В течение нескольких недель, последовавших за моей встречей с Джин, я несколько раз экспериментировал со стратегией смены ролей, которую она мне нечаянно подарила. В каждом случае я использовал эту тактику с пациентами, которым было трудно раскрыться, с теми, кто поддерживал очень поверхностную беседу и не решался рисковать, раскрывая свою внутреннюю сущность. Я предлагал им тот или иной вариант временной смены ролей с тем, чтобы они задавали мне вопросы. Я просил их задавать мне любые вопросы, обещая отвечать насколько возможно правдиво. Каждый раз, когда я давал им шанс, казалось, что это приводило к большей близости между нами и помогало им раскрыться. Встреча с Аларой была одним из таких сеансов.

Из электронного письма Алары я почерпнул некоторую базовую информацию. Это была сорокалетняя турчанка, живущая в Стамбуле с мужем и тремя детьми – двенадцатилетними сыновьями‐близнецами и двухлетней дочерью. В детстве ее семья была достаточно состоятельной, так что она училась в частной школе и прекрасно говорила по‐английски. К сожалению, импортно‐экспортный бизнес ее отца не так давно потерпел крах. В попытке спасти его он потерял большую часть своего состояния, и теперь родители оказались на содержании у Алары и ее сестры.

Алара сразу же, не дожидаясь меня, сказала: «Я полагаю, что ваш первый вопрос должен быть: „Почему вы захотели встретиться со мной?“»

«Вы совершенно правы. Как правило, это мой первый вопрос».

«И мой ответ таков: я уже год нахожусь на карантине из‐за ковида, и это сводит меня с ума».

«Расскажите подробнее, что с вами происходит», – сказал я.

«Я чувствую себя одинокой затворницей. Изо дня в день одна и та же рутинная жизнь в изоляции. Но нет, проблема не в этом. Сейчас не день. Сейчас ночь. У нас есть двухлетняя дочь, которая спит в нашей кровати. Спит она всегда беспокойно, постоянно ворочается, и нам с мужем не удается как следует отдохнуть. В нашей квартире три маленьких спальни. То, что раньше было спальней малышки, теперь забито компьютерным оборудованием, и мой муж работает там по двенадцать часов в сутки. Он, как и все остальные, теперь работает дома. Во второй комнате живут два наших мальчика, там же их игрушки и одежда. Так что единственное место для двухлетней малышки – наша кровать».

«Это не оставляет много места и для вас, Алара», – сказал я.

«М-м‐м‐м», – ответила она, будто едва расслышав меня.

«И никакого уединения для вас и вашего мужа».

«М-м‐мм. Моя дочь спит очень плохо и беспокойно», – сказала она.

За все это время она ни разу не взглянула на меня. Она смотрела куда‐то вбок. Я попросил ее описать их обычную ночь. Она рассказала мне, что часто выводит свою плачущую дочь на балкон, расположенный за пределами спальни, и думает о том, чтобы прыгнуть под колеса машин внизу и покончить с собой. Она произнесла это со странной, почти милой улыбкой на лице, по‐прежнему глядя в сторону. Я не знал, что и думать, когда пациентка так спокойно говорит о самоубийстве. Обычно, когда возникает такая тема, присутствует хотя бы некоторый дискомфорт. Нередко имеет место чувство стыда или смущение.

«Не могли бы вы рассказать мне подробнее об этих суицидальных мыслях?» – спросил я, пытаясь оценить, насколько это серьезно.

«В этом нет ничего нового», – сказала она так, будто все это было не столь важно.

«А планы этого вы строите?»

«Обычно нет».

«Но мысли есть».

«М-м‐м‐м».

Я подождал, и через минуту она продолжила:

«Всего лишь мимолетные. Это все равно, что походя замечать, какая погода на дворе».

«И каковы особенности этой погоды?»

«Иногда ясно. Иногда становится пасмурно».

«И когда становится пасмурно, то..?»

Мне снова пришлось ждать ответа. Она мягко улыбнулась. У меня возникло ощущение, что она пыталась убедить меня в том, что ситуация была болезненной, но что она к ней привыкла. Грусть, но не отчаяние. Когда стало ясно, что Алара больше ничего не скажет, я сделал мысленную пометку вернуться к этому вопросу. Затем сменил тему и спросил ее о бессоннице, поскольку сон тесно связан со многими аспектами нашего самочувствия.

«Это уже давно, – сказала она мне. – В этом нет ничего нового».

«Вы говорили со своим врачом о недостатке сна? Или, возможно, с психотерапевтом?»

Алара воззрилась на меня со странным простодушным выражением лица, словно ни одна из этих мыслей никогда не приходила ей в голову. И снова я не знал, что с ней делать. Некоторые из ее ответов были быстрыми и четкими, но иные казались замедленными и бессвязными, будто ее мысли витали где‐то далеко. Она была под действием препаратов? Или каким‐то образом не сразу воспринимала заданные вопросы?

Я снова спросил, был ли у нее опыт посещения психотерапевта, и она небрежно ответила, что один из ее сыновей‐близнецов в течение двух лет посещал психолога. Я уже собирался порекомендовать ей постоянную терапию, учитывая ее мысли о самоубийстве, когда она вдруг рассказала о смутном сне накануне вечером, в котором увидела свою бабушку, умершую семь лет назад, которая всю свою жизнь заботилась о всех своих детях и внуках. Я попросил рассказать подробнее, но Алара ничего не ответила. Я спросил, какие чувства вызвал у нее этот сон. Нет ответа. Я поинтересовался, боится ли она сама провести всю свою жизнь в заботе о других. И вновь ответа не последовало.

Я был сбит с толку. Она выдавала информацию о своем жизненном опыте и своих серьезных проблемах дозированно, обрывками, словно ей совершенно не хотелось связывать их воедино. Затем она впадала в почти детскую наивность. Каким‐то образом я должен был заставить ее погрузиться глубже, убрав то, что ее сдерживало. Именно тогда, в попытке выманить ее активное взрослое я из укрытия, мне пришла мысль о том, чтобы поменяться ролями.

«Алара, я хотел бы предложить вам несколько изменить ход нашего сеанса. До сих пор я был тем, кто задавал вопросы. Давайте мы с вами на несколько минут поменяемся ролями. Что вы хотите узнать обо мне? Обещаю, что отвечу на любой ваш вопрос. И чем более глубоким и личным он будет, тем лучше».

Я ожидал, что она будет шокирована или озадачена. К моему удивлению, Алара впервые посмотрела прямо на меня. «Мне интересно, как вы заинтересовались взаимосвязью между философией и психологией?» – уверенно сказала она.

В результате из нас двоих шокированным оказался я. Учитывая то, как отстраненно она вела себя до сих пор, я не ожидал такого глубокого вопроса. Чтобы не выдать своего удивления, я поспешил ответить: «Хороший вопрос, Алара. Я вырос в бедном и небезопасном районе Вашингтона, округ Колумбия. Большую часть своего детства я провел в одиночестве, читая книги в библиотеке или дома, читал постоянно. Книги, особенно с крепкими, захватывающими сюжетами, были моими друзьями и, полагаю, моим спасением от суровой реальности. Потом я занялся медициной, но не потому, что был по‐настоящему увлечен ею, а по необходимости. Мои родители были необразованными русскими евреями‐иммигрантами. Для меня и таких, как я, казалось, было только два способа завоевать уважение и приобщиться к хорошей жизни: стать врачом или юристом. Я выбрал первое, что означало годы изучения естественных наук. Иногда это казалось мне интересным. Но на самом деле я жаждал литературы. Я жаждал историй! Так что после многих лет заучивания анатомических структур и дифференциальных диагнозов мне показалось, что ближе всего к литературе в области медицины стоит психиатрия».

«Да, люди, наши умы и наши проблемы. В этом есть смысл! – Алара, казалось, оживилась. – И что было дальше?»

«Ну, когда я проходил ординатуру по психиатрии, я прочитал только вышедшую тогда книгу под названием „Экзистенция“, написанную психотерапевтом по имени Ролло Мэй. Речь в ней шла не о диагностике или фармакологии, с которыми я в основном имел дело во время обучения, а скорее о глубоких идеях, например о том, в чем люди находят ценность, совпадают ли чувственные переживания одного человека с переживаниями другого и тому подобном. Это раскрыло для меня то, что философия может играть важную роль в психотерапии. Я сразу же решил получить философское образование и начал посещать вечерние курсы в Университете Джона Хопкинса».

«Итак, этот Ролло Мэй был вашим учителем?»

«Официально нет. Но я многому научился из его книг. Затем несколько лет спустя, когда я руководил терапевтической группой для пациентов с неизлечимыми видами рака, меня стали очень волновать вопросы, связанные со смертью. Тогда я впервые встретился с Ролло и начал терапию в качестве его пациента. Эта терапия и эта связь с ним оказались для меня чрезвычайно полезными».

По мере того как мы продолжали, Алара, казалось, взрослела на моих глазах. Она начала задавать вопросы о моей терапии у Ролло. Как он относился к смерти? Излечил ли он меня от моей тревоги? Чему я у него научился? В чем люди находят смысл? Ее преображение казалось чудесным. Исчезла женщина с приклеенной инфантильной улыбкой на лице. На ее месте была энергичная молодая женщина, стремящаяся к взаимодействию и диалогу. Я сказал ей, что удивлен и рад видеть, как она изменилась. Я спросил, чем вызвана эта перемена и почему раньше она была такой отстраненной.

«Это настоящая я, – сказала она после некоторого колебания. – Но есть некоторые личные вещи, которые очень трудно обсуждать. Вещи, которые касаются моего мужа и которые, если станут достоянием общественности, глубоко ранят его».

«Как психотерапевт я бы никогда не раскрыл ничего, что могло бы причинить боль вам или ему».

«Но вы больше чем психотерапевт. Вы писатель».

Ах вот оно – откровение! Внезапно контраст между увлеченной Аларой и отстраненной Аларой стал понятнее.

«Да, – ответил я, – я рад, что вы говорите со мной так открыто. Пожалуйста, знайте, что я прежде всего психотерапевт и только потом писатель и поклялся, что никогда в жизни не напишу ничего, что могло бы навредить моим пациентам. Если я что‐то пишу, то всегда тщательно скрываю личность пациента. И я всегда запрашиваю четкое и недвусмысленное разрешение на публикацию».

Алара несколько мгновений смотрела мне в глаза, затем кивнула и сказала: «Мой муж очень ранимый человек. Он очень боится смерти. Возможно, это в чем‐то перекликается с вами. Вы сказали, что встретились с Ролло Мэем из‐за своего страха смерти. Отец моего мужа умер, когда ему было семь лет, и они с матерью до сих пор глубоко скорбят по нему. Всякий раз, когда его мать навещает нас, они уходят в угол и без конца говорят, говорят о его отце и оплакивают его».

«Но он, должно быть, умер лет тридцать назад…»

«Тридцать шесть, – перебила Алара. – Мой муж просто отказывается говорить о смерти своего отца или о смерти вообще».

«Как это, должно быть, трудно. Это может лишать сил».

«Одно упоминание о смерти полностью выводит его из себя. Представьте, мои сыновья находят мертвую птицу, а я ничего не могу сказать, если их отец рядом. В лучшем случае пытаюсь объяснить им шепотом».

«Это, должно быть, сильно влияет на вашу жизнь».

«Очень сильно. Это источник моего отчаяния. Отсюда и проблемы со сном».

Я представил, как тяжело было бы жить в этом мире, где смерть существует для всех без исключения, и при этом не иметь возможности упоминать о ней. Сколько энергии, сколько жизни тратилось бы на это избегание!

«Я редко сталкивался с таким экстремальным случаем, – сказал я. – Пожалуйста, убедите своего мужа обратиться к хорошему психотерапевту, чтобы он помог ему с этим».

«Я пыталась много раз, но он категорически отказывается».

«Почему?»

«Он не говорит. Но я уверена, что это страх оказаться лицом к лицу со смертью».

«Хм‐м‐м. А что, если вы скажете ему, что хотите пройти курс семейной терапии? Это помогло бы вам обоим, и, возможно, появился бы способ незаметно пройти курс индивидуальной терапии, который мог бы помочь ему».

«Что вы имеете в виду?»

«Это своего рода уловка. В рамках семейных консультаций вы можете поговорить о других проблемах в ваших отношениях, о проблемах со сном, трудностях, с которыми сталкивается ваша семья, – обо всем, что, по вашему мнению, может оказаться для вас обоих полезным. Затем, в конце концов, вы сможете рассказать о том, как тревога вашего мужа по поводу смерти влияет на вас. Хороший психотерапевт сможет выявить причины и поработать с этим».

Она кивнула, заинтригованная, но еще настороженная.

«И если поначалу он будет сопротивляться предложению семейной терапии, вы можете поделиться с ним тем, что у вас возникают мысли о самоубийстве и что вам нужно, чтобы он поработал над этим вместе с вами. Это позволит ему почувствовать, что он остается в контроле ситуации и, кроме того, делает что‐то ради вас».

«Это встряхнуло бы его, – сказала она. – Возможно, он и согласится».

Я сказал, что попрошу турецкого коллегу дать мне контакты хороших консультантов в Стамбуле.

«У меня есть еще один вопрос, доктор Ялом, – сказала Алара. – Я прочитала вашу последнюю книгу, где говорится о смерти вашей жены, и хотела бы спросить, как вы справляетесь со своим горем. Ничего, что я задаю вам такой вопрос?.. Такой личный?»

«Мне нравится, что между нами установились такие личные, открытые отношения. Я бы хотел, чтобы у вас с мужем было так же. Позвольте мне сказать вам, что я все еще скорблю и жизнь больше не кажется мне такой веселой и занимательной, как раньше. И это не удивительно. Я знал Мэрилин и любил ее с четырнадцати лет, и я знал, что буду горевать очень, очень долго. Я тоже много думаю о смерти в последнее время. Ее смерти и моей собственной. Но эти мысли больше не подавляют меня. Я живу хорошей жизнью, вполне полноценной. Иногда по вечерам я даже не прочь посмотреть какой‐нибудь веселый фильм. На этой неделе мне по‐настоящему поднял настроение старый фильм „Лили“ с Лесли Кэрон в главной роли».

«Спасибо вам за откровенность, доктор Ялом, мне это очень помогло. И позвольте в качестве подарка порекомендовать вам посмотреть „Американца в Париже“. В нем также снимается Лесли Кэрон. И там есть отличные танцевальные сцены».

—

Четыре недели спустя Алара прислала мне электронное письмо, в котором сообщила, что ее муж, хотя и с большой неохотой, согласился на курс семейной терапии. В ее сообщении был еще один подарок для меня – строки следующего содержания:

…Я поняла, что самый важный эффект от нашей встречи явился следствием того, что Вы с самого первого момента были так близки со мной, совершенно незнакомым человеком. Я редко сталкиваюсь с подобным в своей повседневной жизни. Не знаю, сталкивается ли с этим кто‐нибудь вообще. Спасибо Вам.

Как приятно, что Алара напомнила мне мою собственную профессиональную мантру: «исцеляют отношения». Иными словами, рост и изменения пациента происходят в результате переживаемого опыта в контексте тесной, безопасной связи со своим психотерапевтом, а не в результате некоего конкретного вмешательства, диагностики или медикаментозного лечения. В нескольких из приводимых здесь историй я упоминал о необходимости создания такой доверительной связи, принципиально важной для работы здесь и сейчас. Однако я бы пошел даже дальше и сказал, что, каким бы ни был применяемый терапевтический подход – от краткосрочной терапии, ориентированной на решение проблем, до когнитивно‐поведенческой терапии и долгосрочного психодинамического анализа, – построение прочных, доверительных, позитивных отношений с пациентом имеет решающее значение. Я был рад вновь убедиться в этом во время сеанса с Аларой.

Очевидно, что построение отношений за один сеанс является задачей особой сложности. Но если я серьезно отношусь к своей собственной мантре и действительно верю, что именно отношения являются механизмом исцеления, то за этот разовый часовой сеанс мне нужно уделить особое внимание тому, как быстро выстроить эти отношения. Делиться собой – своей уязвимостью, своим состраданием, своей человечностью – и этим побуждать пациента делать то же самое в ответ, возможно, не единственный способ достичь вышеозначенного, но именно это, безусловно, работает в моем случае лучше всего.

Было приятно, что Аларе удалось так ясно осознать это. Раскрытие некоторых деталей моей собственной истории помогло ей быстро преодолеть первоначальную замкнутость. А техника смены ролей оказалась эффективной для вовлечения ее в терапевтический процесс. Я могу представить, что многие психотерапевты, особенно молодые, могут счесть такой подход некомфортным, поскольку он требует большой степени открытости. К счастью, я нахожусь на том этапе своей жизни – на последнем ее отрезке, – когда больше не чувствую (особой) необходимости держать что‐то в секрете или защищать себя (в значительной степени) от мнения других. Эта невосприимчивость к постороннему мнению позволяет мне без особых издержек исследовать указанный метод. Итак, позвольте мне продолжить мое исследование. Я надеюсь, что оно поможет молодым психотерапевтам определить, насколько полезна данная стратегия.