В своем коротком электронном письме Маргарет сообщала, что ей шестьдесят пять лет, она учительница математики, живет в Мельбурне, Австралия, страдает от чувства глубокого одиночества и частых приступов паники. Она написала, что с начала пандемии просыпается по ночам от пугающих снов, от которых у нее перехватывает дыхание, и она мечтает, чтобы хоть кто‐нибудь пришел ей на помощь. Но, увы, она была одинока, очень одинока.

«В четырнадцать лет мне поставили диагноз “аутизм”. Так что у меня есть свои лимиты», – заключила она.

Две недели спустя я открыл окошко Zoom и увидел энергичную седовласую женщину, губы которой нервно подергивались.

«Давайте сразу перейдем к делу, Маргарет. Из вашего электронного письма я знаю, что вы одиноки и часто нервничаете. Пожалуйста, расскажите мне подробнее о себе».

«Я даже не знаю, с чего начать. Разговоры – не мой конек. Не умею ни с кем разговаривать. Никогда не умела. Я почти все время провожу в одиночестве».

«Расскажите мне об этом подробнее. Одиночество сейчас довольно распространенное явление, поскольку из‐за ковида мы все замкнуты в своих „коконах“. Это очень странное время».

«У меня все несколько иначе. Я была одинока всю свою жизнь. Одинока с самого первого дня жизни».

«Пожалуйста, продолжайте».

Коротко и безрадостно она рассказала мне о себе. Когда Маргарет сказала, что была одинока с самого первого дня своей жизни, она буквально это имела в виду, поскольку ее мать умерла при родах. Затем, когда Маргарет было пять лет, отец бросил семью, и с тех пор о нем ничего не было слышно. Ее с братом, который был на семь лет старше, воспитывала бабушкой по материнской линии – пожилая женщина, управлявшая домашним хозяйством строго и тихо.

По мере рассказа Маргарет я поражался степени ее изоляции: сначала в детстве, затем в подростковом возрасте и далее – когда она стала взрослой и одинокой. Она ни разу не упомянула о друзьях или каких‐то иных важных отношениях в ее жизни. Пока она говорила, в моем сознании непрошено возникали безрадостные образы: пустые коридоры, школьные комнаты, заброшенные летом, пляжные курорты в сером зимнем свете.

Я продолжал расспросы, надеясь, что всплывет хоть кто‐то, кто проявлял заботу по отношению к ней.

«С кем вы ближе всего сейчас, Маргарет?» – спросил я. Этот вопрос в психотерапии почти всегда открывает новые двери, побуждая людей мыслить шире и переключить внимание на более широкую сеть своих взаимоотношений. Но она говорила только об одном важном человеке в своей жизни – о своем брате, преподавателе французского языка. Он был холост и жил в другом городе, в нескольких сотнях километров от нее. Они не встречались лично более десяти лет, но регулярно разговаривали по телефону – раз в неделю ровно по десять минут.

«Почему именно десять минут?»

«Десять минут – это правильно», – сказала она.

«Ни больше ни меньше?»

«Верно».

«И почему?»

Она сделала жест рукой, как бы говоря, что это было каким‐то образом предопределено и такое ограничение не подлежит сомнению. Затем она рассказала мне, что до выхода на пенсию год назад сама зарабатывала на жизнь преподаванием математики. Она всегда жила одна. Маргарет слушала свою коллекцию альбомов классической музыки и часами тщательно готовила блюда для своих трапез. Тут я заметил, что, когда она довольно подробно описывала, как тщательно готовит еду и составляет меню, на ее лице появилась мимолетная улыбка: детали блюд явно были важны для нее.

Я спросил, когда она в последний раз делила трапезу с другим человеком. Маргарет не могла вспомнить. Возможно, несколько лет назад. Когда она рассказывала подробности своей прошлой и нынешней жизни, мне стало не по себе. Маргарет заплакала; ее слезы лились ручьем, когда она описывала свою жизнь, лишенную каких‐либо значимых отношений. Ее одиночество было настолько тотальным, что это даже несколько выбило меня из собственной привычной позиции, когда я могу глубоко сочувствовать переживаниям пациентов, но в целом остаюсь спокойным и могу оставаться полезным. Я почувствовал, что мое равновесие пошатнулось, отголоски собственного ужасно одинокого детства начинали бродить во мне. Мне хотелось успокоить ее, тем самым одновременно сдержав свой собственный дискомфорт, но на ум не приходило ничего полезного – ни проницательного рефрейминга, ни ловкого изменения восприятия ею ситуации, чтобы как‐то улучшить самоощущение. Все, что я смог выдавить, – это сочувственные слова поддержки: «М-м‐м, да, это действительно очень тяжело» и «Я могу только представить ваш страх».

Затем она рассказала мне, что недавно отправила эссе для сборника рассказов об опыте детей, которые выросли, чувствуя себя непохожими на сверстников, но так и не получила ответа. Возможно, это могло стать связующим звеном в нашем взаимодействии!

«Ох, я понимаю, как это, должно быть, больно, Маргарет. Как коллега‐писатель, получивший немало отказов, я могу понять вашу боль».

После недолгого молчания она глубоко вздохнула и сказала: «Мое эссе короткое, всего тысяча триста слов. Примерно. Я сомневаюсь, что кто‐нибудь еще в мире когда‐нибудь прочтет это. Я… я… хотела бы спросить: могу ли я прочитать его вам вслух?»

«Разумеется. Я с радостью послушаю».

Она расплылась в искренней улыбке и начала читать. Это было хорошо написанное, душераздирающее эссе о ее чувстве отчужденности в начальной школе и многочисленных неудачных попытках подружиться с другими детьми. Я внимательно слушал и делал кое‐какие заметки. Это заняло около пятнадцати минут – больше, чем я ожидал, – но я чувствовал, что она рада моему вниманию.

Когда она закончила, я отметил, что как коллега‐писатель восхищаюсь ее превосходной прозой, и попросил еще раз прочитать несколько предложений, которые меня особенно тронули. Я заметил, что у нас с ней есть несколько общих черт: «Мы с вами истинные читатели, мы обожаем прекрасную литературу, и нам обоим доставляет огромное удовольствие создавать хорошо продуманные, убедительные предложения».

Она сказала что‐то, что я с трудом расслышал, но, по‐моему, это было: «Спасибо, что послушали». Она улыбалась и смотрела прямо в камеру. На краткий миг мы почувствовали связь, резонируя вместе здесь и сейчас в пространстве, созданном ее прозой. Прекрасный момент. Затем на ее лице промелькнуло сомнение, и она опустила взгляд. Я почувствовал, как близость рушится, а расстояние увеличивается. Мне нужно было удержать эту связь, прежде чем между нами разверзнется бездна, и я протянул руку через рождавшуюся пропасть, сказав: «Маргарет, я хочу сказать вам еще кое‐что. Я действительно чувствую ваше одиночество, прямо сейчас. Дело не только в пандемии, хотя и из‐за нее я оказался заперт в своем доме. Это еще более глубокая изоляция, вызванная смертью моей жены, случившейся несколько месяцев назад. Мы с ней познакомились, когда нам было по четырнадцать, так что всю свою взрослую жизнь я никогда не был по‐настоящему одинок. Но у меня было ужасно одинокое детство, и я всегда считал, что она спасла меня. И прямо сейчас я думаю, что могу разделить ваше чувство изоляции. На самом деле я подозреваю, что здесь вы можете многому меня научить».

До этого момента я вовсе не думал делиться этой очень личной информацией. О смерти Мэрилин упоминалось на нескольких недавних консультациях, но всегда об этом говорили пациенты, которые читали ее некролог в газете или каком‐нибудь журнале и хотели выразить мне свои соболезнования. Это было впервые, когда я сам признался в этом, и, надо сказать, не без сомнений. Но я посчитал, что Маргарет будет полезно это услышать. В попытке нас сблизить я бросил на кон свою уязвимость.

Мое откровение явно ошеломило ее, сбило с толку. Несколько мгновений она колебалась, затем открыла рот, чтобы заговорить, но не смогла вымолвить ни слова. Наконец она сказала: «Извините, мне так жаль… – затем продолжила: – Мой брат звонит, но мы почти не разговариваем. Я думаю, он…»

«Маргарет, позвольте мне спросить вас кое о чем. – Я почувствовал, что она отдаляется, и постарался прервать это, возвращая ее внимание к тому, что происходит здесь и сейчас. – Что вы почувствовали, когда я рассказал вам о том, что потерял жену? Какие эмоции или мысли это вызвало в вас?»

«Э-э‐э, никто никогда не говорил мне ничего подобного, чего‐то такого, такого… Я не знаю… такого личного. Между нами возникла связь. И затем… Я не смогла вам ответить… Я не знала, что сказать».

«Попытайтесь вспомнить, что приходило вам в голову, когда вы думали о том, что сказать».

«Э-э‐э… страх. По большей части страх. Я чувствовала, что от меня чего‐то ждут – чего‐то, к чему я не была готова. Вы даже сказали, что вы можете поучиться у меня».

«Да. И что?»

«Я чувствовала себя… э‐э‐э… пустой. В конце концов, я страдаю аутизмом. Что я могу вам предложить?»

«Маргарет, вы слишком строги к себе. Мне очень жаль, что наше совместное времяпрепровождение подходит к концу, но, прежде чем мы закончим, у меня есть один важный вопрос. Что вы думаете о том, как проходит наша с вами сегодняшняя встреча?»

Маргарет посмотрела на меня немного недоуменно.

«Скажите мне, – спросил я, – как вы думаете, эту нашу встречу можно назвать близкой и сердечной?»

Она энергично кивнула: «Безусловно».

«И как ощущались эти близость и сердечность – хорошо?»

«Да. О, да».

«Я полностью согласен, Маргарет. Я чувствую то же самое. Я очень сильно это ощущаю».

«Спасибо».

«Что вы. Это я вас должен благодарить, Маргарет. Чтобы создать такую атмосферу, нужны двое».

Она вдруг начала громко рыдать. Я дал ей несколько мгновений на это, а затем сказал: «Я очень тронут вашей реакцией. Важно не только переживать, но и выражать свои чувства. И вы способны на это гораздо больше, чем думаете».

«Аутисты не склонны к близкому контакту».

«Не скажу по поводу аутистов, но я только что узнал, как общается Маргарет, и я считаю, что вы недооцениваете себя».

Она продолжала плакать.

«Я боюсь, что навсегда останусь одинокой».

«В моей области, Маргарет, мы называем подобные идеи „самоисполняющимся пророчеством“. Другими словами, вы играете определенную роль в том, что происходит с вашими отношениями. Если бы мне пришлось выбрать что‐то особенное из нашего сегодняшнего разговора, то я бы сказал, что у нас с вами было настоящее взаимодействие. И я надеюсь, что вы запомните это. Верно?»

Она энергично закивала головой, вытирая слезы.

«Маргарет, для того чтобы возник контакт, нужны двое. И вам это сегодня со мной удалось».

В конце сеанса я предложил ей найти местную группу поддержки для людей с аутизмом. Я также подумал, что ей пойдет на пользу индивидуальная терапия, и дал ей контакты прекрасного психотерапевта, которого знал в Мельбурне.

—

Несколько недель спустя я связался с этой коллегой и узнал, что Маргарет так и не проявилась. Обеспокоенный, я отправил Маргарет электронное письмо, в котором еще раз предложил ей обратиться к этому психотерапевту.

Днем позже Маргарет прислала длинное письмо, в котором говорилось, что в данный момент она не считает терапию необходимой. Ее заключительными словами были:

Я была особенно тронута Вашей реакцией на мое эссе. То, что Вы выслушали меня, и то, что оно Вам понравилось, много для меня значило. И после нашей беседы я почувствовала, что у меня все не так уж и плохо. Мне удалось получить от нашей сессии то, что хотелось. На самом деле я получила даже больше: возросло чувство собственного достоинства и уверенности в себе. На данный момент мне этого достаточно.

В последующие недели я много думал о Маргарет. Ее состояние крайнего одиночества преследовало меня и при этом стало служить своеобразной лакмусовой бумажкой собственной жалости к себе в те моменты, когда я чувствовал себя безмерно одиноким. Даже без Мэрилин и в разгар эпидемии ковида у меня были дети, которые навещали меня, ежедневные сеансы с пациентами и замечательный молодой человек Джо, который недавно переехал в мой дом, чтобы помогать в уходе за мной. Возможно, мое положение и не было таким уж плохим. Я знал, что не смог бы вынести той чудовищной изоляции, в которой жила Маргарет, но подозреваю, что виды и степени взаимодействий и связей, к которым каждый из нас стремится, довольно сильно разнятся. Если разовая встреча со мной показалась Маргарет близким и достаточным взаимодействием, то кто я такой, чтобы возражать?

Иногда я представлял, какой могла быть ее работа с психотерапевтом, на что это могло быть похоже. Я также представлял, как она общается с другими людьми в реальной жизни: например, в группе поддержки людей с расстройствами аутистического спектра или, возможно, во время случайных встреч в отделе классической музыки местного музыкального магазина. В конце концов я написал этот рассказ и отправил ей с просьбой разрешить его публикацию. Ответа я не получил. Я уже совсем отказался от идеи включить его в книгу, когда два года спустя неожиданно пришло электронное письмо. Она дала разрешение на публикацию рассказа, но попросила включить в него следующий заключительный пассаж:

После моей разовой сессии с доктором Яломом моя жизнь и ее уклад значительно изменились. В 2022 году, спустя более трех десятилетий, я вернулась к христианской вере, которую приняла когда‐то в возрасте 19 лет.

Это означает, что я приняла Христа как Мессию, Господа и Спасителя; «…но я поставил себе за правило не думать о том, что осталось позади, а стремиться изо всех сил к тому, что впереди». – Послание к Филиппийцам 3:13.

Я никогда в точности не узнаю, как изменилась жизнь Маргарет, но сейчас я представляю, как она общается с кем‐то на церковном мероприятии. Я далек от религии, но ценю многое из того, что религия может предложить, особенно общинность и принятие, что для Маргарет может оказаться весьма полезным.