Вскоре после Альберта ко мне обратился другой пациент, мучащийся мыслями о смерти. На моем экране появилось спокойное лицо Анны. Казалось, она находилась всего в нескольких десятках сантиметров от меня, хотя я был в Калифорнии, а Анна – в своей берлинской квартире на расстоянии почти десять тысяч километров. Связь была превосходной. Никаких проблем с плохим звуком, зависающим видео или неисправными слуховыми аппаратами. С наступлением ноября в воздухе повеяло прохладой. Я подозреваю, что в Германии было уже довольно холодно, но комната Анны, казалось, была залита теплым золотистым светом.

«Рада вас видеть, доктор Ялом, – начала она. – Мне хорошо знакомо ваше лицо по фотографиям на обложках книг». Она направила компьютер на книжный шкаф, чтобы я мог увидеть несколько своих изданий в немецком переводе.

«Мне нравится ваш литературный вкус, Анна. Скажите, было ли в моих работах что‐то особенное, что побудило вас связаться со мной сейчас?»

«Я подозреваю, что это ваш экзистенциальный подход. В последнее время меня мучают неотвязные мысли о смерти», – ответила она, откидываясь на спинку стула.

Как упоминал ранее, я десятилетиями работал со многими пациентами, страдающими экзистенциальными тревогами. Признаюсь, что даже виноват в том, что в экзистенциальном ключе помогал некоторым пациентам, обратившимся ко мне с проблемами, казалось бы, не связанными с данной сферой. В свете кончины Мэрилин и моей собственной надвигающейся смерти проблемы этих пациентов показались мне более глубокими и насущными. Я чувствовал, что у меня появилось новое восприятие и другое понимание, которые могли бы оказаться полезными, и в то же время я был осторожен, удерживая себя от чрезмерно пристального вглядывания, что было мне свойственно, когда я был моложе и энергичнее.

«Для вас это что‐то новое, – спросил я Анну, – эти мысли о смерти?»

«Хм‐м‐м… да. Я полагаю, что всему виной ковид. Этот карантин просто вынуждает вас думать о собственной смертности, не так ли?»

«Очень точно подмечено, – сказал я. – Значит, эти навязчивые мысли появились во время карантина?»

«Ну… теперь, когда вы направили на это внимание, такие мысли иногда возникают с тех пор, как моя мать покончила с собой семь лет назад. Но в последнее время они стали намного сильнее».

«Не могли бы вы описать их мне?»

«Вот пример. У меня есть парень, Клаус. Большую часть вечеров мы проводим вместе, и он мне очень нравится. Клаус моего возраста, ему тридцать один, и мы хорошо проводим время: скажем, выпиваем, иногда смотрим фильмы. И тут какой‐то голос, исходящий из темной части меня, мягко, но твердо напоминает, что мы все умрем. Я умру, и Клаус умрет, и все, кого мы знаем, и в жизни вообще нет смысла».

Она сделала мягкий жест рукой, раскрывая пальцы, как будто отпускала пушинки одуванчика, сдуваемые ветром, – пуф… Затем поднесла к губам высокий стакан с соком или, возможно, чаем со льдом и сделала медленный глоток.

«Я стараюсь не говорить с ним об этом. Если такие мысли и отравляют наше время, то, по крайней мере, пусть только для меня. Но мрачные слова в голове звучат все громче и громче».

Слушая Анну, я был поражен контрастом между ее словами и тоном, каким она их произносила. Ее слова были мрачными, безрадостными, и при этом все остальное в ней – поза, выражение лица – было томным и умиротворенным. Я чувствовал себя незваным гостем, бесцеремонно плещущимся в бассейне безмятежности.

«И когда вы слышите этот голос – тот, мрачный, который вы не можете заглушить, – как вы с этим справляетесь?»

«Иногда я все‐таки рассказываю Клаусу. Его это не беспокоит. Он очень классный. В основном я просто стараюсь не обращать на это внимания. Думать о других вещах. Но, как бы я ни старалась, не могу полностью избавиться от этих мыслей. Я не хочу, чтобы это было в моей голове. Вы можете мне с этим помочь?»

«Ну что ж, давайте работать. Как это влияет на ваши отношения с Клаусом?»

«Как я уже сказала, Клаус это просто принимает. Он очень спокойно ко всему относится».

Я ждал продолжения, но она, казалось, была удовлетворена своим ответом, на ее губах играла спокойная улыбка.

«Расскажите мне подробнее о ваших с ним отношениях. Как долго вы вместе?»

«Уже шесть лет».

«Что вы думаете о вашем будущем?»

«Зачем говорить о будущем? Мы слишком молоды, слишком заняты наслаждением жизнью. Мы живем здесь и сейчас, как вы часто выражаетесь в своих работах».

«Наслаждаться жизнью. Это прекрасное состояние, Анна».

Я был озадачен. Она давала мне понять, что нуждается в помощи, но при этом излучала такое необыкновенное спокойствие. Этот резкий контраст между словами и поведением обычно указывает на то, что что‐то не так, что проблема, которую объявил пациент, не раскрывает всего. Моей задачей было исследовать ее дискомфорт и посмотреть, не прячется ли там что‐то еще. И я продолжил:

«Но тем не менее вы здесь, вы написали мне. Почему?»

«Эти проклятые мысли о смерти становятся все хуже. Я прошла три двенадцатинедельных курса когнитивно‐поведенческой терапии, но это не помогло. Ничего не изменилось. У меня есть несколько друзей‐психотерапевтов, и они посоветовали мне обратиться к вам. И вот я здесь. Можете ли вы мне помочь избавиться от этих мыслей?»

Она произнесла это так буднично, словно это была в высшей степени простая просьба вроде удаления больного зуба. Затем Анна сделала еще один медленный глоток из своего стакана. Ее снедало глубокое беспокойство, которым, возможно, ей было немного страшно делиться со мной, доктором «Крайнее средство». И все же я не мог отделаться от ощущения, что она расслабляется в баре на берегу моря. Я попробовал углубиться еще.

«Анна, давайте вернемся к самому началу этих навязчивых мыслей. Расскажите мне, как и когда они начались».

«Как я уже говорила, после самоубийства моей матери. Около семи лет назад». Она снова улыбнулась и откинула прядь волос с лица.

«Расскажите мне побольше о своих родителях».

«Они развелись, когда я была ребенком. Я не помню, чтобы мы жили втроем. Отец купил дом в двух кварталах от места, где мы с матерью жили, и раз в два дня я проводила вечер с ним. Даже сейчас каждую неделю мы проводим пару вечеров вместе. Клаус совершенно не против этого. Но вернемся к моей матери. У нее были серьезные проблемы. У нее было биполярное расстройство – иногда она любила меня, иногда была слишком подавлена, чтобы даже замечать мое присутствие. У меня пальцев на руке не хватит, чтобы сосчитать, сколько раз ее госпитализировали».

«А когда она была дома, какой она была?»

«Отстраненной. Тревожной. Она была не в себе, понимаете? У меня не осталось воспоминаний о том, как мать заботилась обо мне. На самом деле она не могла даже о себе позаботиться. Вот такая правда».

Хотя ее улыбка была все такой же мягкой, я был уверен, что это деликатная тема, и старался быть вежливым: «Не могли бы вы рассказать об этом чуть подробнее? Каким образом она не могла позаботиться о себе?»

«Приготовить еду, убрать в доме, делать все самое необходимое. В квартире царил беспорядок, мне приходилось самой заботиться о себе. Кроме того, мать была клептоманкой. Неудачной, судя по всему, потому что ее постоянно арестовывали за кражи и она проводила в тюрьме недели, а то и месяцы. Еще она употребляла наркотики и продавала их. Семь лет назад мать умерла от передозировки. Был ли это несчастный случай? Мы с отцом считаем, что она совершила самоубийство, но кто знает?»

Представьте, что у вас есть мать, которая в лучшем случае отсутствовала и не могла обеспечить элементарную родительскую защиту. Это, должно быть, страшно. Я хотел собрать больше информации о ее тяжелом детстве, дать этой информации быть между нами, но знал, что здесь важно действовать осторожно. Слишком быстрое продвижение способно разбередить глубокие раны, а делать это, не имея времени на их исцеление, было бы безответственно. Я осторожно продолжил:

«Значит, в течение нескольких лет в доме были только вы двое и еще неизвестно, кто был ребенком, а кто матерью?»

«Ну, как уже упоминала, дом моего отца был всего в паре кварталов от нас и я часто оставалась у него. Предполагалось, что мы должны были видеться через день, но на самом деле я жила у отца больше пятидесяти процентов времени. Не только потому, что моя мать оказывалась в тюрьме или в больнице, но и потому, что он был замечательным папой. Я должна сказать еще кое‐что, а именно – что мои мрачные мысли о смерти касаются не только меня или Клауса. Часто они о смерти отца. Я по‐настоящему люблю его, и это меня все время беспокоит».

Я рад был услышать, что у нее крепкая связь с отцом, и у меня возникло желание позволить ей продолжить разговор о нем. Но времени не было, и я предпочел сосредоточиться на ее дискомфорте, связанном с матерью, чувствуя, что в этих сложных отношениях, вероятно, можно было больше почерпнуть.

«Анна, вы можете мне рассказать, каково это было – жить в доме матери?»

«Не знаю, насколько такое важно. Я имею в виду – это было давно, очень давно. А сейчас все намного лучше. Что мне нужно, так это ваша помощь с навязчивыми мыслями, которые мучают меня сейчас! Можете ли вы помочь с экзистенциальными проблемами? Другие психотерапевты потерпели неудачу, и теперь я обращаюсь к вам».

Вновь я слышу этот призыв: пожалуйста, исправьте меня! И при этом она не хотела говорить о будущем и не хотела углубляться в прошлое. Почему‐то все это никак не вязалось с ее прекрасными «здесь и сейчас» отношениями с Клаусом, просмотром фильмов вечерами с неспешным потягиванием напитков и даже с навязчивыми мыслями. Я подумал о ее тяжелой детской травме, и тогда фигура неизменно невозмутимого Клауса, казалось, обрела смысл. Возможно, ей нужен был кто‐то, на кого она могла положиться, но кто был бы одновременно достаточно отстраненным, чтобы ей не пришлось быть с ним слишком близкой, слишком интимной. Настоящая близость может оказаться палкой о двух концах для тех из нас, кто перенес подобную травму. Мы жаждем близости, но в то же время опасаемся ее, поскольку раньше нам причиняли боль, бросали или пренебрегали нами.

Как проникнуть за этот фасад безмятежности и наладить настоящий контакт? Я снова обратился к самораскрытию, надеясь быстро обойти некоторые из ее защит; мне было любопытно, как сработает с ней этот подход.

«Анна, позвольте мне рассказать вам историю о моей жене Мэрилин и обо мне. Природа провела с нами интересный эксперимент. Сначала может показаться, что мой пример не имеет отношения к вашей ситуации, но выслушайте меня до конца, и вы поймете, почему я вам это рассказываю. Вот краткое резюме: ее родители и мои родители эмигрировали из Польши и России соответственно в Вашингтон, округ Колумбия, вскоре после Первой мировой войны. Наши родители не знали друг друга, хотя ее отец открыл продуктовый магазин на углу Второй и Ситон‐стрит, а мой отец открыл магазин всего в квартале от них, на углу Первой и Ситон‐стрит. Впервые они встретились только на нашей свадьбе, но это уже другая история.

Мой отец решил, что наша семья должна жить прямо над магазином, поэтому первые четырнадцать лет своей жизни я провел в захудалой квартирке в опасном районе, в то время как родители работали внизу по двенадцать часов в день. В этот период в Вашингтоне царила жесткая сегрегация, и мы были единственной еврейской семьей в бедном чернокожем районе. Мне не разрешалось дружить ни с кем из тамошних детей. Для моих родителей, а возможно, и для меня культурная пропасть была слишком велика. И в то же время белые дети выкрикивали в мой адрес антисемитские оскорбления всякий раз, когда видели меня. Так что я был в основном один и часто напуган.

Все изменилось в девятом классе, когда мама купила нам дом в более приятной части города, всего в нескольких кварталах от дома Мэрилин, чей отец в свое время сделал совсем другой выбор, чем мой. Он считал, что район по соседству с магазинами был слишком опасным для трех его дочерей, и поэтому купил для семьи скромный дом в более безопасной части Вашингтона и каждый день двадцать минут добирался до работы. Нога Мэрилин никогда не ступала в магазин ее отца, и она провела свое детство без страха. У нее было много друзей, она брала уроки ораторского искусства, игры на фортепиано, танцев и французского.

Итак, Анна, вот почему я рассказываю вам об этом: первые четырнадцать лет оставили в нас неизгладимый след. Мэрилин была защищена, лелеема и окружена множеством любящих друзей и чутких учителей. Она никогда не испытывала тревоги. Мэрилин не знала, что это такое, и росла спокойной, с ощущением собственного достоинства, уверенной в себе. С другой стороны, меня всю жизнь мучила тревога – постоянный, ужасный спутник, от которого я так и не смог полностью избавиться. Несколько сеансов психотерапии оказались весьма полезными, но меня по‐прежнему часто преследуют непрошеные мысли, образы, которые прокрадываются в мои сны, или чувство внезапного дискомфорта».

Заметив озадаченный взгляд Анны, я прокомментировал: «Это долгая история, и вам, должно быть, интересно, почему я рассказываю ее сейчас. Я чувствую, что это имеет к вам отношение. Все доступные исследования в области психотерапии убедительно свидетельствуют о том, что раннее небезопасное окружение, подобное тому, в котором росли вы, живя со своей матерью, оставляет отпечаток, темный и стойкий след. Вы понимаете, к чему я клоню?»

«Думаю, да. Но, как я уже говорила, эта часть моей жизни давно в прошлом. Давно забытая история. Сейчас жизнь прекрасна».

«Анна, пожалуйста, поверьте мне, когда я говорю, что то, что было с вами раньше, не забыто. Помните те ужасные мысли, которые постоянно приходят в голову? Да, вам удалось устроить себе приятную, спокойную жизнь с заботливым партнером. Но поймите, что вы – это не просто человек, существующий в настоящий момент. Мы все состоим из нашего опыта, воспоминаний и мечтаний, и мозг и нервная система обладают способностью сохранять весь этот опыт. Так что, хотя мы и способны многое вытеснить из нашего сознания, прошлые травмы находят способы просочиться внутрь и остаться в нас. Этот мрачный голос родился в ранние годы вашей жизни и никуда не пропал. Именно из‐за него и порожденных им мыслей вы сейчас обращаетесь ко мне за помощью».

Она на мгновение задумалась.

«Я действительно не хочу думать обо всем этом. Сейчас же все хорошо».

Анна снова выставила защиту. Она явно не хотела признавать, что для того, чтобы разобраться с голосами, преследовавшими ее, возможно, потребуется покопаться в травмирующем прошлом. Я понимал это сопротивление, но у меня было совсем немного времени, чтобы помочь. Мне пришлось сменить тактику и применить следующий подход.

«Позвольте задать вам другой вопрос, Анна. Как вы оцениваете наше взаимодействие на этой сессии?»

«Что ж, я была рада возможности поделиться с вами своими мрачными мыслями. Но я действительно не могу понять, почему вы продолжаете связывать эти мимолетные чувства с моим детством. Честно говоря, мне кажется, что вы не даете мне того, о чем я прошу, – не помогаете мне избавиться от них!»

«Возможно, будет полезно рассказать вам о моем впечатлении от нашей сессии».

«Хорошо».

«Вы удивляетесь, почему я продолжаю связывать эти аспекты вашего прошлого с тем, что происходит с вами в настоящем. Позвольте мне быть предельно откровенным, поскольку у нас есть только один час вместе. Вы обратились ко мне за помощью, и я знаю по многолетнему опыту, что те виды детских травм, которые вы описываете, – хаотичное и небезопасное детство, в котором вы никогда не получали постоянной любви и защиты, но в котором нуждаются маленькие дети, – все это часто проявляется в дальнейшей жизни в виде страха смерти. В своей работе я неоднократно сталкивался с подобными случаями. И все же каждый раз, когда я пытаюсь установить связь, вы встаете в защиту и отталкиваете меня. Как это ни парадоксально, ваше упорное нежелание говорить о своем детстве укрепляет мое убеждение в том, что мы подошли к очень сложной области, которую просто необходимо исследовать».

«Но мне кажется, что это действительно не имеет отношения к тому, как обстоят дела сейчас».

«Возможно, вы правы, и, возможно, я заблуждаюсь, Анна. Но позвольте мне спросить: почему вы так быстро отвергаете эту идею, вместо того чтобы проявить любопытство к такой возможности?»

«Тот период кажется таким… мрачным. Сейчас моя жизнь совсем не похожа на него».

«Да, с самого начала нашего разговора я был поражен вашим спокойствием, Анна. Я восхищался вами, даже завидовал вам. И я не сомневаюсь, что благодаря этому спокойствию вам стало комфортнее существовать в этом мире и друзья стали больше любить и принимать вас. Но я также подозреваю, что это ваш способ защититься от ужасных воспоминаний».

С экрана, с другого континента, на меня был устремлен пристальный взгляд Анны. «Хорошо», – медленно произнесла она, в ее голосе прозвучал намек на вопрос.

«Я думаю, вы очень старались держать мрачные моменты вне поля вашего сознания».

«Мой предыдущий психотерапевт никогда особо не расспрашивал о моем детстве».

«Да, это некомфортно. Но, пожалуйста, поверьте мне, когда я говорю, что кратковременные усилия, направленные на изменение вашего мышления, подобно курсам КПТ, о которых вы упомянули, не дадут вам той помощи, в которой вы нуждаетесь».

«И что вы предлагаете?»

«Я предлагаю вам совершенно другой подход к терапии. Эти воспоминания о ранних годах жизни болезненны, и, как показали многочисленные исследования, их чрезвычайно трудно стереть или игнорировать. К счастью, в последние годы был достигнут значительный прогресс в понимании травм, подобных вашим, и в разработке методов их лечения. Я предлагаю долгосрочную работу с психотерапевтом, специализирующимся на травмах раннего детства. Вместе вы сможете противостоять этим воспоминаниям, исследовать их и в конечном итоге проработать».

Она начала говорить, но затем замолчала, борясь с мыслью о необходимости смотреть туда, куда ей не хотелось. Через мгновение Анна заговорила снова:

«Значит, рефрейминг[16] приходящих мыслей – не самый лучший подход?»

«Это не остановит их появление. Они уходят корнями гораздо глубже. Кроме того, это не просто когнитивные искажения, и в этом сложность. С вашей паникой по поводу смерти нужно работать, но в этих мыслях есть доля правды. Мы все рано или поздно умрем: и вы, и Клаус. А я – гораздо раньше. Как мы можем прожить максимально насыщенно то время, которое у нас есть, – самый важный вопрос, на мой взгляд. Вам должна помочь долгосрочная терапия, во время которой хороший психотерапевт поможет изучить раннюю травму и ваши экзистенциальные мысли».

Очаровательная улыбка Анны исчезла: «Расскажите мне больше о работе, которую, по вашему мнению, мне необходимо проделать в рамках долгосрочной терапии».

Ее интерес показался мне обнадеживающим знаком. Я хотел, чтобы терапия была воспринята ею одновременно и как важный, и как привлекательный процесс. И мне хотелось дать достаточно сведений об исцелении травмы, чтобы Анна могла принять правильные решения, и при этом не перегрузить ее информацией.

«Анна, просто так всю эту боль из вашего прошлого невозможно окончательно похоронить, и ее нельзя будет вечно игнорировать. Во время терапии вы внимательно проанализируете эти воспоминания и переживания, подумаете о том, как они проявляются в других областях вашего мышления и как они повлияли на вас. В идеале вы должны двигаться медленно, в темпе, подходящем именно для вас. Кроме того, у такой глубокой травмы, как ваша, есть важный компонент, который не является когнитивным или интеллектуальным. Все это действует глубже, в нервной системе. И существуют соматические модальности, а также ДПДГ[17] – метод, который работает с движениями глаз и паттернами постукивания, которые ваш психотерапевт, возможно, захочет использовать совместно с разговорной терапией, чтобы помочь «переучить» некоторые части вашей нервной системы. Сейчас я думаю, что потребуется как минимум год терапии, который может показаться долгим сроком для изучения неприятных вещей. Но, если вы не сдадитесь, я убежден: это принесет вам огромную пользу».

Анна кивнула. Ее безмятежная улыбка исчезла. Еще недавно исполненные беспечности глаза теперь были полны настолько сильного страха и беспокойства, что мне не хотелось заканчивать наш разговор. «Я знаю, вам нелегко, Анна. Я ворошу болезненные воспоминания, которые вы так хотели забыть. Но, поверьте мне, работа с одним из психотерапевтов, которых я вам порекомендую, существенно изменит вашу жизнь».

Она прошептала едва слышное «спасибо» и отключилась, уже совсем не похожая на ту уверенную в себе благодушную женщину, какой была час назад.

—

Спустя несколько часов испуганное лицо Анны все еще не выходило у меня из головы. Я снова был предельно откровенен. Мне пришлось указать на ее сильное сопротивление гораздо раньше, чем я сделал бы это при более привычной долгосрочной терапии, – возможно, прошло слишком мало времени, чтобы она почувствовала полное доверие ко мне.

Конечно, есть вероятность, что моя интерпретация была неверной, что ее навязчивые мысли о смерти были вызваны не детской травмой, а каким‐то другим, более свежим, жизненным опытом. Я в очередной раз был достаточно директивен, когда настаивал на связи между ее детской травмой и нынешними страхами, а не помог ей увидеть это самой. Но я был ограничен во времени!

Я пытался убедить себя, что поступил правильно. Я твердо полагал, что для Анны было крайне важно провести глубокую работу над собой, разоблачить демонов, породивших ее раннюю травму, и встретиться с ними лицом к лицу. Тем не менее от этой консультации было нелегко отмахнуться. Мне всегда не по себе, когда пациент заканчивает сессию более расстроенным, чем был в ее начале.

Несколько недель спустя я отправил Анне электронное письмо, в котором поинтересовался, как у нее дела. Она с радостью ответила, что после нашего разговора ее навязчивые экзистенциальные страхи исчезли. Она поняла, что отрицание все еще имеет место, но с тех пор ее беспокойство значительно уменьшилось. Я был рад, что не довел ее до еще большего кризиса. Но она также писала, что в данный момент не чувствует необходимости в дальнейшей терапии. Я боялся, что она снова скрылась за своей завесой безмятежности. Все же ей требовалось проделать много работы. Если бы только она смогла преодолеть свое невозмутимое сопротивление! Я быстро написал ответ:

Здравствуйте, Анна!

Мне приятно знать, что у Вас все хорошо. Несмотря на это, я хочу повторить свой совет о постоянной терапии. Предлагаю рассматривать это как профилактику – гарантию того, что эти мрачные голоса не будут преследовать Вас в будущем. Доверьтесь мне в этом. Как я уже упоминал, у меня тоже было трудное детство, и то, что я сам прошел терапию, оказало неоценимую помощь в жизни.

Пожалуйста, черкните мне еще как‐нибудь в будущем, как у Вас дела.

И это было все, что я мог сделать. Очень надеюсь, что Анна нашла путь исследовать свои темные уголки, но, скорее всего, я так никогда этого и не узнаю.

А что насчет того, что я рассказал историю о своем детстве и детстве Мэрилин – об этом эксперименте с тревожностью, который провела сама природа? Помогло ли это Анне? Я не был уверен. Это, безусловно, выдвинуло на первый план тему детской травмы пациента, облегчив ее обсуждение. И, возможно, рассказывая эту историю, я bona fides сам себе нанес душевную травму. Но Анна не была готова к тому, чтобы осознать, как ее прошлое влияет на настоящее, несмотря на мою настойчивость.

Давил ли я слишком сильно? Не уверен. После нашего сеанса Анна почувствовала некоторое облегчение, и, даже если оно было временным, это уже хорошо. С другой стороны, наш сеанс, безусловно, заставил Анну почувствовать себя некомфортно, и мысль о том, что ей придется подвергаться длительному дискомфортному самоисследованию, возможно, удержала ее от обращения к долгосрочной терапии. В дальнейшем я буду осторожен, если почувствую, что становлюсь слишком категоричным. В рамках ограниченного времени это часто кажется необходимым, но мне нужно напоминать себе о важности действовать осторожно.