Тому, кто готов пожертвовать весомую сумму городу Пало-Альто, штат Калифорния, разрешено установить мемориальную доску любимому человеку на одной из скамеек в Бол‐парке, вниз по склону от моего дома. Когда Мэрилин умерла, я выбрал скамейку, стоящую между дубовым и ореховым деревьями, и заказал эту доску:

МЭРИЛИН ЯЛОМ

УЧЕНЫЙ, ПИСАТЕЛЬ

УЧИТЕЛЬ, ФЕМИНИСТКА

И ЧАТНИ[20]-ШЕФ

МЫ БЕЗМЕРНО СКУЧАЕМ ПО ТЕБЕ —

ТВОИ ЧЕТВЕРО ДЕТЕЙ: ЕВА, РИД, ВИКТОР И БЕН —

И ИРВ, ТВОЙ МУЖ НА ПРОТЯЖЕНИИ

ШЕСТИДЕСЯТИ ПЯТИ ЛЕТ:

ДОЛГИЙ, НО ВСЕ ЖЕ НЕДОСТАТОЧНО БРАК

Почти каждый день около 17:00 я совершаю двадцатиминутную прогулку со своими ходунками до скамейки Мэрилин. Дойдя до нее, я обращаюсь к духу жены, который живет в моем сознании: рассказываю Мэрилин о том, как прошел мой день, и повторяю, как сильно люблю ее и скучаю. Ей нравилось ходить пешком, и наши совместные прогулки, как правило, длились гораздо дольше. Но годы отняли у меня силы и некоторые способности, как, например, умение держать равновесие, так что теперь я передвигаюсь медленно и несколько неровной поступью, толкая перед собой ходунки; меня постоянно тянет к ее скамейке, но дальше я не хожу.

Соседи, гуляющие в парке, привыкли видеть меня здесь; иногда поклонники оставляют записки, приколотые к скамейке. Однажды там сидела психотерапевт с Ближнего Востока, которая ждала меня, чтобы подарить большую упаковку халвы. Коллега утверждала, что где‐то в одной из моих книг она прочитала, как в детстве я любил халву, и она захотела привезти мне ее в благодарность за написанные книги. Конечно, я не помню, чтобы упоминал об этом, но халва была вкусной, и этот случай привнес небольшую интригу в мои ежедневные прогулки – что еще может меня там ждать из того, о чем я когда‐то обмолвился? Научно‐фантастический роман? Карточка Джо Ди Маджио? Бутерброд с солониной?

—

Через несколько дней после моего девяностолетия я сидел на скамейке и общался с Мэрилин, как вдруг в моей памяти всплыли кое‐какие приятные воспоминания. В течение многих лет я катался по вечерам на велосипеде, чтобы немного размяться после сидячей работы и приема пациентов. Мне вспомнилось ощущение движения, как колеса крутились подо мной, а в лицо дул легкий ветерок. На другой стороне парка я увидел песчаную игровую площадку, где мои дети любили проводить солнечные деньки и где и по сей день играют внуки и даже правнуки, когда приезжают в гости. Откуда‐то из глубины сознания всплыло другое воспоминание: я натягиваю на голову резиновую маску монстра с клыками, яркими брызгами крови и длинными спутанными волосами. Потом еду на велосипеде мимо детской площадки, издавая мультяшные визгливые звуки, чтобы развлечь, а возможно, и напугать детей. Мог ли я так поступить? Надо будет спросить Еву.

Я был погружен в свои мысли, когда пожилая женщина остановилась возле скамейки и тепло поздоровалась со мной.

«Здравствуйте, Ирв, – сказала она с улыбкой. – Я Лора, на случай если вы забыли. Мы не виделись много лет, и, по крайней мере мне, становится все труднее и труднее сопоставлять имя с лицом человека. Можно присесть? Я очень хочу вас кое о чем спросить».

«Конечно, Лора», – ответил я, про себя спрашивая, кто эта женщина.

Присев рядом на скамейку, она улыбнулась, оглядела меня с ног до головы и начала: «У меня плохие новости, и мне нужна помощь. Я чувствую, что вы единственный психотерапевт, на которого я могу положиться, и мне не хватает вас в моей жизни. Я приехала к вашему старому дому дальше по улице, чтобы поздороваться и договориться о встрече. Люди, живущие там сейчас, сказали мне, что вы много лет назад переехали в соседний квартал. Они также сказали, что я могу найти вас на этой скамейке, и вот я здесь».

Лора казалась очень знакомой – ее имя, голос, лицо, – но я не мог вспомнить, кто она такая. Это расстраивало. Она была, наверное, на десять‐пятнадцать лет моложе меня, но теперь почти все были моложе меня, так что это не сильно помогло. «Должно быть, когда‐то давно она была моей пациенткой», – подумал я, но не смог вспомнить ни единой детали нашего контакта в прошлом.

Ах, память, память! Каждый день я получал очередной знак того, что она продолжает слабеть. Меня это так смущало, что я, насколько возможно, старался скрывать этот факт от других. Одним из моих самых страшных опасений было то, что кто‐нибудь из официальных лиц скажет, что я больше не гожусь проводить сеансы психотерапии. Поэтому я редко признавал свои провалы в памяти. И вместо этого прибегал к старым навыкам игры в покер и блефовал, чтобы выиграть время. Как правило, после нескольких минут разговора всплывали какие‐то обрывки воспоминаний, а затем все вставало на свои места. Зная об этом, я повернулся к Лоре, полный решимости вытянуть из нее побольше информации, пока что‐нибудь не прояснится.

«Итак, Лора, что случилось?»

«Что ж, если коротко: мне нужна помощь. Две недели назад умерла моя подруга, с которой мы дружили всю жизнь».

«Мне очень жаль это слышать».

«Но все осложняется тем, что всего за несколько дней до этого мы серьезно поссорились. На самом деле это моя вина. Она была самой близкой подругой много лет, и мне очень трудно пережить ее смерть. Мне ужасно хочется поговорить с вами. Я знаю, что мы не виделись несколько десятилетий, но вам я доверяю, Ирв. Я была бы очень благодарна, если бы вы могли назначить нам встречу как можно скорее».

Я сказал ей, что больше не принимаю пациентов для долгосрочной терапии, но буду рад встретиться для консультации. «Давайте я посмотрю свое расписание, когда вернусь домой, и пришлю вам доступное время сеансов на выбор. Не могли бы вы написать мне свой электронный адрес?» Она быстро открыла сумочку, записала в блокноте адрес электронной почты, оторвала листок и протянула его мне.

«Отлично, Ирв. И укажите свой гонорар в электронном письме. Я думаю, он вырос с тех пор, как мы виделись в последний раз. Мой, несомненно, поднялся. Все мои коллеги берут не менее двухсот долларов за сеанс, а такие психиатры, как вы, – минимум четыреста долларов. Кремниевая долина, безусловно, изменила все. Помните времена, когда это был всего‐навсего тихий студенческий городок?» Она улыбнулась, затем повернулась и зашагала прочь.

Я взглянул на записку, которую она мне протянула. Только адрес электронной почты. Почему я не попросил ее написать больше? Фамилия, несомненно, могла бы помочь. Ну что ж. Я стал медленно возвращаться домой с помощью своих верных ходунков и продолжал анализировать полученную информацию. Она называла меня «Ирв» и, казалось, хорошо меня знала, хотя это и было давно. Она была психотерапевтом, возможно клиническим психологом, но явно не психиатром. И какое‐то время была моей пациенткой. Я продолжал копаться в памяти, но не мог ничего вспомнить.

По возвращении домой мне удалось сузить круг поисков до середины‐конца семидесятых годов, и я предположил, что Лора была психотерапевтом, работавшим в амбулаторной клинике Стэнфорда, которой мне удалось руководить много лет. Это казалось близким к истине, но вряд ли было стопроцентно верным, поскольку я никогда не стал бы лечить человека, с которым работал каждый день. Мне пришлось пока отложить это вопрос и подождать до нашей сессии, чтобы узнать правду.

Я отправил Лоре электронное письмо с указанием времени нашей встречи на следующей неделе и написал, что вышлю приглашение в Zoom незадолго до нее.

Она немедленно ответила: «Ирв, я недавно сделала две прививки, и пандемия идет на спад. Я бы предпочла встретиться с Вами лично, как в старые добрые времена, когда мы оба были молоды».

Это был тот короткий промежуток летом 2021 года, когда казалось, что мир снова открывается. Вакцинация позволила почувствовать, что даже мы, хрупкие старики, можем обезопасить себя от ковида, а следующая волна агрессивных мутаций вируса еще не накрыла нас. Я не видел живого пациента в своем кабинете уже больше года; да если честно сказать, очень редко видел людей во плоти, за исключением своих детей и нескольких друзей. Но консультация с Лорой казалась подходящей для возобновления живого общения, к тому же я тоже был дважды вакцинирован. Я согласился на личную беседу и добавил, что с нетерпением ее жду.

Через несколько дней мы встретились в моем кабинете. В первую половину нашей беседы мы сосредоточились на смерти ее подруги Джилл и сильном чувстве вины Лоры за их ссору. У мужа Джилл была прогрессирующая стадия деменции, и у Джилл случился роман с соседом, который тоже был в браке. Лора категорически не одобряла эти отношения, причем настолько, что эти две лучшие подруги не общались несколько недель. Затем Джилл умерла от сердечного приступа, и Лору накрыло горе и сожаление о своем поведении. Я делал подробные заметки о ее истории, одновременно пытаясь найти хоть какие‐то дополнительные подсказки о том, кем была Лора для меня и кем я был для нее. Пока мне ничего не приходило в голову.

Мы вместе исследовали обуревавшее ее чувство вины, и мне удалось убедить Лору в том, что она не виновата ни в сердечном приступе Джилл, ни в ее выборе романтических партнеров. Я расспросил Лору о ее бурной реакции на роман Джилл. Почему это так сильно ее расстроило? Было ли это моральным осуждением? Или, возможно, у нее был собственный опыт супружеской неверности, который повлиял на ее чувства? Мы обсудили несколько возможных вариантов. Лора выказала интерес, была заинтригована, а также немного растерялась, пытаясь объяснить свою эмоциональную реакцию.

«Не могу сказать ничего с уверенностью, – ответила она. – В такие моменты я действительно скучаю по нашей группе. Я так по ней скучаю!»

Наша группа?! Это было возможной подсказкой.

Но какую именно группу она имела в виду? Большая часть моей ранней карьеры была связана с групповой терапией, и моя книга «Теория и практика групповой терапии» действительно сделала мне имя в этой области. В шестидесятые и семидесятые годы я руководил множеством терапевтических групп, стремясь понять, что делает их такими эффективными, и стремясь подталкивать людей помогать друг другу, постоянно увлекаясь динамикой и экспериментами с их структурой. Я руководил долгосрочными группами в амбулаторной клинике Стэнфорда, краткосрочными – в стационаре, а также группами онкологических больных, группами людей, понесших тяжелую утрату, группами общей практики. Их было так много. О какой группе она говорила?

И почему наша группа? Она была психотерапевтом, так что, возможно, мы совместно руководили группой, что я нередко практиковал со своими коллегами. Тяжело вспомнить. Меня переполняло разочарование. Представьте, что вы работаете в тесном контакте с кем‐то в течение многих лет, а затем просто его не узнаете. Представьте, что вы знаете, что знаете этого человека, но картинка в голове никак не складывается.

Затем, после разочарования, накатила волна стыда. Признавать, что память подводила меня, было трудно даже с людьми, с которыми я сталкивался всего раз, в Zoom. Но здесь, при личном общении с Лорой, у которой, несомненно, были гораздо более тесные отношения со мной, причем в период, когда я находился на пике своих способностей, когда я действительно совершал открытия и обладал определенным влиянием, – мне стало тем более неудобно раскрывать правду о том, что я не мог ее вспомнить. В то же время мне не хотелось обидеть, сказать, что не помню нашу группу, которая имела для нее такое важное значение. Возможно, это были всего лишь рациональные объяснения, отговорки, чтобы избежать разоблачения моей немощи. В любом случае я этого не сделал. Я продолжил идти вперед, надеясь, что она скажет что‐нибудь, что откроет шлюзы моей памяти.

«Давайте поподробнее поговорим по поводу этой нашей группы», – попросил я.

«Ирв, я не помню, говорила ли вам об этом, но вы должны были знать, что наша группа была невероятно важна для меня. Это было главным событием каждой моей недели в течение нескольких лет. Я всегда буду благодарна вам и другим участникам за этот опыт. Правда. – Она замолчала и потянулась за салфеткой. – На прошлой неделе, когда я подошла к вашему старому дому, с ностальгией посмотрела на комнату над гаражом, где все эти годы проводились встречи. Ваш сосед сказал мне, что сейчас там живет пожилая пара».

Наш старый дом. Комната над гаражом. Все эти годы.

Бум! В моей голове вспыхнуло воспоминание, а затем еще несколько. Люди, сидящие на U-образном диване, пестрый коричневый ковер под ногами, солнечный свет, струящийся сквозь окна. Я начал вспоминать! Это была очень специфическая группа, собиравшаяся в писательской студии, которую я оборудовал у себя дома, в месте вдали от официальных университетских организаций. Она состояла не из пациентов психиатрических клиник, а из коллег‐психотерапевтов. Это делало ее довольно необычной, но в то же время необходимой, поскольку психотерапевты, как правило, неохотно работают в группе с не‐практиками из‐за разницы в знаниях о процессе терапии. Это была группа, где я стремился создать обстановку, в которой участники могли бы получать межличностный опыт о том, что значит находиться в процессе групповой терапии, и в то же время чувствовать, что они находятся среди равных – людей, которые умеют проницательно отслеживать и оценивать эмоции и импульсы, возникающие в комнате при общении друг с другом.

Ностальгия Лоры была вполне понятна. Группа оказалась очень важна и для меня: в течение многих лет это было главным событием и моей недели. Мы встречались каждый четверг вечером в студии, которая была построена на втором этаже, среди ветвей нескольких больших дубов. Там было тепло, светло и всегда немного пыльно. Я чувствовал необычайно глубокую связь со всеми участниками этой группы. И подозреваю, что это было отчасти потому, что все мы были профессионалами со схожими интересами, а отчасти из‐за того, что группа существовала так долго. Мы собирались много лет, время от времени кто‐то уходил, устроившись на работу где‐то еще или просто продолжая жить своей жизнью, а на освободившиеся места приходили новые коллеги.

Те первые годы в Стэнфорде были удивительными. Это время казалось насыщенным радостью новизны и открытий. Я приехал как раз в тот момент, когда в Стэнфорде создавали новое отделение психиатрии. Дэвид Гамбург, заведующий кафедрой, пригласил группу молодых профессоров и дал каждому конкретные задания – возглавить студенческую службу здравоохранения, возглавить программу стационарного лечения, возглавить амбулаторную работу с пациентами. По счастливой случайности я был единственным, кого никуда не назначили. Когда я спросил, куда меня определят, доктор Гамбург сказал, что он читал мои статьи и что моя работа – продолжать думать, исследовать и писать. Какая восхитительная привилегия! И вот я начал вести терапевтические группы, облекая лучшее из их функционирования в форму концептуальных идей и экспериментируя с различными нюансами терапии. Я также потратил много времени на изучение других направлений в своей области, в том числе той творческой и новаторской работы, которая велась неподалеку, в Институте психических исследований, где разрабатывали радикально новые подходы к семейной терапии. Это было насыщенное, пьянящее время для психиатра, которому было поручено исследовать и развивать эту область!

Группа, которую я вспомнил благодаря Лоре, была одним из тех захватывающих исследований. Я почувствовал некоторое огорчение из‐за того, что забыл об этом времени. Теперь, когда я понял, что это за группа, ни один из ее членов не всплывал в моем сознании, хотя я знал, что это были одни из самых глубоких взаимоотношений в моей жизни. Это была затруднительная ситуация. Мое эго тоже встрепенулось: я не хотел, чтобы Лора знала, в каком унизительном положении находится когда‐то уважаемый лидер. И все же я жаждал услышать больше, получить доступ к ее воспоминаниям, которые могли бы восполнить мои собственные.

«Расскажите мне какие‐нибудь новости об участниках группы», – осторожно рискнул я.

«Хорошо. В прошлом году я была на свадьбе Глории. Она казалась очень счастливой».

Глория. Глория? Нет, ничего.

«А что другие?» – спросил я.

«Есть и плохие новости. Пол недавно умер от рака. И Берта тоже, около десяти лет назад».

«Ох, да», – сказал я. В моей голове всплыло лицо Берты – круглое, с кривой усмешкой. Она была очаровательной женщиной. Я навещал ее пару раз в доме престарелых, прежде чем она умерла. Мало‐помалу в мыслях начали всплывать и другие лица людей, которые так много рассказывали о себе мне и друг другу.

«Вы что‐нибудь слышали о Джерри?» – спросил я, радуясь, что вспомнил имя человека с внушительной бородой, который долгое время был участником группы.

«Совсем ничего, и давно, – ответила она. – Но знаете что? Иногда мне кажется, что я слышу его смех. Как будто я все еще ношу в себе частичку каждого из нас».

Какое‐то время я сидел с этой мыслью. В моем сознании промелькнули лица, в основном без имен, но такие желанные. Меня захлестнули теплые чувства. Я жаждал большего, но также знал, что нужно сосредоточить свое внимание на переживаниях Лоры.

«Скажите, как вы думаете, почему наша группа была такой значимой?»

«Много причин! Я думаю, мы чувствовали себя чем‐то вроде семьи. Может, и не всегда любящей, но определенно важной. Мы действительно слушали друг друга. Мы действительно учились. И каким‐то образом, Ирв, вам удавалось удерживать безопасную для нас среду, даже когда мы делились друг с другом трудными вещами. Вещами, за которые, возможно, нам было стыдно или из‐за которых стало больно».

«Это замечательно. Мы все вместе проделали очень хорошую работу».

В конце нашего часа Лора поблагодарила меня и вручила чек на четыреста долларов. Взяв его в руки, я замер. Мне было крайне неудобно принимать от нее столько денег.

«Подождите, Лора», – сказал я. Подумав немного, я вернул ей чек и предложил оплатить половину гонорара. Она с радостью разорвала его и выписала другой.

Однажды, когда Лора прочтет эту историю, я уверен, она поймет, почему я не смог принять от нее всю сумму. Это была хорошая работа: показать ей смерть дорогой подруги в иной перспективе и облегчить глодавшее чувство вины. Но она дала мне не меньше, вернув в ту группу и в то время моей жизни. Тогда я был полон энергии и энтузиазма, и мне необычайно повезло оказаться в Северной Калифорнии в благоприятный для этой сферы науки момент, когда люди с неподдельным любопытством стали вдруг стремиться к самопознанию и самосознанию. Во всем присутствовало ощущение открытости, новых возможностей, и мы вдохновенно отдавались своей деятельности, работая с пациентами, экспериментируя с новыми концепциями и методиками, и, сидя в этой залитой солнцем пыльной студии, были готовы слушать друг друга, настраиваться на проблемы и эмоции друг друга, делиться собой.