Эксперименты с радикальным самораскрытием, описанные в этих главах, не являются для меня чем‐то новым. С самого начала своей карьеры я придерживался принципа открытости в отношении с пациентами, выяснял их истинные чувства ко мне и вместе с ними исследовал то, что происходит между нами в режиме реального времени. Разовые, короткие консультации в формате «один на один» продвинули эту основополагающую идею еще дальше: в сокращенные временные рамки я заставлял себя работать усерднее и раскрывать больше личной информации очень быстро. До сих пор результаты меня впечатляли.

И все же нужно быть осторожным. Неправильные способы самораскрытия могут нанести вред. Так, большинству пациентов не поможет, если психотерапевт будет хвастаться своими успехами или делиться мыслями, которые просто не имеют отношения к проблемам пациента. Эти грубые ошибки можно отнести к «бесполезным» методам. Но есть и другие промахи, которые можно совершить, если быть, скажем, забывчивым почти девяностолетним стариком, и которые намного, намного хуже.

Как‐то солнечным майским днем, спустя более года после начала эпидемии ковида, у меня был особенно сложный сеанс с женщиной по имени Роуз. После этого я сделал то, что делаю всегда: просмотрел свои рукописные заметки, затем продиктовал резюме на iPhone и отправил его себе по электронной почте, чтобы сохранить в файле на компьютере.

Это одна из самых разочаровывающих консультаций, которые я когда‐либо проводил! Роуз тридцать пять лет, у нее есть двенадцатилетняя дочь. Они с мужем развелись одиннадцать лет назад, и она по‐прежнему зависит от него в финансовом плане: он выплачивает ей алименты и определенную дополнительную сумму на содержание ребенка. Она надеется обрести полную финансовую самостоятельность и в настоящее время учится на последнем курсе аспирантуры по клинической психологии.

Роуз была невероятно рассеянна на протяжении всего нашего разговора, и я не мог многого понять из того, что она говорила. Фразы, похожие на пушистые облака, слетали с ее губ и, неуловимые, лениво плыли по комнате. Мне было трудно понять, что она испытывает. Я просто не мог заставить ее пояснить, над чем она хочет поработать.

Я несколько раз пытался разобраться с этим, применив метод «здесь и сейчас», что почти всегда проясняет ситуацию. Но не в этот раз. Роуз постоянно непонимающе смотрела на меня.

К концу нашего часа она расплакалась и вытерла глаза салфеткой. Я спросил, как часто делаю в такие моменты: «Если бы эти слезы могли говорить, что бы они сказали?» Этот вопрос – верное средство, что‐то вроде серебряной пули! Он всегда приводит к успеху. Но у меня ничего не вышло: Роуз выглядела озадаченной, словно я говорил на мандаринском наречии или арамейском.

Несколько раз я прерывал ее и говорил, что не уверен, как истолковать ее комментарии. «Пожалуйста, не могли бы вы выразиться яснее?» – просил я, но всегда безрезультатно. Я был разочарован тем, что не мог наладить с ней контакт или предложить какую‐либо помощь. Неясность сохранялась на протяжении всего сеанса, и к концу него я так почти ничего и не узнал о Роуз. Что еще хуже, я уверен, что она не получила от меня ничего ценного. Я считаю, что это была наименее успешная из всех разовых часовых консультаций!

Представьте себе мой шок, когда несколько часов спустя она вернула мне по электронной почте это резюме, сопроводив его следующими строками:

Д-р Ялом!

У меня такое чувство, что это ваши личные заметки, которые Вы, конечно же, не собирались отправлять мне. Но я их получила, поэтому отвечу. Я плакала, прочитав, что наша встреча была наименее приятной консультацией за всю Вашу историю. Я потрясена. До этого мне приходилось сталкиваться с критикой со стороны других людей, но я надеялась, что с Вами все будет иначе.

На нашем сеансе у меня было чувство, что Вы просите дать то, что я не знаю, как дать. Я не всегда могу определить, а тем более выразить, что именно чувствую в данный момент, а ограниченное время еще более усложняет эту задачу. А Вы были очень, очень настойчивы.

Я работаю над тем, чтобы быть осознанной и аутентичной. Йога и медитация помогают. Но иногда при общении с некоторыми людьми все мои достижения куда‐то испаряются. Иногда я нахожу слова позже, но в самый момент общения не в состоянии их уловить. Есть много людей, с которыми я могу быть откровенной. Почему я не могла быть откровенной с Вами? До сих пор не понимаю. Теперь я просто чувствую себя дурой из‐за этой попытки и не могу перестать плакать.

Боже мой, что я наделал!? Это, несомненно, была одна из самых грубых ошибок, которые я когда‐либо совершал с пациентом. Я не только не помог ей, но и вверг ее в пучину отчаяния. Чувствуя тошноту и неимоверное желание исправить причиненный мной ущерб, я немедленно принес в ответ обильные извинения и выразил свое глубокое смущение, объяснив, что эти заметки, конечно же, предназначались только для моих глаз. Я спросил, не разрешит ли она предложить ей еще один бесплатный сеанс, чтобы мы смогли, насколько возможно, наладить наш контакт.

Чувство вины полностью поглотило меня, так что я едва мог встать из‐за своего рабочего стола. Несколько минут мои размышления были о механизме произошедшего, о том, как я, должно быть, получил отправленное самому себе электронное письмо и каким‐то образом неловкими движениями пальцев переслал его пациенту. Я не мог вспомнить, как на самом деле проделал все это, что было еще одним тревожным признаком проблем с памятью, но, должно быть, все так и было. Она получила это письмо и теперь страдала от боли, которую по неосторожности ей причинил я. Мне захотелось встать и пойти прогуляться по дорожке за домом: возможно, пребывание на улице под калифорнийским солнцем поможет. Но я обнаружил, что словно приклеился к своему креслу. Никогда за свои шестьдесят пять лет практики я не высказывал пациенту своих негативных чувств по поводу сеанса. На самом деле, я даже не слышал, чтобы кто‐нибудь из психотерапевтов допустил такую катастрофическую ошибку! Внутренний голос пропищал, что это был знак, которого я так боялся, – знак того, что пришло время все это закончить.

Затем, к счастью, раздался знакомый звук пришедшего электронного письма: Роуз дала мне отсрочку. Да, она хотела бы попробовать провести еще один сеанс. Но не раньше, чем закончатся ее выпускные экзамены, так как она не могла рисковать, добавляя лишнее напряжение к своему эмоциональному стрессу в связи с экзаменационной сессией.

Десять дней спустя мы должны были встретиться снова. Я был взволнован, очень взволнован. Я так не нервничал из‐за пациента уже несколько десятилетий – наверное, с тех пор, как, будучи молодым интерном, ожидал резкой критики со стороны лечащих психиатров в Маунт-Синай. Я старался успокоиться и сделал несколько глубоких вдохов, приготовился сосредоточиться не на своем волнении, а на том, что нужно Роуз.

Обычно я начинаю сеанс с намерением помочь пациенту всем, чем могу. Сегодня цель была иной: исправить причиненный мной ущерб. Я начал, как только появилось ее лицо:

«Роуз, я хочу принести свои извинения. Мне так жаль, что я вас расстроил. Ни при каких условиях я не хотел этого».

«Тогда зачем вы это написали?» – спросила она немного сурово.

«То, что вы увидели, было моими личными записями о сеансе, они должны были напомнить мне о том, что я чувствовал во время него. Это предназначалось только для меня. Я чувствую себя очень глупо и ужасно из‐за того, что вы это увидели. Я уделяю много времени оценке своих чувств при работе с клиентом, и мне показалось, что во время того сеанса я не очень‐то помог вам…»

«Представьте, что я почувствовала».

«Мне кажется, что вы должны были почувствовать, будто вас предали».

«Предали. Да, это правильное слово. Идеальное слово».

«Пожалуйста, Роуз, поймите – это была грубая ошибка. Это было письмо, которое я отсылал самому себе; оно должно было служить мне напоминанием о чувствах, которые я испытывал во время сеанса…»

«Да, знаю, у вас плохая память. Вы предупреждали меня с самого начала. И все же я не должна страдать из‐за этого».

С одной стороны, если у меня и была мысль устроить себе лазейку из создавшейся ситуации, обвинив во всем свой слабеющий мозг, Роуз ясно дала понять, что этот путь отрезан. С другой стороны, она определенно была активно вовлечена в наше взаимодействие, и это давало мне хорошую возможность для работы.

«Не могли бы вы подробнее рассказать о своей реакции на мое письмо?»

В отличие от нашего предыдущего сеанса, у нее не возникло проблем с ответом:

«Чернота! Отчаяние! Депрессия, которая навалилась на меня при чтении вашего резюме после нашего сеанса, была худшей из всех, что я испытывала с момента развода. Главная причина, по которой я, чего бы мне это ни стоило, окончила докторантуру, заключается в том, что больше никогда не хочу зависеть от мужчины. И вот я здесь и подвергаюсь нападкам влиятельного, могущественного мужчины».

До меня начало доходить, что ее неуверенность и избегание на нашем предыдущем сеансе были вызваны страхом. Ей и раньше причиняли боль, и она все еще находилась под влиянием своего бывшего мужа, который контролировал ее финансы. Откровенность со мной могла страшить Роуз. Было бы ужасно, если бы, например, она открыла мне свои глубочайшие проблемы, показала свои уязвимые места, а я, вместо того чтобы с любовью позаботиться о них, в результате каким‐то образом отверг ее. Неудивительно, что она не смогла быть вовлеченной в сеанс. Я почувствовал себя медлительным и глупым. Я постарался придать своему голосу особенную мягкость:

«Роуз, что больше всего поразило меня на нашем первом сеансе, так это ваше нежелание взаимодействовать со мной по поводу того, что происходит здесь и сейчас. Несколько раз я спрашивал о том, как у нас с вами дела или что вы чувствовали по отношению ко мне, и именно тогда вы по‐настоящему замирали. Я был сбит с толку, но теперь понимаю, что вы, должно быть, очень боялись меня. И вопросы о том, что происходит между нами в пространстве сеанса, действительно должны были казаться вам сильным давлением с моей стороны».

«Да, отчасти дело в вашей настойчивости, – быстро ответила Роуз. – И добавьте к этому, что ваша книга по групповой терапии является основным учебным пособием на одном из наших курсов, а на другом мы изучаем вашу книгу для работы со стационарными группами, а „Палач любви“ – работа, которая вообще заставила меня заинтересоваться работой психотерапевта. Мне очень‐очень хотелось встретиться с вами. Но, честно говоря, я не была готова к допросу».

Ох! На меня накатила слабость. На нашем первом сеансе она упомянула о своей учебе, но почему‐то при этом во мне ничего не «щелкнуло». «Почему она не напомнила мне об этом? – подумал я. – Почему она не сказала, что учится по моим учебникам?» Ответ изнутри пришел мгновенно: «ПОТОМУ ЧТО ОНА БОИТСЯ ТЕБЯ, ПРИДУРОК!»

«Роуз, – сказал я, – тайна, наконец, раскрывается. Дело не в том, что вы не в состоянии активно участвовать в сеансе, а в том, что вы меня очень боитесь! Ваше воображение, наверное, нарисовало образ эдакого „страшного и ужасного“ доктора Ирвина Ялома».

Роуз долго смотрела на меня.

«Я прав? Такова тайна?»

Роуз кивнула: «Я согласна. Да, полностью. Разговаривать с автором наших учебников, которым так восхищаются мои преподаватели, было страшно. Слишком страшно, чтобы даже сказать, что это страшно».

«Но я думаю, что сейчас кое‐что меняется. Я думаю, мы делаем успехи, – сказал я. – Теперь, когда я понимаю, как трудно вам отвечать на мои очень настойчивые вопросы, у меня есть предложение. Давайте попробуем нечто другое, хорошо? Теперь вы можете быть… следователем. Вы будете задавать мне вопросы».

Роуз вопросительно посмотрела на меня.

«Я совершенно серьезен, Роуз. Попробуйте. Я обещаю ответить на любой ваш вопрос».

Роуз на несколько мгновений закрыла глаза, а затем решилась. Она спросила меня, как уже это делали несколько пациентов до нее, как мне удается справиться со смертью моей жены, и я начал рассказывать ей, как и многим другим, о том, что мы были неразлучны с Мэрилин с подросткового возраста, и о том, какие неважные у меня перспективы на счастье и здоровье сейчас, как мне помогло то, что я вижусь со своими детьми, как вдруг она прервала меня:

«Спасибо Вам, Ирв. Но позвольте мне быть более точной и не такой „расплывчатой“. Когда я спросила, как вы справляетесь с этим, мне действительно было интересно, что вы делаете, чтобы справиться со своим горем. Как проводите свои дни?»

«А. Меня никто об этом не спрашивал. Я…»

Некоторое время я обдумывал свой ответ. Вопрос показался мне несколько деликатным и даже болезненным, и сначала я почувствовал желание защититься, дать меньше информации. Но я поймал себя на этой мысли и воспринял как знак того, что нужно, напротив, быть максимально откровенным.

«Спасибо, что задали непростой вопрос, Роуз. В основном я писал. В последние месяцы жизни Мэрилин хотела, чтобы мы вдвоем написали книгу о ее болезни и смерти. Мы поочередно писали главы об этих последних днях, а после ее смерти я написал вторую половину. Мы решили назвать ее „Вопросы смерти и жизни“[18] – то есть смерти Мэрилин и моей жизни после нее. Работа над этой книгой занимала меня достаточно сильно, чтобы я мог немного отвлечься. Это дало мне возможность в рамках знакомого формата говорить о незнакомых и пугающих событиях. Я боялся заканчивать книгу, но в конце концов был вынужден передать ее своему редактору. Сейчас мне доставляет огромное удовольствие вести часовые консультации с такими людьми, как вы. И я пишу рассказы о некоторых из этих встреч. В остальном, если быть до конца честным, Роуз, мои дни одиноки и довольно унылы».

Я остановился, и несколько мучительных мгновений мы сидели в тишине.

«А теперь позвольте задать вопрос вам, Роуз, вопрос „здесь и сейчас“. Что вы чувствуете относительно того, что я вам только что рассказал?»

«Я тронута. Я чувствую… Я не знаю, как это выразить. Для меня большая честь, что вы так доверились мне, что смогли быть таким открытым. Не уверена, что заслуживаю этого».

«Почему?»

«Ну вы дали мне гораздо больше, чем я дала вам».

Что‐то кардинально изменилось между нами, и я сказал ей об этом: «На нашей первой, злополучной консультации, когда я спросил, как у нас с вами дела, вы замерли. Я продолжал донимать вас вопросами – был очень настойчив, как вы выразились, – и пришел к выводу, что у вас нет сил обсуждать насущные проблемы, вы не в состоянии по какой‐то причине поддерживать близкий, открытый контакт. Но я совершенно ошибался. На самом деле вы просто очень боялись меня, слишком боялись, чтобы даже сказать мне, что боитесь».

«Да. Я была в ужасе. И вы совершили ошибку. Удивительно, что вы готовы это признать. Хороший урок. Спасибо вам».

«Научиться признавать свои ошибки – это действительно хороший урок. И позвольте мне признаться кое в чем еще, Роуз. Мне действительно неловко это говорить, но сегодня, до того как вы упомянули мои учебники, я и забыл, что вы изучаете клиническую психологию. Слишком много данных для моего старого мозга».

«Забыли? Что такого есть во мне, что заставляет вас забывать?»

«Это отличная реакция для психотерапевта, который видит разницу между людьми! Но поверьте мне, Роуз, в данном случае проблема полностью во мне. Я действительно старею – в следующем месяце мне исполнится девяносто, – и моя память меня подводит. Каждый божий день в моем расписании новые консультации с новыми пациентами – не только для того, чтобы помочь другим, но, вероятно, и чтобы отвлечься от мрачных мыслей о своей неминуемой смерти. Возможно, для меня это слишком много – слишком много информации, чтобы все упомнить».

Она не стала возражать. Какое‐то время я сидел, чувствуя себя несчастным, пока Роуз не заговорила с неожиданным энтузиазмом:

«Ах да! У меня есть еще один вопрос! Вся эта неразбериха началась из‐за того, что вы по ошибке отправили мне свои личные записи, верно?»

Я почувствовал волну беспокойства, опасаясь, что она продолжит копаться в моих неудачах. Я кивнул, побуждая ее продолжать.

«Вы сказали, что продиктовали свои заметки о нашей консультации на свой iPhone. Мне это любопытно. Скажите, зачем вы отправили их себе по электронной почте? Я не понимаю».

«Ну я диктовал заметки на телефон и затем хотел переслать их на свой компьютер, где храню все записи. Я не могу продиктовать заметки непосредственно на компьютер, потому что программное обеспечение для аудиозаписи оставляет желать лучшего и работает с перебоями. Итак, мне пришла в голову умная идея отправлять голосовые заметки с iPhone самому себе по электронной почте и сохранять их на компьютере. Я просто отправляю себе электронные письма, и, вуаля, проблема решена».

Роуз расхохоталась.

«Что происходит, Роуз? Скажите мне, что вас так рассмешило? Что смешного?»

«Я бы предпочла показать, а не рассказывать. И для этого мы должны закончить наш разговор в Zoom и продолжить его по телефону. Вот мой номер». Она продиктовала его, и я записал.

«Итак, Ирв, вот что нужно сделать. Пожалуйста, позвоните мне, как только закончите сеанс в Zoom, но при этом пусть перед вами будет ваш включенный компьютер».

Я последовал ее указаниям и набрал номер телефона.

«Привет, – ответила она. – Сейчас я отвечу на ваш вопрос, дав несколько четких и простых указаний, которым может следовать даже старый человек с плохой памятью. Я хочу, чтобы вы посмотрели на ряд иконок; скорее всего, они будут располагаться в боковой части экрана. Поняли?»

«Понял. Я вижу длинный ряд в левой части экрана. Что теперь?»

«На моем компьютере самая верхняя иконка – Finder. Это улыбающееся лицо – одновременно в профиль и анфас. Оно сине‐белое».

«У меня так же. Сине‐белое лицо. Я вижу его».

«Хорошо. Теперь пройдите вниз по строке, и вы увидите иконку с желтой полосой вверху, на которой, когда вы наведете на нее курсор, появляется надпись «Заметки». Теперь кликните на нее».

«Я вижу ее и кликаю на нее».

«Что вы видите?»

«Боже правый! Я вижу список имен – десятки имен».

«Они расположены по порядку в соответствии с датой. Дойдите до двенадцатого ноября, даты нашей первой встречи, и расскажите мне, что видите».

«Я вижу ваше имя. И, подождите, вот резюме нашей сессии – то ужасное резюме. Как оно сюда попало?»

«А как вы думаете?»

«Я думаю… Я думаю, что я медлительный и, возможно, немного глупый. Вы хотите сказать, что каждый раз, когда я диктую в „Заметках“ на своем телефоне, это автоматически переходит на мой компьютер?»

«Да, каждый раз», – сказала Роуз, с трудом сдерживая смех.

«Значит, все эти месяцы я отправлял резюме на свой компьютер, а они, по сути, уже были там? И моя блестящая, умная, глубоко оригинальная идея отправлять свои заметки письмом самому себе по электронной почте совершенно нелепа?»

«Рада была помочь».

«Хм, значит, этот парень, Ялом, который написал учебник, по которому вы учитесь, которого уважают ваши учителя и который до чертиков страшит вас, иногда может быть немного туповатым?»

«И он продолжает учить меня».

«Как так?»

«Ну он прямолинеен и совершенно не скрывает, если чего‐то не знает. Я уважаю это».

«Помните, я говорил, что пишу о некоторых из своих консультаций, облекая их в форму рассказа? Я сосредотачиваюсь на полезных уроках, которые извлекаю в результате, и описываю, конечно же, наиболее интересные встречи. Несмотря на мое смущение – или, может быть, из‐за него, – я чувствую, что из нашей встречи может получиться хорошая история».

«Вы хотите сказать, что могли бы написать о нас рассказ? О, я надеюсь, что вы это сделаете!»

«Одно я могу обещать точно, – сказал я. – Если я все‐таки напишу нашу историю, я спрошу вашего разрешения на ее публикацию и уж в этот раз совершенно точно не ошибусь с тем, кому ее отправлю!»

—

Ранее, когда началась эта комедия ошибок, я писал, что никогда даже не слышал о том, чтобы психотерапевт случайно поделился своими конфиденциальными записями с пациентом. Очевидно, мои воспоминания о собственной работе ускользают от меня, как и все остальное. Оказывается, двадцать пять лет назад я написал рассказ для сборника «Мамочка и смысл жизни» под названием «Двойная экспозиция», в котором рассказывается о моем вымышленном альтер эго, Эрнесте Лэше, случайно отправившем пациентке Линде аудиозапись своих заметок о ней. Услышав его довольно обесценивающие мысли, Линда очень расстроилась. Однако вместо того, чтобы раскрыть ошибку, как это сделала Роуз в случае со мной, она на протяжении нескольких месяцев мучает Эрнеста, используя против него многие из его недобрых отзывов о ней – что она надоедает ему своими повторяющимися жалобами, вульгарна и жадна до денег. Она даже играет с его сексуальными чувствами по отношению к ней, которые ей прекрасно известны из случайно попавшей к ней записи. Она устраивает ему разнос, пеняет и выговаривает все, заставляя Лэша сполна поплатиться за свой промах. Оглядываясь назад, я задаюсь вопросом, была ли моя сильная тревога перед вторым сеансом с Роуз вызвана глубоко спрятанным воспоминанием об этом, подсознательным страхом, что меня отчитают так же резко, как и Эрнеста, и все это будет исключительно по моей вине.

Общим между «Двойной экспозицией» и этим сеансом с Роуз является то, что в обоих историях случайно раскрытые откровения в конечном итоге приводят к более честным и исцеляющим отношениям между пациентом и психотерапевтом. Я, конечно, не Поллианна[19], чтобы верить, что так будет всегда, и, безусловно, есть более щадящие и уместные способы установить близкие отношения с пациентом, чем передавать ему свои личные, нецензурированные записи. Но психотерапевты постоянно совершают ошибки. Если человек способен и готов решать их открыто и с должным смирением, это нередко открывает возможности для роста и трансформации независимо от того, находитесь вы в начале своей карьеры или в самом ее конце.