Альберт, физик из Южной Африки, прислал свою просьбу о консультации по электронной почте. За несколько часов до нашего сеанса я получил от него следующее сообщение:

Самое важное из того, что я хотел бы с Вами обсудить, – это страх смерти. Когда мне было восемь или девять лет, осознание конечности существования поразило меня, словно удар молнии. С тех пор это стало неотъемлемой частью моей жизни, этот страх пребывает со мной ежедневно и еженощно – а теперь все больше, с того момента, как в прошлом году мне исполнилось семьдесят.

Вполне логично, что такие люди, как Альберт, обращаются ко мне – и не только из‐за многолетней работы с экзистенциальными проблемами, но и потому, что наша культура из рук вон плохо справляется с вопросами, связанными со смертью. Мы прячем смерть, заменяя ее эвфемизмами («уход», «переход в мир иной» или, как я недавно услышал от своего внука Адриана, «изъяться»), а также историями о вечной жизни, которые мы встречаем как в фольклоре, так и в религии. Мысль о смерти, безусловно, может вселять ужас, но я не сомневаюсь, что мы усугубляем эти страхи, коллективно пряча головы в песок. Смерть – единственное, с чем сталкивается каждый из нас, и она должна занимать особое место в нашем понимании жизни. Я считаю, что страх или тревога по поводу смерти является главной причиной многих проблем, с которыми люди обращаются к психотерапевту. Чаще всего этот экзистенциальный страх скрыт в подсознании и обнаруживается через многие другие проявления, нередко через нежелание полноценно участвовать в жизни – ведь если человек по‐настоящему не живет, ему не так жаль и потерять эту жизнь! – или, наоборот, выражается в попытках закрыть глаза на свою смертность с помощью таких обманных приемов, как прыжки с парашютом или постоянное стремление к сексуальному возбуждению. Я часто сталкивался у своих пациентов с тенденциями, обусловленными страхом смерти, и многим помогал преодолеть их.

Хотя для меня это была знакомая территория, я не был уверен, что за один сеанс смогу предложить Альберту многое. Серьезная экзистенциальная проработка требует времени, поскольку страх смерти коренится глубоко и тесно связан с нашим образом жизни. По крайней мере, подумал я, можно было бы предложить ему несколько полезных ракурсов на проблему, показавших себя эффективными в работе с другими пациентами, а также, вероятно, можно было бы поделиться собственным недавним опытом, когда я смотрел смерти прямо в глаза.

Когда мы с Альбертом встретились в Zoom, я увидел перед собой вдумчивого энергичного седовласого мужчину. «Профессор Ялом, – начал он, – рад познакомиться с вами. Я профессор физики, и позвольте мне сказать то, чего я не говорил никому на протяжении десятилетий: я давно изучаю вашу работу и очень рад возможности встретиться с вами лицом к лицу».

Это на мгновение ошарашило меня. Я никогда не встречал физика, который был бы знаком с моей работой.

«Может быть, тогда выберем неформальное общение и будем называть друг друга по именам? – спросил я. – Вы – Альберт, а я – Ирв»?

«Как насчет „профессор“ и „профессор“? – спросил он. – Просто шучу. Да, давайте по имени, я согласен. Возможно, поначалу мне будет немного неловко. Вы были для меня учителем так много лет; я прочитал немало ваших книг и отслеживаю ваши публикации в социальных сетях. Или, по крайней мере, пытаюсь это делать. Вы редко публикуете посты».

«Верно. Какое‐то время я занимался этим, но обнаружил, что соцсети отнимают слишком много времени. Однако сегодня у нас есть целый час, так что давайте сразу приступим к делу. В своем электронном письме вы упомянули страх смерти. Можете ли описать, как именно вы его ощущаете?»

«Хм. Если честно, приходится делать это впервые. Я никогда ни с кем не делился этим, даже со своей женой. Не знаю, с чего начать».

«Позвольте мне помочь. Вы помните, когда впервые почувствовали страх смерти?»

«О! Не ожидал такого вопроса. Дайте мне подумать».

Закрыв глаза и сосредоточившись на минуту, Альберт, наконец, сказал: «Всплыло одно очень яркое воспоминание. Когда мне было что‐то около восьми лет, я был на похоронах своего дедушки и помню, как мой отец плакал. Я потянул его за руку и спросил: „Что происходит с нами после смерти?“ Я думаю, мой отец хотел утешить меня (а может быть, и самого себя), поэтому он сказал: „Когда мы умираем, мы погружаемся в состояние сна, в котором продолжаем проживать свою жизнь снова и снова, на протяжении всей вечности“. Сейчас я знаю, что мой отец пытался помочь, но в восемь лет это возымело совершенно обратный эффект: я почувствовал себя только хуже. Я был сбит с толку его ответом и снова и снова спрашивал себя (и своего отца): „Как мне узнать, реальна ли моя жизнь сейчас или это тот самый сон?“ Мысль о том, что жизнь может быть просто сном, преследовала меня все время. Какая ирония! То, что должно было утешить, в итоге вызвало еще большую тревогу».

«В конце концов, мои вопросы начали раздражать отца, – продолжил Альберт. – Он убеждал меня просто принять взгляды церкви на смерть и загробную жизнь. В течение многих лет я пытался поверить в религию, но по мере того, как взрослел и развивал в себе сознание ученого, пришел к выводу, что этот взгляд на загробную жизнь не подкреплен никакими доказательствами. Давным‐давно, когда мне было чуть за двадцать, я навсегда покинул церковь и никогда не делал попыток вернуться».

Он сделал паузу, произнес еще несколько слов и пришел к выводу, что ему больше нечего сказать. Через некоторое время стало ясно, что Альберту было очень трудно вспомнить что‐либо еще о развитии у него страха смерти. Учитывая нехватку времени, я попытался подтолкнуть его мысль: «Возможно, вам было бы полезно, если бы я рассказал о своем собственном опыте борьбы со страхом смерти».

Альберт выглядел удивленным: «Мне было бы очень интересно. Возможно, это поможет мне вспомнить».

«Как вы, наверное, знаете, почти ровно год назад умерла моя жена».

«Да, я прочитал о вашей потере. Простите, что не выразил своих соболезнований. Я не знал, что сказать. На самом деле, позвольте мне быть честным. Я испытываю некоторые трудности, общаясь с вами сегодня. Боюсь, что, сказав что‐нибудь не то о смерти или моем страхе перед ней, я могу причинить вам боль».

«Напротив, я бы предпочел, чтобы вы были прямолинейны, Альберт. Я нахожу, что открытый взгляд на свою смертность и открытое обсуждение этого с другими людьми, кажется, помогают мне. Я много размышлял о собственном страхе смерти, и приятно иметь возможность поделиться тем, что мне открылось».

«Что же вам открылось? Мне не терпится узнать».

Итак, чему я научился? С тех пор, как у Мэрилин обнаружили множественную миелому, я постоянно думал о смерти. В течение последних нескольких недель ее жизни мы с ней вели бесконечные разговоры о смерти. Я даже перечитал многое из того, что написал в прошлом о смерти и нашем страхе умереть. Что же помогло?

«Ну, во‐первых, теперь я начинаю понимать, что писать о смерти и умирании – совсем не то же самое, что переживать это на самом деле, – начал я. – Честно говоря, некоторые вещи, которые я когда‐то давно считал полезными средствами защиты от страха смерти, мне не очень помогли. Но другие оказались действенными. Самое важное заключается в следующем: по мере того как болезнь Мэрилин прогрессировала, мы снова и снова соглашались с тем, что у нас было мало сожалений о том, как мы прожили свою жизнь. На самом деле, даже сейчас я почти слышу, как она говорит: „Смерть восьмидесятисемилетней женщины, которая прожила полноценную жизнь, у которой было четверо замечательных детей и любящий муж, всегда находившийся рядом, – не трагедия“.

Это еще раз подтвердило формулу взаимосвязи между тем, как человек живет, и тем, как он относится к смерти. Она звучит так: чем меньше у человека сожалений относительно того, как он жил, тем меньше страха смерти он испытывает. Это не новая мысль, на самом деле, я часто озвучивал ее пациентам. Но для меня она, безусловно, приобрела новую актуальность, поскольку мои отношения со смертью стали более… интимными. Я верю, что эта формула обладает определенной силой. Интересно, находит ли она отклик у вас?»

Альберт на мгновение закрыл глаза, глубоко сосредоточился, затем покачал головой: «Я не уверен, что эта формула мне подходит, Ирв. У меня была хорошая жизнь, и я мало о чем жалею. Мне нравилась моя работа, я был творческим человеком, воспитал много хороших студентов, был влюблен в свою жену почти пятьдесят лет, и у меня есть замечательная дочь, которая живет всего в паре километров отсюда. Тем не менее меня продолжает преследовать страх смерти, особенно в последние десять лет. Вновь и вновь я обращался за помощью к сведущим друзьям, коллегам и священникам, но все тщетно. Честно говоря, я завидую тем, кто находит утешение в своих религиозных убеждениях, но я просто не могу поверить в то, что, как я знаю, является ложью».

«Я могу разделить вашу зависть к верующим, Альберт. Позвольте мне рассказать о недавнем опыте, который я пережил. Однажды утром я проснулся, все еще помня обрывки приснившегося сна о моей жене; мне было больно от горя, я скучал по ней больше, чем когда‐либо. Затем откуда ни возьмись мне в голову пришла мысль, что, когда я умру, меня похоронят рядом с ней и таким образом я присоединюсь к Мэрилин. Конечно, для рационального, научного ума идея присоединиться к Мэрилин абсурдна. Мэрилин мертва. Ее больше не существует. И когда я умру, больше не будет и меня. Как и вы, я долгое время отвергал любые религиозные представления о загробной жизни. И все же, когда подумал о том, чтобы присоединиться к Мэрилин, тревога покинула меня, а внутрь хлынуло утешение, проникая во все уголки моего тела. Странно, не правда ли, что я могу каким‐то образом рационально осознавать одну вещь и одновременно испытывать сильную эмоциональную реакцию на противоположную идею?»

«Действительно странно», – согласился Альберт.

«Что ж, мы люди, и мы умеем удерживать в себе противоречия. В данном случае это помогло мне увидеть тот замечательный дар, который предлагает религия, – продолжил я, – а также оценить, как каждая из основных религий, так или иначе, предлагала человечеству утешение в виде продолжения существования. Как это было бы утешительно».

Альберт кивнул: «Мне почти хочется сделаться верующим».

«Почти».

«Могу я задать личный вопрос? Из ваших книг я понял, что вы атеист, но также и то, что вы выросли в традиционной еврейской семье. Как вы потеряли веру или отказались от нее?»

«Для меня это никогда не имело смысла, – сказал я. – Вы правы, мир моего детства был очень еврейским. Мои родители бежали из Старого Света в 1920‐х годах и оказались в Вашингтоне, округ Колумбия, вместе с кучкой других людей из того же местечка, пятнышка на карте бывшей Российской империи. Но многим не так повезло: братья и сестры, двоюродные сестры, друзья погибли в нацистских лагерях. Эта тень нависла над всей нашей общиной. В любом случае мои родители говорили на идише, все, что я ел, было кошерным, и я почти не знал никого, кто не был бы евреем. С культурной точки зрения это казалось нормальным. Но я не мог понять эту религию. Действительно ли то, что я съел чизбургер, могло оскорбить Бога, который заботился обо всей Вселенной? Как и вы, я хорошо помню один важный разговор с моим отцом. Однажды мы вместе обедали, и я спросил его, верит ли он в Бога. „Как можно верить в Бога после холокоста?“ – ответил он. Это стало для меня решающим».

Была ли вся эта информация полезной для Альберта? Я не знал, а разговоры о холокосте, безусловно, вряд ли могли способствовать облегчению чьей‐либо тревоги. Но он попросил рассказать мою историю, и я не увидел ничего плохого в том, чтобы ею поделиться.

«Благодарю, Ирв, – сказал он, выслушав все это. – Приятно слышать, что вы тоже сталкивались с подобными проблемами».

«Альберт, позвольте мне вернуться к вопросу, который я задал несколько минут назад. Пожалуйста, сосредоточьтесь как следует на формуле, гласящей, что чем меньше человек сожалеет о том, как жил, тем меньше он испытывает страха смерти. Для вас это что‐нибудь значит?»

Альберт на мгновение задумался и ответил: «Я подумал об этом, но, скорее всего, нет. Меня преследует страх смерти, и все же я не чувствую сожалений. В профессиональном плане моя карьера намного превзошла то, о чем я мечтал. Я занимался исследованиями и писал, оказал большое влияние на область своей деятельности, получил много важных наград. У меня была хорошая жизнь».

«Итак, моя связь между сожалениями и страхом смерти не находит у вас отклика? Мне важно это знать».

«Нет, нет, подождите. Давайте не будем торопиться с выводами. Это новая для меня концепция, и я ищу, как лучше ее исследовать».

Пока Альберт обдумывал эту идею, на его лице появилось выражение неподдельного любопытства. Я завороженно наблюдал за ним пару мгновений, пока мне не показалось, что он застрял.

«Попробуйте вот что, – сказал я. – Просто сосредоточьтесь на фразе „Сожаления в моей жизни“, а затем подумайте вслух пару минут – просто говорите все, что приходит вам в голову. Ничего не пропускайте, ничего не подвергайте цензуре, ничего не форсируйте».

«Хм‐м‐м. Я попробую. Никогда не делал этого раньше… Раскрепоститься… не думать, просто говорить… Требовательный отец… он омрачил нашу жизнь… очень сожалею, что у нас не было любящего отца… он отравил жизнь всей семье… Он глубоко травмировал моих двух братьев – я был самым младшим и наименее травмированным – отец умер, когда мне было двенадцать… итак, да, я испытываю сожаления о своей семье всякий раз, когда вижу чью‐то любящую счастливую семью… – Он остановился. – Вы это имеете в виду, Ирв?»

«Именно. Продолжайте».

«Но как только я стал взрослым и покинул семью, я ни о чем по‐настоящему не жалел. Совсем наоборот. Хм‐м‐м… женат сорок восемь лет – прекрасный брак – замечательная дочь, всегда любил свою жену – может быть, немного сожалею о том, что не погулял дольше… в том смысле, что у меня не было сексуальных приключений до брака… И сожалею о своем сыне… который не может найти себя в профессиональной сфере и не может найти хорошую пару». Альберт остановился и посмотрел на меня: «Все нормально? Я как бы переключился…»

«Все отлично. Я знаю, это нелегко, но постарайтесь поработать так еще пару минут».

Альберт кивнул и глубоко вздохнул: «О чем сожалею… ну, да, да, я должен признать, что у меня много сожалений по поводу здоровья моей жены… она так часто болела, не могла путешествовать… мы никогда не ездили в отпуск… мигрень и астма… и каждый раз, когда мы куда‐то ехали, она заболевала… Я никогда не переставал любить ее, но, да, сожалею … обо всех поездках, которые мы так и не совершили… все, что мы могли бы сделать, но не смогли сделать… проблемно было даже пригласить друзей на ужин… конечно, некая доля гнева здесь присутствует… Нелегко смотреть на себя под таким углом, доктор Ялом. Я просто вымотан».

«И это естественно. Вы же только что проделали потрясающую работу, и это большая честь, что вы так доверились мне. Давайте рассмотрим, что произошло за последние несколько минут. Поначалу, когда вы утверждали, что ни о чем особенно не жалеете, я не мог отделаться от ощущения, что в вашем доме есть темная комната, в которую вы избегаете заходить. А потом, когда вы все‐таки открыли в нее дверь и включили свет, на вас нахлынули сожаления: о разрушительном влиянии отца на вас и ваших братьев. И затем вы рассказали о своем сыне, жене, ее болезни и обо всем том, чего у вас с ней никогда так и не случилось».

«Да. На самом деле я не осознавал, что все это там было. Удивительно. И я чувствую себя немного виноватым, признавая это».

«Это важно, Альберт. Позвольте мне подчеркнуть, что сожаления, даже многочисленные сожаления, даже гнев по поводу той жизни, которую прожили вы и ваша жена, не являются несовместимыми с любовью к ней, очень глубокой любовью. То же самое и с вашим сыном. И то, и другое в равной степени может являться правдой».

«Я дрожу, когда вы это говорите. Я бы хотел, чтобы мы продолжили наши встречи и исследовали дальше эту идею».

«Альберт, я бы с удовольствием. Но для этого у меня, к сожалению, уже просто не хватает ни памяти, ни выносливости. Тем не менее помните, что вы человек и способны сочетать в себе противоречия. Поскольку вам удалось почувствовать эту дрожь, я настоятельно рекомендую разобраться в своих мыслях, в идеале с одним из психотерапевтов, к которому я могу направить. Это не избавит вас волшебным образом от всех тревог по поводу смерти, но, безусловно, именно с этого я бы начал исследование данного вопроса. И, возможно, это поможет вам также понять, куда вы хотите направить свои жизненные силы сейчас».

Мы пожелали друг другу всего наилучшего и попрощались. Альберт выглядел удивленным и измученным. Когда я нажал «Завершить встречу» и мой монитор погас, я мысленно прокрутил в голове наш сеанс. И был доволен. Я был полезен и в этом не сомневался. Я поделился с ним своими сокровенными мыслями, размышлениями о религии и воспоминаниями об отце, а также своим облегчением при мысли о том, что «присоединюсь к Мэрилин». Я полагаю, что мои соображения о религии укрепили связь между нами как коллегами‐скептиками, создав определенный интеллектуальный союз. И то, что я рассказал о том, как «присоединюсь к Мэрилин», и о моем собственном двойственном отношении к религиозной игре в утешение, выявило мою собственную уязвимость и, вероятно, помогло выстроить между нами эмоциональный мост. Мне показалось, что это было еще одним успешным применением опыта самораскрытия. Каждый раз, когда я делился на консультации частичкой своего внутреннего мира, это помогало моему пациенту раскрыться и быстро сближало нас обоих.

Но у меня есть свои пределы, и есть те вещи, которыми не делюсь. О чем я не сказал Альберту, так это о том, что ранее в тот же день моя дочь, отправляясь на тридцатиминутную прогулку на кладбище, чтобы посетить могилу матери, как всегда, пригласила меня присоединиться к ней и я, как всегда, отказался. Мэрилин умерла год назад, но я до сих пор ни разу не посетил ее могилу. Всякий раз, когда я думаю о ней или вижу ее фотографию, я чувствую укол в сердце. Потому ли отказался? Или потому, что не хотел видеть пустующий участок рядом с ней, участок, где меня скоро похоронят? Я действительно не знаю.

В последнее время я действительно часто думаю о смерти, но меня редко охватывают страх или тревога. Это ощущается, скорее, как присутствие некой данности, которая появляется, настаивает на том, чтобы остаться рядом и поговорить, а затем исчезает. Я уверен, что моя готовность, несмотря на дискомфорт, смириться с этой данностью, принять неизбежность смерти и смотреть на нее трезво является важной причиной того, что я больше не испытываю перед ней страха.