Марта, тридцатидевятилетний психотерапевт из Австралии, казалось, чувствовала себя на удивление комфортно с собственной личностью. В начале нашего сеанса она рассказала мне, что ведет успешную психотерапевтическую практику и что у нее теплые, близкие отношения с матерью и двумя братьями. После того, как мы проговорили около двадцати минут, я начал испытывать недоумение. Прошла почти половина нашего сеанса, а я все еще понятия не имел, почему она попросила о нем. Казалось, в мире Марты все шло хорошо.

Я прищурился и стал внимательнее слушать, когда она рассказывала мне, что только что закончила двухлетний курс терапии у терапевта‐психоаналитика, который показался ей полезным. Я ждал, что Марта наконец обратится к проблемным областям своей жизни, но она не подавала никаких признаков печали или огорчения, если не считать краткого упоминания о разводе родителей и исчезновении отца из ее жизни, когда ей было четыре года.

Пока я в который раз задавался вопросом, зачем Марта связалась со мной, она казалась вполне довольной и продолжала болтать в течение целого, довольно дорогого, часа. Я подумал, что мне следует приложить больше усилий и направить нашу сессию в более глубокое русло, но она была профессиональным психотерапевтом и, безусловно, знала, что пациенту необходимо делиться сокровенным, если он хочет чего‐то добиться от терапии. Время шло, и мои вопросы бились внутри меня все настойчивей. Что происходит? Почему она была столь пассивна? Я испробовал свои обычные методы, чтобы помочь пациентке раскрыться, но все они оказались на удивление неэффективны.

«Марта, – наконец отважился я, – до сих пор я задавал вам личные вопросы. Но, похоже, мы зашли в тупик. Предлагаю нам с вами ненадолго поменяться ролями. Я бы хотел, чтобы теперь вы задали мне несколько вопросов о моей жизни. Обещаю ответить на все».

Последовало молчание. Я подождал. Снова молчание. Я решил слегка подтолкнуть ее: «Задавайте любой вопрос, Марта… Чем глубже и чем более личным он будет, тем лучше».

Ничего, кроме молчания и безмятежного взгляда. О чем это говорило? Почему это так сложно? Я начал чувствовать себя немного виноватым за то, что поставил пациентку в такое неудобное положение. Но все, что я видел на лице Марты, – это спокойствие. Я продолжал подталкивать ее:

«Ваша очередь проявлять любопытство, Марта. Обо мне не беспокойтесь. Я готов ответить на любой вопрос, который придет вам в голову».

Но она никак не отреагировала. Уже несколько месяцев в самых сложных случаях я применял этот прием, и практически у каждого человека он порождал в ответ множество вопросов. Но в какие формулировки я бы ни облекал этот побудительный прием, Марта оставалась бесстрастной и молчаливой. Все мои попытки заставить ее заговорить о важном не увенчались успехом, а часы показывали, что время нашего сеанса подошло к концу. Я был ошеломлен.

«Мне очень жаль, Марта, но наше время вышло, – сказал я. – Я не уверен, что был вам полезен, но был бы очень признателен, если бы вы написали мне в ближайшие дни и оставили отзыв о нашей сессии». И с этими словами я отключился.

Какое фиаско! Ни единого вопроса от нее. Спокойная улыбка не дрогнула, и мое новое секретное оружие с треском провалилось. Я ожидал, что больше никогда ничего не услышу о Марте, полагая, что она тоже решит, что все это было бесполезной тратой времени.

И все же через несколько дней от Марты пришел чек вместе с запиской от руки на светло‐голубой бумаге:

Большое Вам спасибо за наш сеанс, доктор Ялом. Я думаю, что мы затронули кое‐что очень важное; это настоящий и весьма глубокий страх. Но его довольно непросто ухватить и сформулировать. Я была бы признательна за еще один сеанс, если Вы согласитесь.

Я был рад получить от нее весточку. Загадка нашей первой встречи не давала мне покоя. Ее слова о том, что мы наткнулись на что‐то очень важное, были неожиданными, учитывая, насколько неудачной, по моему мнению, была сессия. Это делало кейс Марты еще более загадочным. Ее заявление о том, что мы затронули «настоящий и весьма глубокий страх», указывало на столь необходимую подсказку. Я согласился встретиться снова и приготовился следовать по любому пути, который эти подсказки укажут.

За прошедшие месяцы я несколько раз соглашался на повторные сеансы – почти всегда в тех случаях, когда первая сессия оказывалась проблемной. Кейс Марты, безусловно, был из разряда таких случаев, и перед нашим следующим сеансом я с удвоенным усердием перечитывал свои записи, надеясь в этот раз добиться большего успеха.

«Я рад, что мы снова встретились, Марта, – начал я, когда на мониторе появилось ее лицо. – Сегодня, прямо сейчас, какие у вас мысли и чувства по поводу нашего последнего сеанса?»

«Я ожидала этого вопроса, но в моей голове все как в тумане, – начала она. – Я знаю, что не открылась вам тогда. Хотела, но не смогла!»

«Есть какие‐нибудь соображения, почему так?»

«Может быть, боялась, что вы узнаете обо мне что‐то плохое. Или, возможно, что я не смогу открыться вам должным образом».

«Может, вы как психотерапевт настолько привыкли задавать вопросы, что оказаться в положении отвечающего было непросто?»

Мое предположение, похоже, не нашло в ней отклика, поэтому мне пришлось продолжить:

«В какой‐то момент я попросил вас задавать мне вопросы. Вы помните это?»

«Да. Это было хуже всего. Я почувствовала себя настолько сбитой с толку, что в голове словно появилась пустота».

Интересно! Я полагал, что эта практика в некоторой степени помогала снять напряжение с пациента, давала ему возможность ослабить защиту, позволяя мне, в свою очередь, установить с ним некоторую близость. Но в случае с Мартой, очевидно, это произвело противоположный эффект. Так что смена ролей в действительности оказалась для нее пугающим испытанием. Это было полезным открытием. В будущем мне следует быть более осторожным, используя этот прием. Я хотел расспросить Марту подробнее об ее переживаниях для собственного назидания, но понимал, что сейчас важнее сосредоточиться на текущем.

«Есть какие‐нибудь идеи, почему у вас возникло это чувство?»

«Тревога, – сказала она. – Мне говорили, что я мало раскрываюсь и всегда кажусь спокойной. Но в глубине души, поверьте мне, спокойствия нет. Сплошная тревога. Так всегда было. У меня нет реального объяснения, но, думаю, главное – это то, что мой отец ушел от нас, когда мне было четыре года».

«Это кажется важным. Вы можете рассказать чуть больше?»

«Может быть, во мне есть что‐то уродливое, что‐то, чего я не хочу, чтобы кто‐то видел. Может быть, именно поэтому мой отец ушел. Его уход был тайной. Моя мать всегда отказывалась говорить об этом. И хотя в то время я была маленькой, почему‐то у меня было постоянное чувство, что это моя вина. Я знаю, что это звучит глупо, но мне трудно перестать так думать».

«Какая глубокая рана, Марта. Вы были ребенком, и в том, что случилось тогда, не было вашей вины».

«Но я так чувствую. Глубоко внутри».

—

«Возможно, он не был готов стать отцом. Скорее всего, мы никогда не узнаем правду. Но мы можем изучить, что происходит прямо сейчас. Итак, давайте посмотрим на нас, вас и меня. Почему вам так трудно говорить прямо сейчас?»

«Страх. Другого слова не подберешь. Страх перед вами».

«Что именно во мне пугает?»

«Все. Вы знамениты. Вас все уважают. Вы не представляете, насколько пугаете меня. Мой профессор постоянно говорил о вас, и на нескольких занятиях мы занимались по вашим книгам».

Ну вот опять я слышу, что я для кого‐то страшен! Я потратил столько времени своей жизни, учась быть мягким и понимающим. Каждый раз, когда я сталкиваюсь с этим страхом, меня это удивляет, и во время разовых консультаций подобное стало возникать гораздо чаще, чем когда‐либо прежде. Я подозреваю, что здесь есть несколько ключевых факторов. В целом я встречаюсь с гораздо большим количеством разных людей, нежели раньше, когда неделю за неделей я имел дело с одними и теми же пациентами, так что число возможностей казаться устрашающим значительно возросло. Кроме того, сейчас ко мне за консультацией обращаются гораздо больше психотерапевтов: вероятно, потому что разовая встреча доступна по цене, а долгосрочная терапия – нет. И это как раз те люди, которые, скорее всего, сочтут меня устрашающим. Добавьте к этому напряжение, вызванное нашим коротким общением, и вы получите благодатную почву для проявления страха и робости: вместо периода акклиматизации, когда в течение нескольких недель пациент узнает меня и, вероятно, успевает справиться с любым возникающим страхом, теперь ему приходится противостоять всему этому сразу. Какой бы ни была причина, мне нужно быть осторожным и уметь быстро развеять эти страхи.

«Да, я понял, что он может страшить, этот доктор Ялом со всеми его книгами, – сказал я. – Как насчет того, чтобы впредь называть меня Ирв? Это поможет?»

На губах Марты медленно появилась улыбка, и она кивнула, чтобы я продолжал.

«Я слышу, как вы говорите о двух важных и пугающих вас мужчинах: о вашем отце и обо мне».

Она снова кивнула.

Я спросил, были ли в ее жизни другие мужчины, и она рассказала, что у нее несколько раз были отношения, но ни одни из них не продлились долго. Похоже, что Марте было трудно по‐настоящему сблизиться со своими романтическими партнерами, а может быть, и с людьми вообще. Я спросил, что ей мешало.

«Они узнают, какая я на самом деле, – сказала она. – Что я просто недостаточно хороша. Что внутри я такая же уродина, как и снаружи».

Ого! Марта не только не была уродиной, она была весьма симпатичной женщиной, с теплой приветливой улыбкой и искрящимися глазами. Я сказал ей об этом, добавив, как это ужасно, что женщин постоянно заставляют чувствовать себя неполноценными и стыдиться своей внешности. Это один из наиболее устойчивых дискредитирующих психологических аспектов нашей культуры, и за те десятилетия, что я практикую, он только усугубился. В обществе глубоко укоренилась оценка ценности женщины (как мужчинами, так и женщинами) на основании внешности. Оглядываясь на некоторые из моих собственных работ, я понимаю, что иногда непреднамеренно работаю на этот аспект, поскольку внешность пациенток – первое, на что я обращаю внимание. Эти описания, как правило, комплиментарные, но у многих читателей в эпоху, когда мы все больше осознаем гендерную силу и динамику, эти комплименты могут вызвать впечатление, что внешность ставится выше сути. Я слышу отголоски тех идей, с которыми Мэрилин в своих ярких феминистских работах боролась на протяжении десятилетий.

Тем не менее я сказал Марте, что она, конечно, ни в коем случае не уродина.

«Спасибо, – сказала Марта. – Но я чувствую себя… такой… гнилой до мозга костей».

«Я подозреваю, что за это вы должны благодарить своего отца, а может быть, и других людей».

«Как можно пережить это, этот стыд?» – спросила она.

Я уже собирался рассказать ей о собственном опыте личной психотерапии, когда в моей голове всплыл фрагмент воспоминаний из далекого‐далекого прошлого – то, о чем я не вспоминал много десятилетий.

«Марта, мне только что пришел в голову странный образ. Вы не возражаете, если я расскажу вам историю? Не уверен, что это будет полезно, но, возможно, он как‐то поможет. Рискнем?»

Она кивнула.

«Хорошо. Много лет назад, когда мне было около двенадцати, я жил в убогой квартирке, даже хуже, чем в убогой, над маленьким продуктовым магазинчиком моих родителей в очень захудалом районе Вашингтона, округ Колумбия. Когда школы закрылись на летние каникулы, мои родители, беспокоясь, что я могу попасть в какую‐нибудь беду или неприятность, не пожалели средств и отправили меня на два месяца в очень хороший летний лагерь. И вот я поехал в Крестмонт в Мэриленде, где у меня появилась первая девушка и, кажется, я даже впервые ее поцеловал. Ее имя просто всплыло у меня в памяти – Джуди Стейнберг. На самом деле я просто поражен, что помню это. Эти воспоминания не приходили ко мне несколько десятилетий, но сейчас очень ясно себе ее представляю».

Я на мгновение замолчал, поражаясь тем чудесам, на которые способен мозг, а затем продолжил:

«И вот через три или четыре месяца после лагерной смены я получаю по почте приглашение на вечеринку в честь тринадцатилетия Джуди. Она жила в Чеви-Чейзе, престижном пригороде Вашингтона: ее родители, по‐видимому, были очень богаты. Моя мама отвезла меня на вечеринку, а родители Джуди должны были привезти меня домой. Я помню, что, когда увидел прекрасный престижный дом, мне стало ужасно стыдно за тот убогий район, в котором я живу. Позже ее родители везли меня домой, а мы с Джуди сидели на заднем сиденье. Подъезжая к своему району, я почувствовал тошноту, меня захлестывал стыд. При одном воспоминании об этом у меня в желудке становится неспокойно. Когда мы подъехали к магазину моих родителей, мой взгляд упал на гораздо более симпатичный, чем мой, дом на другой стороне улицы. Я притворился, что живу там, и попросил подвезти меня туда. Я поднялся по ступенькам крыльца, молясь, чтобы соседи не открыли дверь и не спросили, чего мне надо. Джуди и ее родители наблюдали и ждали. Я обернулся и махал им еще несколько минут, пока они наконец не уехали, оставив меня стоять там наедине со своим позором».

Несколько мгновений мы с Мартой сидели молча, пока я не спросил: «Что вы чувствуете по поводу того, что я только что вам рассказал?»

«Я в шоке», – сказала Марта.

«Расскажите мне подробнее об этом», – попросил я.

«Я просто не могу себе представить, что буду делиться с кем‐то такими вещами из своей жизни».

«Почему нет? Чего вы боитесь?»

«Полагаю того, что недостаточно хороша».

«Когда… где… это началось?»

Она молчала.

«Ваш отец бросил вас, когда вам было четыре года. Это началось тогда?»

«Так говорила мой психотерапевт».

«И как вы отнеслись к тому, что сказала ваш психотерапевт?»

«Это мне никак не помогло», – сказала она, а затем снова погрузилась в молчание.

«Давайте вернемся к тому, что только что произошло на нашем сеансе. Мне хочется еще раз спросить, что вы почувствовали, когда я описал вам свое поведение после вечеринки по случаю тринадцатилетия моей подруги?»

«Шок. Я абсолютно потрясена».

«Чем именно?»

«Что вы рассказали мне эту историю! Я видела видеозаписи ваших лекций, читала книги. Кто я такая, чтобы вы делились этим со мной? Честно говоря, я и мечтать не могу о том, чтобы делиться так открыто чем‐то своим, личным с пациентом. Я только что закончила двухлетний курс терапии и не думаю, что мой психотерапевт так уж много рассказала мне о себе за эти сто сеансов».

«А должна была бы! Это проблема специалистов данной области, Марта, а не ваша. Я думаю, что делиться частичкой себя со своими пациентами важно для создания настоящих отношений».

«Я… Как сказать?.. Это большая честь для меня».

«Я рад оказать вам эту честь! Но вы принижаете себя. В этом нет необходимости. Мы не такие уж разные, Марта, вы и я. Мы оба психотерапевты, посвятившие себя помощи другим. И у нас обоих было тяжелое детство, которое все еще не дает нам покоя».

«Но мы действительно разные, – ответила она. – Кажется, что для вас нормально просто взять и рассказать человеку о своей травме, своих неловких моментах. Как вам удалось преодолеть стыд?»

«Мне удалось это благодаря тому, что я сделал именно то, что делаете сегодня вы. Решил обратиться за помощью и попал к нескольким отличным психотерапевтам. Я работал над собой. И все еще работаю над собой».

После недолгого молчания я сказал: «Будьте со мной, Марта. Что происходит у вас внутри?»

«Многое. Я тронута, благодарна… И у меня куча вопросов».

«У нас еще есть время на то, чтобы я мог ответить на парочку».

«Ладно. Я чувствую себя немного назойливой, но… над какими проблемами вы сейчас работаете в своей терапии?»

На мгновение я задумался, как мне сделать эту информацию полезной для Марты. Но на самом деле это казалось абсолютно ясным, поскольку суть моих проблем была в чем‐то схожа с ее. И я начал:

«Вот уже несколько месяцев я работаю с довольно непростой проблемой. Каждый день мне приходит множество электронных писем, десятки писем, авторы которых пишут, насколько важными были для них мои книги, и часто говорят, какой я «удивительный» или «значимый» в их жизни человек. Я понимаю, что, жалуясь на это, звучу нелепо, но дело в том, что я почему‐то не воспринимаю все эти письма. Возможно, как и вам, мне трудно в них полностью поверить. Независимо от того, сколько писем заполняет мой почтовый ящик, какими бы убедительными или вдохновляющими они ни были, эти послания не проникают глубоко в душу. Я рад, что помог людям в их жизни. Очень рад. Но в глубине души все еще чувствую себя тем смущенным мальчиком из бедной семьи, который лжет о том, в каком доме он живет. Думаю, если бы они только знали, какой я на самом деле, они бы никогда мне не написали. Так что в действительности мы работаем над одной и той же проблемой. Травмы, полученные в детстве, исцеляются с большим трудом».

«Можно я еще спрошу?»

«Разумеется».

«Как вы как психотерапевт научились так много рассказывать о себе? Большинство этого не делает. Как вы сказали, „это проблема данной области“. Как вам это удалось?»

Я на мгновение задумался. Самораскрытие было неотъемлемой частью моей работы на протяжении десятилетий. Но откуда взялся такой подход?

«На ум приходят две вещи, Марта. Во‐первых, когда я учился на психиатра, мне удалось пройти личную терапию у психоаналитика старой школы, которая в основном просто сидела и слушала меня, ничего не рассказывая о себе. Старый добрый фрейдистский пустой экран с редкими кивками головы или „хм“, а иногда с толкованием сновидений или свободными ассоциациями. Она была холодной и отстраненной. Я лежал на ее диване четыре дня в неделю в течение трех лет. Можете себе представить? В общей сложности шестьсот часов. И единственная полезная вещь, которую я узнал от нее за все это время, – она абсолютно не тот психотерапевт, которым я хотел бы быть».

«Вы преуспели, – сказала Марта со смехом, – в том, что не стали пустым экраном!»

«Ф-фух, – сказал я с улыбкой. – Вторая вещь заключается в том, что мне как ординатору очень повезло учиться у замечательного психиатра Джерома Франка в Университете Джона Хопкинса. Он научил меня, как вести терапевтические группы, и одна из его необычных методик заключалась в том, чтобы сосредоточиться на происходящем между участниками группы в режиме реального времени. Он поощрял делиться своими чувствами по поводу того, что говорили другие участники, быть честными и не бояться раскрывать свои ощущения».

«Я знаю о терапии в группе, – сказала Марта. – Мы все читали вашу книгу о групповой психотерапии в аспирантуре».

«Сейчас этот подход может не казаться революционным, – сказал я, – но в то время просить людей, психотерапевтов или пациентов, выразить то, что они на самом деле чувствуют друг к другу, было совершенно не похоже на то, что делало большинство специалистов в этой области. Джерри Франк был мягким, любознательным человеком, и его действительно интересовало то, что переживали участники группы. Я сразу же был покорен и начал вести свою работу подобным образом. И я думаю, постепенно это развилось в упор на „здесь и сейчас“ – сначала в группах, которые я вел, а затем и в моем подходе к индивидуальной терапии. Открытость с пациентом относительно своих эмоций была большим шагом вперед. Как только для меня стало комфортным раскрывать свои реакции, я постепенно расширил этот опыт, больше рассказывая о себе, своем опыте и переживаниях, когда мне казалось, что это может быть полезно пациентам. Делиться своим личным миром не всегда было легко. Но я работал над этим, и мне кажется, что нередко такое самораскрытие помогает укрепить доверие между мной и пациентом. Теперь на своих разовых сеансах я пытаюсь ускорить этот процесс. Иногда это кажется довольно поспешным шагом, но в целом если я открыт, то моим пациентам легче быть открытыми в ответ, как на нашем сегодняшнем сеансе. Может быть, эта своего рода акселерация и заставила вас почувствовать давление на нашей первой сессии?»

«Думаю, да, – сказала Марта. – Мой страх перед вами, вероятно, проявился бы в любом случае. Но я чувствовала, что на меня давят, заставляя двигаться быстрее, чем я была готова».

«Приношу свои извинения за это. Как бы вы меня ни боялись, я хочу, чтобы вы помнили: мы оба всего лишь люди, и у нас обоих было тяжелое детство. Возможно, ваша мать была замечательной женщиной, которая смогла обеспечить атмосферу любви и стабильности в доме. Но как вы могли не почувствовать, какой ущерб нанес вам отец? Столько сомнений, столько самообвинений. Даже ситуация, когда вы не знаете, почему он ушел, – это настоящая травма. Такое обязательно оказывает сильное воздействие на маленькую девочку».

«Это значит, что мне придется страдать все последующие пятьдесят лет?»

«Это пройдет, – сказал я. – Возможно, никогда не стихнет полностью, но вы можете поработать над этим, начав прямо сейчас. Я не обращал внимания на последствия своего детства, пока не стал намного старше. У меня была такая сильная связь с женой Мэрилин, что в целом я чувствовал себя уверенно в этом мире и не очень страдал от этих страхов. Сейчас, оглядываясь назад, понимаю, что испытывал непрерывную тревогу, которая выливалась в постоянную работу с пациентами, преподавание и особенно в писательство. Так что в некотором смысле брак и карьера защитили меня, но также помешали провести полезную эксгумацию и проработку моей детской травмы. С тех пор как Мэрилин умерла, я сталкиваюсь с этим ежедневно и наконец могу обратиться к травме напрямую в процессе личной терапии. У вас впереди десятилетия, и вы можете добиться гораздо большего прогресса, чем я, и намного раньше».

«С чего мне начать?»

«Я пришлю вам пару контактов отличных психотерапевтов, работающих с детской травмой. Постарайтесь не избегать этих темных мест, смело исследуйте их. И, прошу вас, проявляйте больше сострадания к этой маленькой четырехлетней девочке внутри вас».