Доктор Ялом, мне сорок пять лет, я психиатр, живу в сельской местности в Техасе. Многим из моих пациентов приходится преодолевать большие расстояния для встречи со мной, и я всегда чувствую необходимость научиться большему, чтобы помочь им. Я люблю свою работу, но в последние несколько лет у меня наблюдается застой. Я посещаю конференции и лекции в надежде узнать что‐то новое, но липовые докладчики предлагают только одно и то же затхлое дерьмо. Мои коллеги обращаются ко мне за помощью, когда чувствуют, что застряли, и я всегда им помогаю. Теперь застой переживаю я сама, но все, что они предлагают, было уже мною испробовано и не привело ни к каким результатам.

Впервые Вас открыл для меня мой незабвенный профессор в рамках своего курса – он требовал от всех прочитать «Палача любви». Следом за этой книгой одна за другой были освоены и другие Ваши работы, и все они оказались полезными – все до единой! Но теперь я чувствую себя в тупике, и мне это не нравится. Я хочу продолжать расти. Могу ли я попросить Вас о консультации?

Мне всегда был интересен психотерапевт, который хочет дать больше своим пациентам, и я откликнулся на его просьбу, предложив прием через три недели. Когда на моем экране появилось лицо собеседника, я был поражен. Наверное, мне представлялся Джин Отри, звезда ковбойских фильмов и кантри‐певец, который был популярен, когда я был ребенком. Это вкупе с тем прямым языком, которым было написано письмо, заставило меня ожидать увидеть на мониторе крепкого старого чудака, обросшего щетиной и лишенного одного‐двух передних зубов. Вместо этого передо мной предстала широкоплечая женщина в клетчатой рубашке со светло‐голубыми глазами и ровными белоснежными зубами.

«Рад с вами познакомиться, Джин. Я знаю, вы чувствуете себя в тупике. Расскажите мне подробнее».

«Ну я психотерапевт, к которому обращаются другие психотерапевты в округе, когда не знают, что еще можно сделать. Может быть, вы с таким тоже сталкивались? Люди чертовски хорошо знают, что нет ничего, с чем я не могла бы справиться, – от алкоголиков до биполярных психов, шизофреников и избитых жен всех вышеупомянутых придурков».

«Похоже, вы хорошо знаете свое дело».

«Да, черт возьми, знаю! – сказала она, улыбнувшись во весь рот. – Я нахожу решения и ни от кого не потерплю какой‐нибудь херни!»

«А что за чувство тупика?»

«Не совсем уверена, как это выразить. Это как‐то связано с желанием сделать больше. Или, может быть, пойти глубже. Не знаю, понятно ли изъясняюсь… Я чертовски хороша в том, чтобы заставить людей перестать делать глупости. Перестать причинять боль себе или другим, перестать разрушать свои семьи – что‐то в этом роде. Но во многих случаях это просто решение текущих проблем».

«Вместо чего?»

«Чего‐то более долговечного, глубокого. Например, парень приходит ко мне с проблемой. Ладно, обычно я могу помочь ему справиться с ней. Но часто это похоже на того ребенка, который заткнул пальцем дырку в плотине. Я знаю, что через пару лет та же проблема возникнет снова, возможно в другой сфере его жизни или в другой форме. Вы понимаете, что я имею в виду?»

«Думаю, да, Джин. Вы хотите дать им что‐то более действенное».

«Да. Это расстраивает».

«Вы с кем‐нибудь говорили об этом? С коллегами?»

«Как я уже писала вам в своем письме, не похоже, что кто‐то из них может что‐то предложить. Нет ничего, что я не поняла бы уже методом проб и ошибок. Или из книг».

«Да, непросто. Мне всегда нужны были коллеги, с которыми можно было бы поговорить. Но, возможно, мне было легче их найти, поскольку я работал в крупном университете».

«У нас вариантов не так много».

Для меня всегда было важно иметь людей, с которыми можно что‐то обсудить, – от моих коллег по кафедре в Стэнфорде до групп поддержки психотерапевтов и писательского клуба, участником которых я был на протяжении десятилетий. Я подумал, как тяжело, должно быть, не иметь таких коллег, с которыми можно поделиться своими проблемами. Затем я понял, что слышал об этом от некоторых своих пациентов из Кремниевой долины. Возможно, рассказать об этом пациенту было бы полезно.

«Джин, за все эти годы мне довелось работать со многими по‐настоящему успешными людьми, – сказал я. – Все они в той или иной степени рассказывают о том, как одиноко быть на вершине, быть тем человеком, на ком лежит бремя принятия решений. Бремя, которое не с кем разделить. Интересно, это в какой‐то степени резонирует с вами?»

«Полагаю, я могла бы обсуждать кейсы пациентов со своими бычками, – сказала она с коротким смешком и посмотрела в сторону, возможно в окно. – Как думаете, это стало бы нарушением конфиденциальности?»

Я собирался подробнее расспросить о ее практике, но этот устремленный вдаль взгляд навел меня на мысль, что стоит коснуться не только ее работы.

«Не могли бы вы рассказать немного о своей семейной жизни?»

Джин начала вводить меня в курс дела. Она жила одна в маленьком городке. Вышла замуж, но уже через три года развелась «с этим неотесанным деревенщиной, ни на что не годным мужем‐алкоголиком» и давным‐давно, «хвала милосердному Богу», потеряла с ним связь. У нее была лошадь, на которой она ездила верхом, если было время, и ленивый одноглазый пес, который всюду неспешно волочился за ней следом.

Когда я спросил о детях, голос Джин внезапно смягчился: «Моя девочка Джастин, мой единственный ребенок, умерла от лейкемии почти год назад. Думаю, я все еще переживаю глубокое горе». Джин достала из заднего кармана большой носовой платок и громко высморкалась. Затем мягким голосом добавила: «Доктор Ялом, я знаю, что вы тоже скорбите по своей жене, и я должна спросить прямо: готовы ли вы к встрече с трудным пациентом?»

К тому времени я уже начал привыкать к тому, что на сеансах часто всплывает тема смерти Мэрилин.

«Честно говоря, это было нелегко, но мне помогают, и я постепенно исцеляюсь. Вы спрашиваете, готов ли я к предстоящей задаче. С точки зрения эмпатии и понимания пережитого вами я, наверное, идеальный консультант для вас».

«Да, понимаю. Вы уже прошли этот путь и, скорее всего, знаете дорогу домой».

«Да. В трудном путешествии лучше, чтобы кто‐то был рядом. Скажите мне, Джин, у вас есть кто‐то близкий? На кого вы могли бы опереться? Разделить с кем‐то ношу?» Я вдруг заметил, что начинаю сползать к дурной имитации ее собственной речи. Эдак я к концу нашего часа буду жевать табак, если не буду сдерживать себя.

Джин было нелегко ответить на мой вопрос. Она выглядела взволнованной, подыскивала слова, а затем тихо сказала: «У меня была хорошая подруга, Эллен. Крепкая, как кремень. Мы вместе прыгали с парашютом и часто охотились на крупную дичь. Но, черт возьми, она уехала много лет назад в Юту, чтобы стать бабушкой для детей своего сына. Вы можете в это поверить? Я потеряла с ней связь. Не буду лгать, мне больно даже говорить о ней. Я так и не смогла найти замену. Вы спрашиваете, есть ли кто‐то близкий? – она немного печально покачала головой. – Больше никого».

«И, конечно же, – добавил я, – с эпидемией ковида наладить контакт с кем‐либо стало сложнее. А изоляция изматывает».

Она кивнула и погрузилась в раздумья. Через пару минут Джин удивила меня, поменявшись со мной ролями и взяв бразды правления разговором в свои руки: «Позвольте мне подробнее расспросить, как у вас дела, Ирв. Я знаю, что ваша жена и моя дочь умерли примерно в одно и то же время».

Я мысленно приветствовал ее приглашение поговорить более откровенно, но также понимал, что это может быть попыткой отвлечься от ее собственной боли. Мне виделось два варианта: продолжить расспрашивать Джин о близких отношениях с людьми или смоделировать для нее опыт такого близкого взаимодействия. Я без колебаний выбрал последнее.

«Я нахожу, что скорбь – тяжелое испытание. Наши отношения были довольно необычными. Я познакомился с Мэрилин, когда мне было четырнадцать лет. В итоге мы были неразлучны семьдесят четыре года. У меня никогда не было ни друга, ни пациента, да, если уж на то пошло, вообще кого‐либо, с кем у меня была бы такая длительная связь. Когда Мэрилин умерла, к тому времени я уже достаточно хорошо знал, что такое горе и скорбь, чтобы понимать: мой прогноз неутешителен. И я действительно переживаю это не очень хорошо. Мне все еще приходится работать над этим, я хожу к хорошему психотерапевту, но мне все еще больно. Я все еще не могу смотреть на ее фотографии без боли в сердце, и я все еще не в состоянии посетить ее могилу. Однако пусть медленно, но я исцеляюсь».

«А как вы это делаете? Как проходите через скорбь?» – спросила она.

«Так просто на этот вопрос не ответить. Но позвольте мне кое‐чем поделиться, Джин. Недавно я перечитал несколько своих собственных книг. Некоторые из них, кстати, не так уж плохи! Думаю, это было для меня способом оглянуться на собственную жизнь. Как бы то ни было, пару недель назад я открыл „Мамочка и смысл жизни“ и наткнулся на рассказ под названием „Семь уроков повышенной сложности по терапии горя“. Мне немного неловко в этом признаваться, но моя память в последнее время подводит, и я совершенно забыл, что написал его. Может, вы помните его?»

«Мне понравилась книга. Но именно этот рассказ я что‐то не припомню. Простите».

«В нем идет речь о моей пациентке, профессоре, которая недавно потеряла мужа и брата и которая по понятным причинам была зла на всю вселенную. Она также злилась на меня за то, что я жил в комфорте, без боли. Она считала, что, поскольку моя жизнь была такой безоблачной, я не мог по‐настоящему оценить то, через что она проходит, и у нас были серьезные дискуссии по этому поводу. Помню, как однажды я вышел из себя и сказал: „Значит, я должен быть в депрессии, чтобы лечить депрессию? Или шизофреником, чтобы лечить шизофреника? Вы это хотите сказать?“ В то время ее позиция показалась мне нелепой. Но сейчас, когда я глубоко скорблю и прохожу через множество стадий, включая отрицание, оцепенение, навязчивые мысли и так далее, я пришел к выводу, что она была права. Только сейчас, испытывая эту боль, я по‐настоящему понимаю, через что ей пришлось пройти. Благодаря этому я стал лучше как психотерапевт. Мне не нравится такая взаимозависимость, но можно многое сказать в пользу жизненного опыта».

Я понял, что был бы не прочь прерваться, потому что в тот момент мне было тяжело вспоминать о Мэрилин. Но Джин продолжала настаивать: «А сейчас? Вы сейчас живете один?»

«Трое из моих четверых детей живут в часе езды отсюда, и каждую неделю кто‐то из них навещает меня и проводит пару ночей здесь, в моем доме. Кроме того, у меня теперь есть замечательный помощник Джо, который живет в старой студии моей жены и поддерживает во мне волю к жизни. Конечно, ковид значительно усиливает мою изоляцию. Мне уже девяносто, и я сомневаюсь, что выживу, если подцеплю вирус. Тем не менее почти каждый день кто‐нибудь из моих детей или друзей приходит ко мне, мы надеваем маски, гуляем с моими верными ходунками и разговариваем».

«Могу я задать вам еще один вопрос?»

«Конечно, Джин».

Я заметил, что она глубоко вздохнула, а затем, более мягким голосом, спросила: «Как вы заводили себе друзей?»

С возрастом я стал гораздо более эмоциональным, и заданный мягким голосом Джин вопрос, то, как она этим открылась мне, вызвало на моих глазах слезы. Я был польщен тем, что она доверилась, и, не обращая внимания на свои увлажнившиеся глаза, постарался исчерпывающе ответить на ее вопрос: «У меня была небольшая группа друзей, с которыми я подружился довольно давно. Четверо из них учились в медицинском вузе. В моей группе было только пять евреев, и на анатомии нас всех приставили к одному трупу. Мы очень сблизились благодаря этому несколько жутковатому опыту и остались друзьями на всю жизнь. За исключением этой чудаковатой компании, большинство наших друзей завела Мэрилин. Она была гораздо более общительной, чем я, любила званые ужины и вечеринки, а также знакомиться с новыми людьми. Я всегда был в этом отношении более неуклюжим. За прошедшие годы мне также удалось сблизиться с некоторыми из моих студентов, и они до сих пор навещают меня, и мы вместе неспешно гуляем. Почему именно они, а не другие? Я бы сказал, что все мои друзья – открытые люди, которые не боятся раскрыться передо мной, которые не пытаются произвести на меня впечатление. А это, в свою очередь, побуждает меня быть открытым с ними».

Мы помолчали пару минут. Я подумал о том, что все мои друзья молодости теперь ушли и я был подобен последнему листку, цепляющемуся за дерево зимой.

Затем я вернулся в настоящее и сказал: «Джин, как вы, наверное, знаете из моих работ, я сторонник того, чтобы исследовать ситуацию здесь и сейчас, и хотел бы поделиться своими чувствами о нашем сеансе. Пару минут назад вы спросили меня о том, как я заводил друзей. Я ответил, но чего вам не договорил, так это того, что был так тронут вашим вопросом и на мои глаза навернулись слезы…» Я собирался продолжить, но решил сделать паузу, чтобы усилить интимность момента.

Джин, озадаченная и смущенная, слегка покачала головой в испуге; на мгновение показалось, что она собирается заговорить, но промолчала.

«Джин, вы можете выразить словами те чувства, которые сейчас испытываете? Пожалуйста, попробуйте».

«Э-э, ну… я несколько сбита с толку».

«Сбиты с толку с какого момента? Можете точно определить?»

«Не уверена, но, думаю, это произошло, когда вы сказали что‐то о слезах».

«Я сказал, что был тронут до слез, когда вы спросили меня о том, как я заводил своих друзей. Что это в вас пробудило?»

Джин явно чувствовала себя неуютно, пожала плечами и поджала губы.

«Попробуйте еще раз выразить свои чувства словами, Джин».

«Я не знаю… слезы… может, это было слишком близко к тому, чтобы… Я не хочу… Я не знаю, как говорить об этом».

«Итак, вот что я думаю, Джин. Мне показалось, что ваш вопрос о том, как я заводил своих друзей, был очень важен. Я был тронут им, потому что он свидетельствовал о вашем желании более близкого взаимодействия. Этим вы мне сказали, что вам нужна помощь и что вы хотите стать ближе ко мне и к другим людям. Я думаю, что одна из главных проблем, которую нужно решить, – это то ваше противоречие, когда вы находитесь между желанием быть крутым ковбоем, с одной стороны, и желанием проявить свою более нежную, чувствительную сторону – с другой».

После долгого молчания я слегка подтолкнул ее: «Я вас плохо слышу, Джин».

Она выглядела расстроенной и почти прошептала: «Мы приближаемся к трудной территории. Это небольшое сообщество, где я хорошо известна своей эффективностью. Мне неудобно раскрывать свои слабые или уязвимые стороны, и уж точно ни перед кем‐то из этого окружения».

«Джин, на самом деле я прошу вас раскрыть это самой себе… и мне тоже. Скажите, какой риск в том, чтобы исследовать эту часть себя?»

«Не знаю. Это просто неизведанная территория».

«Мы уже были на этой территории – чуть раньше, когда вы рассказывали о своей подруге Эллен, и еще раз, несколько минут назад, когда вы спросили меня о том, как я заводил своих друзей, и я ответил, что ваш вопрос и желание близости очень тронули меня. Это был момент, когда я почувствовал себя по‐настоящему близким к вам. А что насчет вас? Что переживали вы?»

«Угу. Неизведанная территория для меня и, честно говоря, чертовски пугающая. Я понимаю вас. Понимаю, о чем вы говорите, но я не могу оставаться в этом долго. Близость, нежность, мягкость… все это незнакомцы для меня. Я никогда их не знала, никогда не чувствовала себя с ними комфортно».

«Позвольте мне поделиться с вами еще кое‐чем, Джин. В самом начале нашей встречи я был удивлен, когда на экране компьютера появилась женщина. Мою сестру звали Джин, но в более фемининном написании. То, как вы представились, навело меня на мысль о Джине Отри или Джине Келли, поэтому я ожидал, что на моем экране появится мужчина. Вы всю жизнь носили это имя. Это имеет какое‐то отношение к тому, что мы с вами обсуждаем?»

«Нет, не думаю. Мне говорили, что мой отец был влюблен в актрису Джин Тирни. Но она единственная известная мне женщина, которая использовала такое написание своего имени. То, что у меня мужское имя, никогда меня не смущало. Мне это даже нравилось. До сих пор нравится. Я думала о том, чтобы сменить имя на Лоретта, когда достигла пубертата. Но мне не с кем было поговорить об этом. У меня никогда не было сестер или близких подруг. Да, теперь, когда я думаю об этом, вспоминаю, что несколько раз подумывала о том, чтобы сменить свое имя на что‐то по‐настоящему женственное, но, поверьте мне, то, что в моем окружении меня считают крутой, имеет свои преимущества».

«А есть какие‐то преимущества в том, чтобы раскрыть свою другую сторону?»

«Возможно. Вероятно, это стоит пристальнее изучить».

Ей нравилось быть жесткой, но, похоже, она была готова рассмотреть альтернативные варианты. Я решил пойти немного дальше, чтобы понять, было ли это простой болтовней или она действительно готова к важным изменениям.

«Джин, из того, чем вы только что со мной поделились, у меня сложилось впечатление, что вы готовы к некоторым существенным изменениям. Как вы относитесь к тому, чтобы начать терапию?»

«Мне некомфортно говорить о психотерапии. И, на самом деле, даже думать об этом. Я понимаю, что нелепо такое слышать от психотерапевта. Но я живу в маленьком сообществе, где все друг друга знают, и могут пойти самые разные сплетни».

«Я могу понять эту проблему. К счастью, у ковида есть одна положительная сторона: почти все психотерапевты сейчас работают виртуально, что означает, что вы можете обратиться к кому‐то, кто не имеет никакого отношения к вашему сообществу. Это может быть индивидуальная терапия или групповая».

Ее глаза внезапно оживились: «Я не думала о группе. Расскажите мне немного подробнее, как это может сработать для меня».

«Я думаю, что изначально вы обратились ко мне из‐за того, что почувствовали застой в профессиональном плане. Но, как только мы разговорились, обнаружилось, что вы попали в тупик и в личной сфере. У вас был образ железного человека, который так хорошо служит вам как Джин „доктору Крайнее средство“, способный справиться с чем угодно. В то же время это, скорее всего, не так хорошо для Джин‐человека, которому, как я считаю, нужно больше настоящего, близкого общения. Хорошая группа – место, где можно научиться общаться и попытаться раскрыть свою более чувствительную сторону и посмотреть, как на это реагируют другие люди. Я буду рад отправить вам по электронной почте контакты нескольких психотерапевтов на выбор, работающих как в группе, так и индивидуально».

«Я в игре, – ответила она, – и я доведу дело до конца. Спасибо, Ирв. Этот сеанс стал для меня прекрасным подарком».

Наше время истекло, и я уже собирался завершать, но одна мысль не давала мне покоя.

«И последнее, Джин. Во время нашей беседы было несколько моментов, когда вы как бы брали бразды правления в свои руки, если вы понимаете, о чем я. Вы начали задавать вопросы обо мне – как я справляюсь с горем? как я заводил друзей? – вместо того, чтобы позволить мне, психотерапевту, задавать вопросы вам. Это было довольно необычно. Вы не хотите мне что‐нибудь сказать по этому поводу?»

Она на мгновение задумалась, затем с улыбкой пожала плечами: «Наверное, мне просто удобнее быть в роли лидера. Должно быть, во мне говорит Джин Келли».

—

Джин сказала мне, что я сделал ей подарок, и стало ясно, что она и в самом деле воспользуется возможностью изменить свою жизнь. Но у меня было ощущение, что и она сделала подарок мне. Джин сказала, что поменялась со мной ролями, потому что так ей было удобнее. Я подозреваю, что таким образом она чувствовала себя более уверенной и менее уязвимой. Но в этом было нечто еще, нечто весьма полезное. Что, если бы я прямо просил пациентов задавать мне личные вопросы? Что это могло бы дать?

Разумеется, за все эти годы пациенты задавали мне сотни подобных вопросов; из того, какой у пациента возник вопрос, можно почерпнуть очень многое: что его интересует и что это говорит о его проблемах. Джин спросила, как я заводил друзей, и стало ясно, что она борется с одиночеством и отсутствием близких связей. Это была ценная информация. Кроме того, просить пациентов, чтобы они задавали личные вопросы обо мне самом, означало бы, что им пришлось бы сократить расстояние между нами, сблизиться со мной, обратиться ко мне интимным образом. Это, в свою очередь, дало бы мне возможность продемонстрировать открытость и умение делиться.

Существовала ли опасность в том, что пациенты будут задавать вопросы? Большинство учебных заведений, в которых готовят психотерапевтов, отказались бы от такой идеи. Но каких вопросов от наших пациентов мы боимся? Что они захотят узнать наши самые сокровенные секреты? Может, наши сексуальные фантазии? Прежде всего, я хотел бы отметить, что психотерапевт не обязан отвечать, если это кажется ему небезопасным или не несущим никакой пользы. Кроме того, я полагаю, что подобные вопросы возможны, но только в том случае, если пациент действительно хочет бросить вызов сложившимся терапевтическим отношениям. И это тоже очень ценная информация.

Да, Джин, несомненно, подарила мне нечто полезное – способ ускорить процесс самораскрытия, который я изучал, путем рассказа о тех областях моей жизни, которые могли бы представлять интерес для конкретного пациента. Мне нравилось, что этот инструмент мог дать пациентам больше свободы действий, и я с нетерпением ждал новых возможностей для своих дальнейших исследований в этом направлении.