Я не планировал рассказывать Маргарет о смерти Мэрилин и моем одиночестве. Это произошло само собой в ходе нашего разговора, когда появилось ощущение, что она все больше отдаляется от меня, и я попытался наладить с ней связь. Эффект был впечатляющим. Это сразу же изменило наши отношения, и между мной и Маргарет, для которой откровенность была сопряжена с тревогой, возник момент глубокой близости. Это привело к эмоциональному освобождению и совместному опыту глубокого переживания.

Частичка моей собственной жизни, которой я поделился с Маргарет, – пример самораскрытия, когда психотерапевт предлагает информацию о себе пациенту с терапевтическими целями. Большинство людей представляют себе психотерапевта как человека, задающего вопросы, слушающего, при необходимости подталкивающего вперед и время от времени выполняющего роль группы поддержки. В зависимости от конкретного теоретического подхода мы также можем ожидать, что он выступит в роли просветителя и наставника, который дает домашние задания и назначает лекарства. Но мы обычно не думаем о них как о людях, много говорящих о себе. По своей сути психотерапия – это нестандартные и, в разных аспектах, односторонние отношения: пациент в значительной степени занимается саморефлексией и делится откровениями, в то время как психотерапевт полностью сосредоточен на пациенте и раскрывает о себе очень немногое.

Существует много причин, по которым психотерапевтов учат не привносить в терапию собственные истории и личную информацию. Исторически психиатрия выросла из медицинской модели, в которой врач позиционировался как эксперт, а пациент – как «больной», который нуждается в лечении. Психиатры воплощали собой высокий образ Врача, и все выявленные проблемы рассматривали исключительно как погрешности или изъяны, которые хороший врач, безусловно, был в состоянии исправить. Кроме того, изначальная психоаналитическая модель Фрейда включала в себя динамику психотерапевта в виде чистого экрана, на который пациенты проецировали свои чувства, фантазии и неврозы. Слишком много информации о психотерапевте как о человеке могло испортить эту динамику, повлияв на процесс самопознания пациента.

Здесь я хотел бы отметить, что со времени революционной работы Фрейда прошло более ста лет и бесчисленное множество других блестящих мыслителей и практиков обогатили и разнообразили современную психотерапию, разработав множество подходов, которые сильно отличаются от изначального – «пустого экрана». Тем не менее идеал отстраненного врача‐эксперта все еще незримо присутствует в нашей профессии, и большинство программ подготовки по‐прежнему предостерегает психотерапевтов от рассказов о себе.

Большинство причин для подобной позиции всегда казались мне неубедительными, и, когда поднимается этот вопрос, я уже давно придерживаюсь принципа «раскрывать больше». На протяжении десятилетий при проведении терапии я руководствуюсь принципом быть попутчиком, а не отстраненным экспертом. Один из видов самораскрытия – здесь и сейчас – является ключевым в моей работе: это абсолютная честность в отношении того, что я чувствую к пациенту в данный момент. Разумеется, не нужно обрушивать на него все свои чувства без разбора, а скорее надо использовать их в качестве основного источника информации, тщательно обдумывая, как наилучшим образом применить эту информацию в интересах пациента. Например, если кажется, что пациент что‐то утаивает, я спрашиваю об этом; если он ведет себя агрессивно, кокетливо или по‐детски, даю ему понять самым полезным способом, которым только могу это сделать, что именно такую информацию от него получаю.

Второй тип самораскрытия – рассказ о личном опыте или истории из моей жизни в процессе психотерапии. На самом деле это то самое самораскрытие, которого молодых психотерапевтов в большинстве своем предостерегают избегать, словно в этом кроется какая‐то большая опасность – возможно, та, что психотерапевт, выглядящий как нормальный, уязвимый человек, каким‐то образом уменьшит целительные возможности или, может быть, что честное раскрытие некоторых сторон собственной жизни явится для специалиста слишком обязывающим. И все же пациенты часто задают психотерапевтам прямые, личные вопросы: от «есть ли у вас дети» до наших политических взглядов. Должны ли мы игнорировать их? Одна из распространенных тактик, которую используют психотерапевты, когда такое случается, – развернуть вектор и поинтересоваться, почему пациенту интересно знать именно эти вещи. Это правда, иногда вопросы пациента могут скрывать под собой нечто, спрятанное в его собственной личности. Так, пациент, который постоянно спрашивает, как дела у психотерапевта, может тем самым проявлять свою склонность к роли опекуна в отношениях, чтобы отвлечься от собственных проблем. Однако я полагаю, что в большинстве случаев пациенты задают такие вопросы просто потому, что хотят больше узнать о человеке, с которым у них развиваются важные личные отношения. Они хотят знать, кто мы такие, понять, достаточно ли у нас с ними общего, чтобы мы могли понять их проблемы, или просто надеются успокоить свою тревогу по поводу таких непривычных, структурированных отношений. Что здесь такого особенного? Если пациент захочет узнать, какие телепередачи мне нравятся, я с радостью расскажу ему. Есть ли у меня дети? Как я отношусь к определенному ресторану? Как ладил со своими родителями? Почему я должен скрывать такие вещи? Как я могу поддерживать искреннюю человеческую связь, столь необходимую для оказания помощи пациенту, если боюсь поделиться с ним частичкой себя?

Конечно, важно, чтобы такой обмен информацией осуществлялся полностью в интересах пациента. И вполне могут возникнуть обстоятельства, при которых чрезмерность или выделение отдельных аспектов может нанести вред. Но позвольте мне подчеркнуть, что за шесть с лишним десятилетий терапевтической практики я ни разу не сталкивался с тем, чтобы информации, которой я делился, оказалось бы слишком много и это имело бы негативные последствия. Напротив, самораскрытие, кажется, всегда сближает меня и моих пациентов, способствуя терапевтическому процессу.

В наших беседах с Маргарет и несколькими другими недавними пациентами фигурировали факты из моей личной жизни, в том числе смерть Мэрилин и некоторые воспоминания из детства. Хотя на первый взгляд могло показаться, что эти переживания не имеют прямого отношения к проблемам пациентов, такое мое самораскрытие в конечном итоге оказалось полезным. Почему? Я подозреваю, что это ускорило темпы формирования доверия и близости между нами, помогая пациенту почувствовать себя достаточно комфортно, чтобы рассказать о своем собственном опыте. Это стало ключевым моментом в работе на разовых сеансах, поскольку основным отличием моего теперешнего метода от обычной долгосрочной терапии была, разумеется, довлеющая срочность. Я больше не мог неделями налаживать прочные отношения с пациентом, прежде чем углубиться в обсуждение проблемы. Мне нужно было действовать быстро, и я понял, что для данной цели самораскрытие – отличный инструмент.

До сих пор эти моменты самораскрытия были в основном незапланированными, спровоцированными добрым отношением пациента к моему горю или, как в случае с Маргарет, моей спонтанной попыткой установить контакт. Я решил, что в следующий раз, когда у меня будет пациент, ведущий себя отстраненно или уклончиво, я намеренно поэкспериментирую с самораскрытием, прибегнув к нему быстрее, даже если это покажется поспешным или преждевременным по сравнению с тем, как я делал это в прошлом.

—

Мне пришлось ждать всего несколько дней. Однажды утром, в сентябре 2020 года, на экране моего компьютера появилось поразительное лицо Беатрис со смуглыми средиземноморскими чертами. Она жила в Португалии, чисто говорила по‐английски и начала нашу беседу так: «Мне тридцать три, я замужем одиннадцать лет, у меня четырехлетняя дочь. Я художница, и вот над чем работаю сейчас». Она подняла незаконченную картину, на которой были изображены две маленькие лодки, плывущие навстречу огненному заходящему солнцу. Это было прекрасно.

«Это Атлантический океан, он виден из моей студии на третьем этаже нашего дома», – добавила она.

«Какая великолепная картина! – сказал я. – Как вам повезло, что из ваших окон открывается такой вид.

«Доктор Ялом…»

«Зовите меня Ирв, пожалуйста».

«Хорошо, Ирв. Я так рада, что вам понравилась моя картина. – Она быстро перевела дыхание. – Могу я позволить себе некоторую спонтанность? Мне только что пришла в голову одна мысль. Не хотите ли вы принять эту картину в качестве гонорара за ваш сеанс?»

Вот это неожиданность! В моем возрасте нечасто приходится сталкиваться с чем‐то совершенно новым. Меня посетило предчувствие, что предстоящий час будет захватывающим.

Я постарался ответить максимально вежливо: «За долгие годы практики, Беатрис, я понял, что всегда лучше, чтобы терапия и оплата были… э-э‐э… тем, что они есть, и не смешивались друг с другом».

Я чувствовал себя занудным ханжой, но что еще можно было сказать? Она отреагировала игривой улыбкой. Похоже, ей все это нравилось. Что ж, очень хорошо. На мгновение я подумал, не предложить ли более подробно изучить наш диалог. Но было еще слишком рано анализировать процесс. Мы только начали.

«Итак, – сказал я, – давайте приступим к работе, Беатрис. Ваше электронное письмо было кратким, и я очень мало о вас знаю. Расскажите мне, над какими проблемами вы хотели бы поработать на нашей сессии. Что сейчас происходит в вашей жизни, что побудило вас обратиться ко мне?»

«Что происходит? Не так мало. Мой отец много путешествовал со своими приятелями, поэтому мы с сестрой проводили почти все время с матерью. У нас более или менее нормальные отношения, но это многие и многие часы с семьей. Еще что… Я большой поклонник литературы по психологии. Постоянно читаю на эту тему, начиная с теории и заканчивая новыми исследованиями. Недавно я прочитала несколько ваших книг, и они мне понравились. Поэтому я подумала, что могла бы многое почерпнуть из беседы с вами. Вот некоторые ответы навскидку».

«И чем, по‐вашему, я могу помочь?»

«Я думаю, что настоящая причина, по которой я обратилась к вам, – мои отношения с мужем Жоао. Он биолог и чрезвычайно умный человек. Последние шесть месяцев работает как исследователь высокого ранга в компании, пытающейся разработать вакцину против ковида. Он всегда много работал. Но сейчас это превышает все мыслимые пределы. Однако он постоянно твердит мне, что это очень важная работа. Он зарабатывает хорошие деньги, гораздо больше, чем когда‐либо, но каждый вечер возвращается домой уже к полуночи. В редкие дни Жоао забегает домой пообедать, а потом снова летит на работу».

«А в выходные?»

«То же самое».

«Это не оставляет вам с ним много времени для близости».

«Я так понимаю, что близость означает секс?»

«Может быть. Какую бы вашу близость с ним вы ни подразумевали».

«Что ж, наша сексуальная жизнь угасает».

«Угасает! У вас превосходный английский словарный запас».

«Три года в британской школе‐интернате и два в Бостонском университете, – улыбнулась она. – Мой английский, безусловно, поживает гораздо лучше, чем наша угасающая сексуальная жизнь».

«Скажите, насколько угасающая?»

«Может пройти несколько недель».

«И такого раньше не было в ваших отношениях?»

«Раньше мы были гораздо более, как бы это сказать, резвыми».

Мы еще немного поболтали, ее теплая, ироничная манера делала наше обоюдное общение приятным, однако это омрачалось явной ноткой разочарования. Я попытался представить, каково ей было, когда ее муж был таким отстраненным.

«Вы говорите, что он работает над созданием вакцины от коронавируса. Это действительно важная работа. Чрезвычайно важная. Вам, должно быть, непросто пенять ему на то, сколько он работает».

«Как сказали бы вы, американцы, „бинго“!»

«Беатрис, позвольте мне сказать вам, что я чувствую. Мне не известны все тонкости битвы за вакцину против ковида, но я представляю, что это очень напряженная работа. Тем не менее работать до полуночи семь дней в неделю кажется… нереальным. Я подозреваю, что он работает больше любого другого ученого в мире».

Беатрис усмехнулась.

Я удивленно поднял брови.

«Забавно, потому что именно эти слова я произнесла на прошлой неделе – как раз перед тем, как он вышел из дома и хлопнул дверью. Сильно».

«Такой темп не может быть полезен для его здоровья, и для семьи это явно катастрофа, – сказал я. – Вы не упомянули об этом, но я могу представить, что вашей дочери тоже нелегко это переносить».

«Сначала она была расстроена, поскольку из‐за ковида закрыли школу, а затем еще куда‐то исчез отец. К настоящему времени она, кажется, почти забыла, кто он такой».

Я был в смятении. Думал: действительно ли Жоао все это время проводил в лаборатории? Мне пришло в голову, что это могло быть прикрытием для чего‐то тайного, чем он не хотел делиться с Беатрис. Возможно, у него был роман. Следует признать, однако, что подобные подозрения возникли у меня на основании очень небольшого количества информации. Но когда в браке происходят такие серьезные изменения в поведении, и другой партнер просто не может понять, почему, речь нередко идет о неверности. Я был уверен, что в истории, которую рассказывала Беатрис, чего‐то не хватало. Могла ли это быть другая женщина?

Беатрис была такой сердечной, вдохновенной и яркой, что мне было трудно поверить в эту идею. Она говорила кокетливо, словно все проблемы, возникшие у них с мужем, были частью некоей игры, в то время как обнаружение такого романа, я полагаю, стало бы серьезным ударом. Я чувствовал, что должен изучить такую возможность, но не хотел ненароком усугубить проблему, посеяв в пациенте подозрения, особенно если они не подтвердятся, поэтому нужно было действовать очень осторожно: «Беатрис, я думаю, в этой тайне не хватает какой‐то важной детали».

«Я согласна! – сказала она заговорщицким тоном. – Но я не знаю какой. У вас есть идея?»

Как действовать с максимальной осторожностью? Я попытался тихо приоткрыть дверь. Романы обычно являются реакцией на то, что в браке что‐то не складывается, поэтому начал с этого.

«Я не могу не задаваться вопросом, не происходит ли в ваших отношениях чего‐то такого, что могло бы послужить причиной, а не результатом отсутствия вашего мужа дома».

«Что? Я не совсем понимаю, о чем вы говорите».

«Что бы ни происходило в браке, это результат того, что оба партнера вкладывают в него».

«Что вы имеете в виду?»

Она не клюнула на приманку. Но я все равно был уверен, что должен действовать осторожно. Психотерапевт может работать только с тем человеком, который находится в его кабинете, и существуют обоснованные ограничения на размышления о действиях и мотивациях иных людей, за пределами терапии, поэтому я вновь решил не спрашивать напрямую, может ли у мужа Беатрис быть роман, и сконцентрировался на ее роли в браке.

«Как вы думаете, могли вы что‐то сделать, что оттолкнуло бы Жоао? Что‐то, из‐за чего он почувствовал себя неуютно или лишенным заботы?»

«Я не могу себе представить», – сказала она после недолгого раздумья.

«Может быть, он хочет больше внимания?»

«Но я же здесь! Это его никогда не бывает дома».

Возможно, я был недостаточно прямолинеен. Или, может быть, она намеренно игнорировала мои намеки.

«Итак, насколько вам известно, вы не делаете ничего, что могло бы заставить Жоао почувствовать, что его больше ценят в другом месте?»

Она выглядела ошарашенной, как будто только что полностью утратила знание английского или я вдруг начал говорить по‐венгерски. Понимая, что мои подозрения основаны на очень скудной информации, я решил отступить, а не высказывать идею о романе открыто. Всегда можно было вернуться к этому вопросу, если понадобится.

«Хорошо. Позвольте спросить, что происходит, когда вы с ним говорите о ваших отношениях, об этом чувстве отстраненности?»

«А мы об этом не говорим. Практически».

«Не знаю, что именно, Беатрис, но я чувствую: в вашем браке происходит что‐то серьезное. Я настоятельно рекомендую обратиться к семейному психологу, который может помочь вам обоим разобраться во всем и найти способ вернуться друг к другу».

Беатрис молчала.

«Что вы чувствуете, когда я это говорю?»

«Смешанные чувства. Часть меня знает, что вы правы, но это кажется нереальным».

«Почему?»

«Мой муж всегда негативно относился к психотерапии. Хотя он и отрицает, но я думаю, это связано с тем, что его родители ходили к психотерапевту и впоследствии развелись. Он раздражается, даже когда видит, какие книги я читаю».

«И вы думаете, он не смог бы переступить через это раздражение?»

«Не думаю, что он согласится», – сказала она с некоторой категоричностью.

Я почувствовал себя в тупике. Казалось очевидным, что для достижения реального прогресса необходимо, чтобы они оба присутствовали в одной комнате и работали над своими отношениями. Я посоветовал это очень четко, но она сразу же отвергла предложение. Что еще можно сделать? Затем, думая о Беатрис и ее муже, о том, что он такой целеустремленный, а она чувствует себя покинутой и сбитой с толку, я вспомнил сцену десятилетней давности из моего собственного брака. Вспомнив о своем плане поэкспериментировать с самораскрытием, я решил поделиться этим. Время поджимало, а Беатрис, казалось, не желала идти глубже. Возможно, это могло бы помочь.

«Мне вспоминается период моей личной жизни, десятилетия назад, – начал я. – Когда я впервые поступил на работу в Стэнфорд, моя жена Мэрилин подала заявление на должность профессора сравнительного литературоведения – она была блестящим ученым и как нельзя лучше подходила для этой должности. Вместо того чтобы серьезно рассмотреть ее кандидатуру, руководство отфутболило резюме с комментарием „Мы не нанимаем жен преподавателей“. Что ж, после того как Мэрилин десять лет преподавала французский язык в гораздо менее престижном университете, Стэнфорд все‐таки взял ее на работу, но не в качестве профессора, а как одного из директоров недавно созданного Международного центра исследований положения женщин. Мы отпраздновали эту победу.

Вскоре Мэрилин увлеклась и с головой ушла в новую работу, совсем как ваш муж. А через несколько месяцев, помню, я почувствовал то же, что, возможно, чувствуете сейчас вы, – полный игнор со стороны моей супруги. Я старался быть терпеливым, понимая, что с моей стороны несправедливо жаловаться, учитывая, насколько счастливой она себя чувствовала. Когда стало совсем плохо, я несколько раз пытался заговорить с ней об этом, но Мэрилин была слишком поглощена работой и не обратила на мои попытки никакого внимания. Впервые в жизни я почувствовал неудовлетворенность своим браком».

Много лет я не вспоминал об этом периоде. И вдруг отчетливо увидел лицо Мэрилин, ее волнение, когда она начала карьеру, связанную с историей и правами женщин. Ей было сорок с небольшим – всего на несколько лет больше, чем Беатрис. На мгновение меня переполнили чувства: любовь, удовольствие от воспоминаний о нашей совместной жизни в те времена, когда Пало-Альто частично был еще покрыт абрикосовыми садами, а мы были достаточно молоды, чтобы пускаться в новые приключения. Возможно, я даже на мгновение закрыл глаза, потому что, открыв их, увидел лицо Беатрис и вернулся к настоящему моменту. Я не мог дать моим историям унести меня прочь, если хотел, чтобы они были полезны пациенту.

«Как‐то вечером, – продолжил я, – мы ужинали в ресторане в Сан-Франциско. Тогда я был особенно угнетен существующим положением вещей и решился на смелый шаг. Сказал Мэрилин, что рад, что ее новая работа оказалась такой интересной, но она настолько отдалась ей, что в результате наш брак для меня перестал работать. Помню, я сказал: „Я начинаю сомневаться, стоит ли нам оставаться вместе…“ – и в этот момент Мэрилин начала плакать. Очень громко. Так громко, что все в ресторане перестали есть и повернулись, чтобы посмотреть на нас. Звук ее плача шокировал меня. Я жестом попросил официанта принести счет, быстро расплатился, и мы вышли из ресторана – Мэрилин все еще всхлипывала. Мы направились к нашей квартире, и через пару кварталов она взяла меня за руку. Мы шли молча, держась вместе, как в старших классах, и вскоре уже обнимали друг друга, как делали это в подростковые времена».

Глаза Беатрис были прикованы ко мне. Между нами произошла ощутимая перемена, ее лицо стало мягче и менее игривым. Через мгновение она заговорила:

«Спасибо, что поделились. Я не уверена, как правильно… просто спасибо вам».

«Если бы у нас с вами была долгосрочная терапия, – сказал я, – мы бы сосредоточились на вашем бессилии, на этом чувстве, что, поскольку ваш муж выполняет такую важную работу, вы не имеете права подвергать сомнению все, что он делает. Я, безусловно, чувствовал нечто подобное».

Она кивнула, все еще сохраняя со мной тесный внутренний контакт. Моя история сблизила нас, и мне показалось правильным перейти к тому, что происходит здесь и сейчас. Главная загадка, почему появилось отчуждение в браке, по‐прежнему оставалась неразгаданной, и, возможно, исследование происходящего между нами дало бы к ней ключ, как это нередко бывало.

«Но наше время ограничено, Беатрис. Поэтому я хотел бы предложить нечто другое: поговорить о наших отношениях на этом сеансе. Как у нас с вами дела?»

Она выглядела озадаченной.

«В замешательстве? Позвольте мне сформулировать это так: можете ли вы высказать свои чувства по отношению ко мне или к нашему взаимодействию за последний час?»

«Э-э‐э… Я не знаю. Я застряла. Помогите мне выбраться».

«Возможно, в той литературе, что вы читали, описывался метод свободных ассоциаций?»

«Да… во фрейдовском психоанализе. Пациент говорит все, что приходит на ум».

«Именно так. Я нахожу, что это часто помогает направить мысли в нужное русло, когда кто‐то, как вы говорите, „застревает“. Можете ли вы попробовать высказать свободные ассоциации прямо сейчас? Попытайтесь подумать вслух о нашей сегодняшней встрече и о том, о чем мы говорили».

«Я никогда раньше этого не делала».

«Постарайтесь освободить свой разум».

«И долго это делать?»

«Всего несколько минут».

«Я постараюсь, – сказала она, закрывая глаза. – Я была очень взволнована нашей встречей. Хотела рассказать вам все сразу. Но по какой‐то причине я… Я начала с этой истории с моей картиной… настояла на том, чтобы показать ее вам… сказала, что это вид из моей студии. На самом деле я в смущении из‐за этого».

«Почему в смущении?» – подтолкнул я ее.

«Хотела показать вам, какой я хороший художник… хотела привлечь ваше внимание и уважение. И мое предложение обменять картину на часовую консультацию – это было неловко и немного безумно. Но ваш ответ был несколько напыщенным, доктор Ялом».

Беатрис помолчала, затем усмехнулась и открыла глаза: «Ну, может быть, „напыщенный“ не совсем верное слово. Ваш ответ на мое предложение показался мне уничижительным».

«Можете ли вы выразить словами те чувства, что испытываете сейчас?»

«Ну это сложно. Я почувствовала себя несколько подавленной, словно вы меня отругали и поставили на место, но в то же время я почувствовала огромное облегчение. Честно говоря, не знаю, что бы сделала, если бы вы приняли мое предложение обменять картину на час нашего сеанса. Я успешный художник. На то, чтобы написать картину, у меня уходит много‐много часов, и цена за нее будет во много раз больше, чем гонорар за вашу консультацию. Итак, спасибо, что сказали „нет“».

«Не могли бы вы подробнее рассказать о том, почему вы сделали такое предложение?»

«Это была игра. Возможно, даже флирт».

«И все? Если честно, я воспринимаю ваш ответ скептически. Можете ли вы немного углубиться в исследование причин этого?»

«Боже мой, доктор Ялом, вы настойчивы! Ни в одной из ваших книг об этом не говорится. Итак, вы просите углубиться. Возможно, я хотела, чтобы вы узнали, насколько я талантлива. Насколько значима. Возможно, я хотела, чтобы вы восприняли меня серьезно. – Беатрис на минуту задумалась. – Да, признаюсь, я знала, что обсуждение моего предложения каким‐то образом приведет к тому, что я расскажу вам, сколько на самом деле стоят мои картины. Правда в том, что мои картины в свое время очень здорово поддержали нас. Мы с мужем начинали с нуля. Он шел традиционным путем, успешно поднимаясь по карьерной лестнице академического ученого. Не думаю, что Жоао воспринимал мои художественные устремления всерьез, да я и сама иногда не придавала этому значения. Затем меня заметила крупная галерея, и внезапно картины стали продаваться за большие деньги. Успешная персональная выставка позволила нам приобрести этот великолепный дом с видом на закат с одной стороны и зеленые холмы национального парка – с другой».

А! Может быть, это как раз и была та самая недостающая подсказка.

«Беатрис, – сказал я, – посмотрите, какая картина получается. Этот необыкновенный дом, весь ваш элегантный образ жизни – результат вашего таланта и ваших достижений! И теперь я вижу совсем другой сценарий».

«Что вы имеете в виду?»

«Я полагаю, что динамика ваших отношений в семье, должно быть, сильно изменилась, когда вас „открыли“! До этого муж всегда был тем, кто быстро добивался признания, а затем, совершенно неожиданно и внезапно, вы затмили его. Мог ли Жоао почувствовать, что оказался в тени? Возможно, ваш успех лишил его привычной роли в партнерстве? Это может стать серьезным ударом по его самоидентичности, не говоря уже об эго».

Беатрис слушала меня с напряженным вниманием, ее глаза просили меня продолжать, перейти к сути.

«А потом, несколько месяцев назад, ковид изменил все. Искусство отошло на второй план, и в одночасье его работа стала крайне необходимой, имеющей первостепенное значение. Он перестал чувствовать себя на вторых ролях и получил шанс помочь спасти все человечество! Шанс, который, возможно, придаст ему ту значимость, которой вы наслаждались в течение многих лет».

Беатрис не сводила с меня глаз, слегка кивая головой.

«Итак, если все так и обстоит, – продолжил я, – тайна внезапно теряет свою загадочность».

«Это… совсем не то, о чем я думала», – сказала она с глубоким вздохом.

«И для меня – это совсем не то, о чем я думал, – сказал я. – Мне немного… более чем немного… стыдно признаться в моем первоначальном предположении о возможном романе с другой женщиной».

Ее глаза на мгновение широко раскрылись, затем она тихонько засмеялась: «Это был бы интересный поворот!»

«Совершенно очевидно, что я ошибся», – сказал я, ставя это скорее как вопрос, чем утверждение.

«Думаю, да», – сказала она.

«Признаюсь, я вынужден здесь пойти на некий риск. Но у нас всего одна совместная сессия, так что давайте подумаем, что может происходить сейчас. Если моя догадка верна, я полагаю, что Жоао ухватился за уникальную возможность добиться значительного успеха. Какая мотивация заставляет его работать в таком невероятном темпе? Чтобы спасти вас, дочь, всех остальных? Возможно, но и таким образом добиться величия, славы, богатства. И, возможно, самое главное – вашего восхищения».

Пока я говорил, Беатрис не сводила с меня глаз. Немного поразмыслив, она спросила: «Так что же мне делать?»

«Думаю, учиться быть терпеливой».

«Но что мне сделать? Могу ли я поделиться с ним этими мыслями?»

Передо мной снова возникло лицо Мэрилин, и я мысленно вернулся к тому напряженному для нашего брака времени. Ситуация была не идентична, но мы с этим разобрались и научились, извлекая уроки, развивать наши отношения.

«Я советую вам какое‐то время просто побыть с этим новым взглядом на ситуацию. Не нужно ничего предпринимать сразу. И конечно же, вам не нужно с ходу предлагать развод в переполненном ресторане! Может быть, больше поддерживайте мужа, чтобы он не чувствовал, что его винят. И когда вы привыкнете к этому изменению в своем понимании, вам, вероятно, станет легче. Тогда вы сможете поделиться с Жоао своими чувствами и помочь ему рассказать о своих. Если вы сможете сделать это, не принимая его ответы слишком близко к сердцу и не занимая жесткую оборонительную позицию, это поможет. Всегда помогает».

Несколько недель спустя я получил электронное письмо от Беатрис. Наш сеанс полностью изменил ее понимание устремлений своего мужа. И хотя ей было трудно не чувствовать себя виноватой, теперь они могли гораздо свободнее говорить о своих проблемах. Она чувствовала себя сильнее, и мало‐помалу их отношения становились все крепче и одновременно нежнее.

А как же мой эксперимент с самораскрытием, когда я рассказал Беатрис историю наших сложностей с Мэрилин много лет назад? Беседа с Беатрис была насыщенной и многогранной, и эта история из моей жизни была не единственным источником перемен. Но я подозреваю, что она послужила катализатором, ускорившим раскрытие самой Беатрис. Разумеется, это нельзя было называть полноценным клиническим экспериментом и в нем не было полезной контрольной группы. Тем не менее я решил продолжать активно искать возможности, при которых раскрытие большего количества информации о себе могло бы помочь самораскрытию моих пациентов.