалились друг от друга. Он специалист по компьютерам и полностью погружен в свою работу. Я не разбираюсь в его области. Да, если честно, меня это и не волнует. Вот так».

Она замолчала. Я подтолкнул ее:

«И?»

«Да и моя собственная профессия скучна».

«А что в ней скучного?»

«Все. Все скучно, включая меня саму. Особенно я сама».

«Вы потеряли интерес к профессии психолога?»

«Возможно, „сомневаюсь в ней“ было бы точнее. Как я смогу помогать людям, если я… – Она смолкла, подбирая слова. Наконец она развела руками, как бы говоря: если я такая.

«Мне жаль, что у вас сейчас такое нелегкое время, – сказал я. – Не могли бы вы ответить, чего ожидаете от этого сеанса?»

«Ирв, ничего, если я буду называть вас Ирв?»

«Конечно. Я сам так предпочитаю».

«Ирв, я… – Она замолчала на несколько мгновений. – Я не знаю, с чего начать», – выдавила она наконец.

«Ничего не приходит на ум?»

«В моей голове царит сумбур из разных мыслей. Ни одна из них не кажется мне четкой и ясной. Или важной».

После еще пары минут фальстартов, каждый из которых заканчивался тупиком тумана и неизвестности, я переключил передачу:

«Есть идея. Почему бы вам не задать мне несколько вопросов? Возможно, что‐то из моего опыта даст нам полезную отправную точку. Таким образом, вы сможете помочь мне помочь вам. Я с радостью отвечу на любые ваши вопросы».

Она подняла на меня глаза, на ее лице отразилось удивление.

«Любой вопрос? Смело».

«То есть?»

«Это… Я никогда не слышала, чтобы психотерапевт предлагал такое».

«Давайте попробуем. Что бы вы хотели узнать обо мне?»

Она задумалась на несколько мгновений, и на ее лице отразилась некоторая борьба между хандрой и любопытством. В конце концов последнее победило.

«Я где‐то читала, что вы провели год в Лондоне, в Тавистокской клинике. Хочется узнать, что вам дал этот опыт. Возможно, это поможет мне больше ценить свой родной город».

«Непростой вопрос, Милли. Это было очень, очень давно, а я сейчас в том возрасте, когда с трудом могу вспомнить, что ел на обед. Но давайте посмотрим… Я знаю, что в том году – кажется, в конце шестидесятых – решил поехать в Лондон, потому что Тавистокская клиника в то время была одним из самых известных центров групповой терапии. Я планировал посвятить свой творческий отпуск написанию книги о групповой терапии. В те первобытные времена не было ни одного приличного учебника по этой теме, и я решил это исправить».

«Я хорошо знаю эту клинику, – сказала Милли. – Именно поэтому и спросила. Только что закончила там свое обучение – училась год тому, как проводить групповую терапию. И, разумеется, читала вашу книгу. Думаю, во время обучения мы использовали пятое издание».

Я собирался предложить ей задать еще несколько вопросов, но ее комментарий остановил меня. Мой опыт в Тавистокской клинике был похож на пройденный мной психоанализ – отличный пример того, как не следует проводить терапию.

«Простите, Милли, вы только что сказали, что мой учебник был обязательным к прочтению в Тавистоке?»

Милли с любопытством посмотрела на меня: «А почему нет? Разве это не стандартный учебник?»

«Я и представить себе не мог, что Тавистокская клиника когда‐нибудь включит его в свою учебную программу».

«В самом деле? Разве вы не преподавали там групповую терапию?»

Должно быть, я начал смеяться, потому что Милли выглядела еще более озадаченной.

«Я знаю, что ваш вопрос звучит разумно, Милли», – заверил я ее, но сам не мог удержаться от смешков. Это казалось чем‐то вопиющим, для того чтобы быть правдой, если вспомнить, как они относились ко мне в то время. Не как к уважаемому коллеге и даже не как к некоему любопытному экземпляру. Скорее, как к пятнышку плесени, попавшему на славный кусочек чеширского сыра.

«Я не понимаю. В чем прикол?»

«Просто… Честно говоря, у них не нашлось для меня времени. В те годы в клинике царила очень пафосная атмосфера. Я сомневаюсь, что они были готовы учиться чему‐то, что пришло к ним не из пределов Британской империи. И уж точно не у такого американца, как я».

«В самом деле? На что это было похоже тогда?»

«Ну у них была очень безличная манера руководства группами, которая казалась мне странной. Руководитель группы никогда не обращался ни к кому из отдельных участников. Никогда. Все комментарии были адресованы „группе“, как будто в комнате не было реальных людей».

«И они не интересовались вашими исследованиями?»

«Ни в малейшей степени. Все, чему я учил, шло вразрез с тем, чему учили они. Чем больше я исследовал, тем яснее становилось, что именно связи между членами группы приводили к тому, что я выделил как ключевые терапевтические элементы – появление надежды, альтруизм, сплоченность группы… честно говоря, сейчас уже не могу припомнить остальные».

«Катарсис, – подсказала Милли. – Не так давно у меня в тесте был этот вопрос, но там длинный список! Межличностное обучение, экзистенциальные факторы, универсальность… и еще некоторые».

«Отлично. Ставлю вам четверку с плюсом. И, к сожалению, тройку с минусом себе».

«Нам обоим нужно будет позже пробежаться по своим конспектам, – сказала она с улыбкой. – Значит, тот год в Тавистоке можно назвать для вас неудачным?»

«Да. За весь год у меня не было ни одного нормального общения с коллегами. Ни один из преподавателей ни разу не обратился ко мне, не пообедал со мной, не поговорил по душам. Это было не очень весело, но здорово для разработки моих идей и написания статей».

Затем Милли спросила, где я жил в тот год, и мы разговорились о доме с соломенной крышей на Редингтон‐роуд, где жили также Мэрилин и трое старших детей. Я вспомнил несколько конкретных улиц и парков по соседству, а Милли помогла определить их названия. Я внезапно вспомнил магазин сладостей, который мой сын Виктор любил посещать каждый день после школы. Ощутил странное волнение, когда эти давно забытые фрагменты моей жизни начали всплывать из глубоких тайников памяти. Дальше по улице раскинулся парк Хэмстед-Хит, а рядом с домом находилось древнее кладбище, где мы с Мэрилин часто прогуливались, останавливаясь, чтобы прочитать едва различимые надписи на надгробиях XVI века.

«Я хорошо знаю это кладбище! – воскликнула Милли. – Я живу прямо за углом».

«Знаете, Милли, вы меняетесь у меня на глазах. Вы изменились, стали гораздо более оживленной, чем были всего пятнадцать минут назад. Почему?»

«Возможно, это как‐то связано с тем, что автор моих учебников болтает со мной и рассказывает, какой архаичной и чопорной была клиника в Тавистоке. У меня даже немного кружится голова. Могу я спросить еще?»

«Конечно, Милли. Мне нравится этот разговор, и не только потому, что он пробуждает яркие воспоминания, о которых я позабыл, но и потому, что вам, кажется, весело».

«Да».

«Уже не так скучно?»

«Ни капельки. У вас есть какие‐нибудь еще воспоминания о Лондоне?»

«Да, еще один человек сейчас проявляется в моем сознании. Он никакого отношения к психиатрии не имеет. Это кто‐то знакомый… Круглолицый, седые волосы, сигара… Черт, как же его зовут? Ах! Алекс. Алекс Комфорт. Я не вспоминал о нем уже несколько лет».

«Алекс Комфорт? – удивленно переспросила она. – Вы имеете в виду того самого Алекса Комфорта, который написал „Радость секса“?»

«Да, тот самый парень. И книга. Забавно, что она разошлась миллионным тиражом, но Алекс всегда ворчал по этому поводу».

«Почему? Он, должно быть, сколотил на этом состояние».

«Так и было. И большую часть денег Алекс раздал. Его интересовало все – какой у него был ум! И он был невероятно плодовитым, написал около пятидесяти книг: романы, поэзию, социальную и литературную критику. Но только эта книга привлекла к себе всеобщее внимание. Вот что его раздражало. С другой стороны, секс всегда хорошо продается».

«Я помню, как стащила эту книгу с полки моих родителей и хихикала над рисунками. Я чувствовала себя такой хулиганкой! Как вы с ним познакомились?»

«На самом деле моя роль во всем этом второстепенна. Алекс обожал мою жену Мэрилин; думаю потому, что она была одновременно красивой женщиной и редким человеком, с которым он мог обсуждать как средневековую историю, так и современную теорию литературы. Внешность ли ее тому виной, или ум, но он чувствовал потребность постоянно видеться с ней, поэтому часто виделся с ним и я. Он был настоящим гением. И забавным. Спустя годы Алекс переехал в Калифорнию, и мы там с ним тоже виделись. Я помню, что ему каким‐то образом оторвало пальцы на одной руке, и это приводило в восторг моего младшего сына Бенджи, который настаивал на том, чтобы осматривать оставшиеся обрубки всякий раз, когда Алекс приходил в гости».

Наш час летел незаметно, и, несмотря на то что мне было весело возвращаться ко всем этим воспоминаниям, нужно было переключиться на ее проблемы.

«Милли, – сказал я, – вы определенно заставили мой мозг трудиться. Но эта сессия не обо мне. Давайте уделим несколько минут тому, чтобы разобраться, что происходит здесь и сейчас. Вы пришли ко мне с очевидной проблемой, и все же в основном мы говорили обо мне. Честно признаюсь, я немного волнуюсь. Было ли это хоть в некоторой степени вам полезно?»

«Хм‐м‐м, – сказала она, на мгновение задумавшись. – Ну, как я уже говорила ранее, последние несколько месяцев мне все казалось таким скучным и унылым. Не было никаких сил. Это происходит со мной в любой обстановке, и я почувствовала, как это состояние вновь охватывает меня, в начале нашей сессии. У меня просто нет мотивации. Но как только вы начали рассказывать о своих днях в Лондоне, все изменилось, и я почувствовала интерес, даже прилив сил».

«Что‐то изменилось».

«Да, вы каким‐то образом взбодрили меня».

«Отдайте должное и себе самой, Милли. Вы инициировали эту перемену, когда спросили по поводу моих воспоминаний о Тавистокской клинике».

«Это правда, вы просили меня задавать вам вопросы. Немногие терапевты таким образом вовлекли бы пациента в сеанс. Вы действительно доверились. Я думаю, ваша открытость помогла мне почувствовать себя в большей безопасности и… как это… перестать постоянно думать о себе».

«Вы воспользовались этой возможностью и извлекли огромную пользу для себя, гораздо больше многих. Этот опыт показался вам полезным?»

«О да. Очень даже. По крайней мере, насколько я могу судить прямо сейчас».

«Я рад. Но это, конечно, не означает, что такая трансформация навсегда! У нас не было времени поговорить о вашей личной терапии, но было бы здорово, если бы вы могли поработать с кем‐то, кто поможет вам продолжать находить радость. Я пришлю вам несколько имен после сеанса, хорошо?»

Она кивнула, затем спросила: «Можно мне задать еще один вопрос, пожалуйста? Кажется, рискованным предлагать ответить на любой вопрос, который у меня может возникнуть. Но вы сделали это так просто. Как вам удается такое?»

«Что ж, я нахожусь на том этапе своей жизни, когда это не так сложно. Отчасти потому, что меня больше не волнует, что обо мне думают другие. Я тот, кто я есть, и в девяносто лет в этой связи вряд ли что‐то сильно изменится. Еще мне не так важно, что подумают другие специалисты в данной области. Я никогда не шел в русле основных направлений психологии или психиатрии – будь то краткосрочная терапия, ориентированная на симптомы, или психофармакологические решения для излечения любых проблем, – хотя для всего этого, безусловно, есть свои точки применения. Так что на протяжении многих лет я уже сталкивался с некоторым скептицизмом и сопротивлением. Но знаю, что помог многим пациентам, а это самое важное. Сейчас мне стоит прибегать к самораскрытию чаще, чем когда‐либо, и, кажется, это работает».

«Но как вы этого достигли? Как смогли стать таким открытым?»

«Честно говоря, для меня это был нелегкий процесс. Способность быть открытым для других изначально не была заложена в моем характере. Встреча с Мэрилин, которая была гораздо большим экстравертом и уверенным в себе человеком по сравнению со мной, очень помогла. И пришлось немало потрудиться, чтобы преодолеть свои защитные механизмы, стать честным с самим собой и научиться любить себя со всеми недостатками. Терапия, саморефлексия… Кроме того, я наблюдал за моими пациентами и детьми и учился у них всех. Жаль, что раньше не знал, насколько это важно, насколько полезно для моих пациентов, для меня самого – быть максимально открытым. Я бы тогда усерднее работал над развитием этой способности, когда был моложе. Но во время моего обучения никто никогда не подчеркивал, что психотерапевт должен владеть подобным навыком».

«Из моих преподавателей тоже никто такому не учил».

«А должны бы. Печально, что нет. Если и есть что‐то, чему я научился за сотни разовых сеансов, проведенных за последний год, так это то, что чем больше я раскрываюсь, тем больше люди раскрываются мне в ответ».

«Так почему же они этому не учат?

«Власти предержащие, похоже, считают, что это опасно. Но психотерапевт обязан быть смелым! Чтобы проявлять искреннюю эмпатию, требуется некоторый эмоциональный риск с нашей стороны».

«Я не думала об этом с такой точки зрения».

«Это подводит нас к ключевому вопросу. Становиться психотерапевтом все еще кажется скучным занятием? Вы все еще в сомнениях?»

«Если бы я могла помогать другим ощутить эту энергию, эту связь, было бы здорово. Просто это кажется таким далеким от того, чему нас учат».

«Вам не обязательно скучно и педантично вести терапию по учебнику. Вы должны внести в нее частичку себя, выяснить, что подходит именно вам, что вдохновляет. Если бы мне пришлось всю свою карьеру вести терапевтические группы так, как это делали раньше в Тавистоке, – никогда не относиться к участникам группы как к отдельным личностям, никогда не налаживать с каждым из них связь, – я бы тоже чувствовал себя подавленным, и подозреваю, что все в моей жизни казалось бы мне весьма скучным и безотрадным».

«Скучным и безотрадным, да».

Это навело меня на мысль.

«Милли, я пишу книгу о некоторых из своих коротких консультаций, и пока мы выбрали название „Час сердца“ из‐за интимности и теплоты подобных сеансов. Но подход Тавистока… такой далекий от близости и тепла… Это час… чего? Ног?»

«Холодных ног?»

«Неплохо. Час холодных ног».

«Подождите… Час холодных ног в мокрых носках».

«Отлично!»

«Час холодных ног в мокрых носках и грязных, но практичных ботинках!»

«Издателю это понравится! – сказал я. – Последний вопрос: что вы сделали с той унылой Милли, которая была тут буквально недавно? Та, у которой на лице слой печали, похожий на сажу, покрывающую какое‐нибудь здание в романе Диккенса».

«Я сделала? Что вы с ней сделали?» – спросила она, почти хихикая.

Мы продолжали эту игру еще пару минут, но вскоре наше время вышло.

«Мне очень не хочется сейчас останавливаться, но я надеюсь, что вы сможете вернуть немного этой жизнерадостной Милли и в свою работу, и в свой брак».

«Я тоже на это надеюсь, – сказала она. – Я надеюсь, что с некоторой помощью она останется с нами. Спасибо, что снова познакомили меня с ней».